14.06.2015

Заза Датишвили. Рассказы.

Заза Датишвили по профессии врач. Автор нескольких десятков рассказов, пьес, романов. «Cheese Party» (сборник рассказов /“Diogene”.Тбилиси/, 2009г.), «Случайные встречи» (роман /«Siesta». Тбилиси/, 2010г.), «Близорукие звезд не видят» (роман /«LEM». Алматы 2013, 2014г.г./).
Несколько рассказов опубликовано в русской и грузинской периодике.

Рассказы

Где-то не к месту запел сверчок…

Всадник с трудом выбрался из стремнины. Он еле держался в седле, и если б не природная сноровка, да и навык отменного наездника-джигита, давно бы свалился в низкую, душистую траву, растущую на крутом склоне. Уставший конь тяжело дышал и фыркал, беспокойно косясь назад.

Срывая шаг, конь напряженными рывками поднялся на пригорок и, воспользовавшись слабостью хозяина, попридержался, дав себе редкую возможность перевести дух. По левую руку обозначился контур снежных круч, предвещая близкое утро. Борясь со слабостью, всадник выпрямился в седле, подставив лоб утреннему ветерку, и так глубоко и протяжно выдохнул-простонал, что видно было: не от раны шел этот стон и не от боли, а от какой-то неодолимой печали, рвущейся наружу из глубин изможденного тела… От этого звука по крупу лошади прошла мелкая, паническая судорога. Всадник потуже затянул тесьму на окровавленной культи и поправил, завернутую в черную бурку, странную ношу, перекинутую через коня. Тревожно фыркнув еще раз, конь нервно переступил задними ногами, и почувствовав легкое давление коленом, осторожно продолжил путь.

С этого перевала начиналась чужая сторона. Узкая тропа, протоптанная животными и человеком, спускалась вниз. Петляя и теряясь местами, она протискивалась сквозь нагромождения больших, темно-синих валунов, огибала древнюю сторожевую башню, потом – спускаясь – пересекала обширные луга, шла вдоль жидкого березняка, и заканчивалась недалеко от обрыва – у тушинского села, приткнувшегося к скале, как шлепок огромного пчелиного улея.

Через час показалось и само село, теряющееся в предрассветной мгле. До него было еще далеко, и всадник лишь мельком глянул в ту сторону, но острый глаз все же заметил непривычную суету. Мелькали факелы, до слуха долетали приглушенные крики… Он хорошо знал причину этой суеты, страшился ее и отгонял, как нереальный, ночной кошмар, но как бы ему ни хотелось, отменить случившееся не мог – даже призвав Аллаха… или Шайтана… Застонав еще раз, он повел рукой по бурке и бессильно опустил голову на грудь, дав лошади тихо следовать дальше…

Вскоре всадник добрался до первых домов. В загоне для скота, чуть поодаль, поднялся неистовый лай пастушьих волкодавов, жаждущих разорвать обладателя чужого запаха. Они были заперты до выгона скота, от греха подальше, чтобы ненароком не загрызли женщину или ребенка. Спешившись, не обращая внимания на лай, всадник еще раз поправил ношу. Взяв коня за повод, он начал медленно, щадя силы, подниматься к дому Луарсаба. Вид окровавленного чужака с обрубком кисти был так страшен и неестественен в это тревожное утро, что никто из встречных не решался с ним заговорить. Женщины спешили укрыться в саклях, наблюдая из щелей за его продвижением. Мужчины, хмуро сновавшие по селу, вздрагивали от неожиданности и, резко осадив лошадей, провожали подозрительным, злым взглядом взявшегося откуда-то лезгина, теряясь в догадках. Появление в грузинском селе одинокого чужака – с той стороны перевала, было большой редкостью. На такое мог решиться только очень храбрый или безрассудный человек: частые набеги лезгин, угон скота и похищения людей, казалось, не оставляли иных путей общения с ними, кроме мелких и крупных кровавых стычек, охоты друг на друга и взаимного недоверия. Да и под разными богами ходили…

И все же они были во многом схожи, эти затерянные среди скал гордые люди, живущие по разные стороны хребта. Жизнь в одинаковых, суровых условиях вылепила из них одинаково же безрассудных и бесшабашных, смелых, лихих и выносливых воинов, умеющих не только постоять за себя, не прощая обиды, но и ценивших достойного врага, храбрость, честь и верность данному слову… Зря, без надобности на смерть не обрекали, даже сторонились друг друга, а встретившись, вели себя так, как положено диким рыцарям, следующим канонам горского этикета.

На исходе короткого лета, по уговору старейшин, наступали редкие дни перемирия. Тогда для мена лезгины и тушинцы собирались в условленном месте, на перевале – у водораздела. Отсюда текли прозрачные и стремительные, полные форели реки. Одни устремлялись на север, другие – на юг. Текли, набираясь по пути мощи, голосистости и беспощадности…
Каждая сторона, торгуясь, предлагала свое: вышивку и нить, ковры и чеканную посуду, оружие, соль, кусковый сахар… Иногда, правда очень редко, между этими людьми возникало нечто похожее на дружбу, означающую пощаду и кое-какую помощь – в случае очередной стычки, или – при поиске пропавшего человека.

Именно на такой ярмарке увидел Самур, первый парень аула Цыхалах, дочь старосты тушинцев, Луарсаба. Увидел и в одно мгновение почувствовал, как без Мариам все вокруг теряло краски. Жизнь виделась серой и однообразной, как сквозь закопченное стекло. Налетев горячим вихрем, любовь взорвала его ладное тело, обрекая на нестерпимую, сладкую тоску. Гарцуя поодаль, Самур тайком наблюдал за Мариам. Та вместе с подругами примеряла ткань и волновала лезгина все сильней и сильней. В какой-то миг она почувствовала его взгляд. Смутившись, Мариам бросила хмурый ответ и поспешила к своим…

…Вернувшись домой, Самур угрюмо расседлал коня и не притронувшись к еде, завалился на тахту. Мать молча убрала ужин, села у очага и начала вязать, изредка поглядывая на сына. Она тоже была грузинкой. Исабек, отец Самура, похитил ее два десятка с лишним лет назад. Три дня скрывался Исабек от погони, в перестрелке потерял коня, но сумел добраться до Цыхалаха вместе с горячей, зареванной грузинкой. Но недолго горевала девушка Лела, превращенная в Лекию: пообвыкнув, она смирилась с судьбой, полюбив гордого красавца-мужа. Родив первенца, Лекия пела ему грузинскую колыбельную, учила говорить по-грузински и рассказывала чудные истории про изумрудную долину далеко от аула – в двух днях конного пути… Так бы и текла жизнь, если б во время очередного набега пуля грузина не нашла Исабека. Самуру тогда шел двенадцатый. Он вызвался идти вместе с другими лезгинами, чтобы забрать тело отца. Тогда он поклялся отомстить за его смерть…

Повзрослев, Самур стал гордостью аула. Лучшего джигита не знала северная сторона Кавказа. Его рассудительность и справедливость были так хорошо известны, что с ним советовались даже лезгины гораздо старше его.
Теперь же он, сумрачный, лежал на тахте и вспоминал Мариям, предаваясь невеселым мыслям. Знал Самур, что по-доброму никто ему, иноверцу, девушку не отдаст. Оставалось только одно – похитить ее, как когда-то сделал его отец… Найдя решение, он повеселел.
– Мать, – позвал тихо. – Хочу сказать что-то…

…Целый месяц караулил Самур свою возлюбленную. Исхудавший и одичавший, хоронясь от тушинцев, все ждал случая, и наконец, он представился: вчера, под вечер, Мариам пошла к роднику одна. Наполнив маленький кувшин, она поставила его на сланцевую ступеньку и начала умывать лицо. Самур смотрел на нее и не верил своему счастью. Он подался вперед, сделав шаг.
Какая-та птица, испугавшись, вспорхнула, метнувшись в глубину леса. Девушка резко выпрямилась и прислушалась.
Самур вышел из кустов орешника, перекрыв тропу.
– Не бойся, – сказал и подошел ближе к затрепетавшей от страха девушке. – Не бойся…
У Самура от волнения срывался голос.
– Аллах свидетель, ничего, кроме добра, тебе не желаю. Поезжай со мной, порадуй мою мать и будь моей женой…

Мариам метнулась в сторону, но Самур схватил ее за руку, безотчетно повторяя: «Не бойся! Не бойся, жизнь моя!»
Девушка боролась неистово. Бледная и неодолимая, била и царапала ему лицо, пытаясь вырваться. Самур не хотел делать ей больно, и в какое-то мгновение он вздрогнул. Показалось – еще миг, и он сдастся, Мариам вырвется и улетит навсегда, лишив его счастья. Эта мысль показалась ему чудовищно несправедливой и противоестественной, что придала решительность, даже злость. Он схватил девушку покрепче и, подняв вверх, повернулся к лесу. От напряжения и испуга девушка потеряла сознание, обвиснув на его руках. От борьбы платок сорвался, и лицо лезгина обожгли золотистые локоны с легким запахом дыма и мяты.

– Не бойся, не бойся, мечта моя, – потеряв голову, шептал Самур снова и снова. Добравшись до коня, привязанного внедалеке, он завернул беспамятную девушку в черную бурку. Взлетев в седло с легкостью тигра, поднял и ее. «Геть!» – просвистел пересохшими губами лезгин, и резким толчком дал понять коню, что теперь надо было мчаться домой во всю прыть… Только Самур мог скакать в полутьме по горным тропам. Только его верный конь мог не споткнуться на коварных спусках и изгибах. Только большая любовь могла гнать его к родительскому дому без остановки…
…Поздно вечером, когда уже совсем стемнело, Самур добрался до аула. Лезгины уже спали. Только привычно лаяли собаки, подбадривая друг друга. В доме Самура горел свет. Лекия ждала своего сына.

Подлетев к плоской кровле отчего дома, Самур резко осадил коня.
– Выходи, свекровь! – крикнул весело и спрыгнул на землю. – Принимай невестку, мою Мариам!
Улыбнувшись, Самур посмотрел на звезды, сулящие долгое счастье и, сорвав папаху, вытер вспотевший лоб.
Поспешно вышла мать, в волнении прикрывая рот ладонью, постояла малость, потом молча подошла и обняла сына.
– Вот… – довольно сказал Самур и спустил с коня дорогую ношу. – Теперь это твой дом, Мариам…
Развернувшись, черная бурка осела на землю. Мариам все еще была без сознания.
Мать заохала-засуетилась.
У Самура неприятно кольнуло сердце. Подхватив могучими руками девушку, торопливо внес ее внутрь дома и положил на широкую тахту.
– Воды! Воды неси, мать! – закричал обреченно и стал водить ладонью по щекам Мариам. – О Аллах!.. Мариам! Очнись! Мариам!

Лекия принесла воду и обмыла девушке лицо, энергично провела влажной рукой по шее, стала тереть мочки, но все было напрасно. Мраморное лицо не оживало. Открытые глаза широкими зрачками неотрывно и удивленно смотрели на Самура, как бы укоряя за содеянное. Лекия с рыданием и громкими причитаниями отошла назад. С дребезжанием упал медный кувшин. Самур так и застыл на коленях, все еще не веря в случившееся, а осознав, испустил утробный, жуткий рык смертельно раненного льва. Он вскочил и стал метаться по комнате, пытаясь выплеснуть всю боль, дать выход отчаянию и чувству утраты, разрывающему грудь…

Зарычав, Самур вырвался на улицу. Там уже собирались встревоженные шумом и плачем соседи. При виде Самура расступились. Лезгин обжег всех невидящим, сумасшедшим взглядом, шатаясь подошел к угловому столбу и приложил горячий лоб, застыв надолго. Потом, словно очнувшись, сорвал с гвоздя кожаную тесьму и накрепко, со злостью и остервенением стал наматывать на запястье.
– Самур! Не надо! – тревожно и робко позвали из толпы, но не решились приблизиться.
Лезгины хорошо знали этот страшный способ самосуда. Всякий джигит, уважающий себя и адат, был волен пройти через Это, пройти, чтобы искупить хотя бы малую часть вины, отдав в жертву часть самого себя.

– Й-и-ех! – глухо зарычал Самур, приложив руку к столбу. – Й-и-ех!..
Одним решительным взмахом кинжала лезгин отрубил себе кисть. Боли не чувствовал, только онемение прошло по потерянным пальцам. Задергался и зачесался кончик отсутствующего мизинца…
– Коня! – услышал он чей-то дикий хрип, прежде чем понял, что это был его собственный голос…

***

Луарсаб провел дрожащими пальцами по локонам любимой дочери. Как ни старался не поддаться горю, все же не удержался, задергав плечами в беззвучном рыдании. Выплакав, все же взял себя в руки, вытер глаза и, тяжело повернувшись, вышел, непривычно волоча ноги. Перед саклей, в окружении нескольких хмурых тушинцев, стоял еле держащийся на ногах лезгин. При виде хозяина дома Самур упал на колени, опустив голову. Луарсаб подошел и стал молча разглядывать.
– Я знаю тебя, – хрипло произнесли, наконец, непослушные губы.
Он даже удивился, что они могут еще говорить, когда Мариам, его любимая дочь, там… бездыханно и бесчувственно… лежит на тахте, разрывая отцу сердце…
– Я тебя знаю, – повторил Луарсаб. – Ты Самур, сын Исабека. Так ли?
Самур молча кивнул, кренясь набок.

– Дайте ему воды! – тихо приказал Луарсаб.
Один из тушинцев послушно протянул кувшин лезгину и снова вернулся на шаг назад.
Самур стал пить жадно, большими глотками. Вода лилась на окровавленную черкеску, стекая вниз розовыми ручейками. Закончив пить, он отставил кувшин и снова застыл.
– Твой отец, хоть и был врагом, но жил достойно. И умер так же… И зачем ты взял на себя такой груз – нести отцу мертвую дочь?
– Потому… – Самур старался держаться. – Потому, что я любил ее.. И сейчас люблю…
Луарсаб стоял в задумчивости.
– Не ты ли виновен в ее смерти?
– Я… – сумел выдавить Самур. – Видит Аллах, ничего, кроме счастья, ей не желал. Задохнулась она… Случайно…
Тушинцы подались вперед, схватившись за кинжалы, но Луарсаб властным жестом заставил их остановиться.
– Ты хочешь оправдаться?

– Нет, Луарсаб. Я хочу быть честным перед ней и перед тобой… Я смерти хочу! Возьми мою жизнь за жизнь Мариам! Убей меня – убийцу твоей дочери!
Впервые посмел Самур взглянуть в глаза отцу Мариам. Лишь на миг, чтобы не выдержав, снова опустить к земле.
– Прикажи, Луарсаб, и мы возьмем кровь за твою дочь! – попросил молодой тушинец, дрожа от ярости.

– Не жить этой собаке! – добавил другой.
Луарсаб снова остановил их. Рука, задрожав, медленно приподнялась к рукоятке, но после небольшого замешательства вновь опустилась. Так и стояли долго, дав волю горю – царапать и рвать сердца на куски.
– Это ты… сам? – указал Луарсаб на обрубок кисти.
Самур снова кивнул.
Луарсаб задумался, хмуро сдвинув брови.
– Значит, за смертью ты пришел? – спросил наконец.
Лезгин не ответил.
– Не из робкого ты десятка, видать, – проговорил Луарсаб, не глядя на Самура. – Как твой отец… Остался бы в живых, если б не вернулся за раненым товарищем…
– Убей меня, Луарсаб… – повторил слабеющим голосом Самур. Меньше всего он хотел потерять сознание.

Луарсаб тяжело вздохнул, горестно опустив голову.
– Ты уже убил себя, лезгин… – сказал глухо. – Ты свою любовь собственной же рукой задушил. Разве может быть большего наказания?
Луарсаб снова замолчал. Молчали и тушинцы. В этой гнетущей тишине слышен был вой женщин изнутри сакли.
– Да и… Грехом на грех не хочу осквернить память мой дочери…
Луарсаб посмотрел на высокие кручи, как бы ища поддержки. Одинокая слеза, предательски покинув дом, покатилась по небритой щеке.
– Может, это ответ Всевышнего… За то, что тогда, двадцать пять лет назад, моя пуля настигла твоего отца, Исабека…

Холод нетающего ледника прожег спину Самура, мгновенно приведя в чувство! Всю жизнь он страдал оттого, что не мог отомстить убийце своего отца, всю жизнь мечтал взять кровь, и вот: оказывается, он исполнил свою клятву! Но как! О Аллах! Вместо радости, он, теряя сознание, стоял на коленях перед отцом убитой им девушки, умоляя убить и его! Любовь к Мариам и настигшая беда все поменяли, делая из него послушного и безутешного раба – вместо мстительного и торжествующего врага!
– Смерть для тебя будет избавлением, Исабеков сын, Самур… – медленно произнес Луарсаб. – Иди со своим богом… Иди и носи этот груз по жизни, пока хватит сил…

– Тогда, – вскинул красные глаза Самур, – оставь меня слугой, рабом, Луарсаб! – он прижал к груди кровавый обрубок. – Дозволь быть ближе к могиле моей Мариам!..
– Слугой, говоришь? – переспросил дрожью в голосе Луарсаб. – Слугой? – он застонал. – Чтобы каждый день видел я, как приносишь мне в дом бездыханное тело моей дочери?!
Он отвернулся, решив уйти. Потом, как будто вспомнив что-то, вновь обернулся к Самуру:
– Любовь – великая сила. Только ненависть может с ней сравниться. И то, и другое заставляют совершать поступки, где все перемешано: и хорошее, и плохое. Иди, Самур…

***

Его оставили на окраине села, совсем недалеко от того места, где он похищал Мариам. Молодые тушинцы скрипели зубами, горюя, что не могут нарушить приказ Луарсаба и прикончить ненавистного лезгина. Тычками нагаек доволокли Самура до околицы, посадили на коня и, плюнув напоследок, удалились.
Долго стоял конь, ожидая приказа хозяина. Вдалеке, в загоне для скота, снова залились волкодавы.
Самур, подняв голову, выпрямился в седле и прислушался.
– Разве в раю не исполнится то, что осталось несбыточным в этой жизни?! – прошептал он.

…Сойдя с коня у загона, он провел здоровой рукой по вспотевшему крупу лошади.
– Прощай, Казбек, – Самур приложил бледный лоб к пульсирующей шее друга, отчего по ней снова прошла нервная судорога. – Изменяю я тебе… раз решил покинуть… Пусть другой джигит тебя оседлает, удачливее меня…
Шатаясь, Самур пошел к изгороди, решительно открыл ворота и шагнул навстречу неистовствующим псам…

***

Через час пастухи нашли то, что осталось от Самура. Конь яростно ржал и не подпускал к себе, но и не отходил от того места, где последний раз видел своего хозяина.
О случившемся рассказали Луарсабу. Он уронил голову на грудь, делаясь еще чернее и мрачнее.
– Пусть оплакивают лезгина… – заговорил после длинной паузы. – Он того заслужил… И… Похороните по-людски… Так, чтобы… недалеко от могилы моей Мариам покоился…
Он снова застыл.
– А с конем как? – робко спросил тушинец, переминаясь.

Луарсаб долго не отвечал.
– А с конем как? – решились переспросить. – А, Луарсаб?
– Убейте коня! – прохрипел, наконец, староста, не сопротивляясь слезам. – Застрелите его… Он принадлежал такому парню, что будет нечестно, если кто-нибудь другой его оседлает…
Горестно простонав, он снова опустил голову, отдавшись безрадостному течению жизни.
Где-то не к месту запел сверчок…

Поединок

На первый взгляд, рана казалась пустяковой. Маленькая, аккуратная дырочка рядом с левым соском почти не кровила. Только смертельная бледность и упавшее в пропасть беспамятства кровяное давление подсказывали, что все гораздо серьезнее.
Еще повезло, что, несмотря на поздний час, бригада была на месте: только что закончили сложную операцию. В конце коридора, в святая святых хирургов, куда заходить простому смертному – как в церкви за амвон – было строго запрещено, стояла привычная, но неторопливая, послеоперационная суета. Все еще пищал монитор. Медсестры звенели биксами и убирали блестящий инструмент, разложенный на стерильном «прилавке». Санитарки прикатили каталку. Ассистент накладывал последний шов.

– Дыши-дыши, дорогой, – приговаривал без эмоций анестезиолог и ерзал на стуле, стараясь вернуть чувствительность онемевшей заднице. Убедившись, что больной задышал, он отключил аппаратуру и стал удалять наркозную трубку. Вытаскивая бесконечно длинный бинт из горла пациента, он смахивал на ловкого факира, уставшего удивлять народ…
Было предвкушение долгожданного отдыха.
Главный хирург райбольницы бросил в корзину перчатки и жеваный зеленый халат.
– Спасибо, ребятки, – кивнул всем. – Сергей, как кончишь, зайди ко мне. Напишем протокол сегодня же, мало ли что…

– Хорошо, Борис Алексеевич, – не поднимая головы, пробубнил через маску ассистент.
Выходя из операционной в «предбанник», главный хирург мельком глянул в зеркало на свое отражение. Вид у него был уставший и потрепанный. Глаза ввалились и почернели, но главное – в них зажила вечная тревога. Работать приходилось много, а годы были уже не молодые… Раньше, бывало, сутками мог стоять у операционного стола, дежурил без устали, но в последнее время начал сдавать… «Год за три, как в Арктике» – шутил он, борясь с вечным напряжением стопкой-другой коньяка, как это делали многие из его коллег…

…После операции его всегда поджидали у ординаторской. Разный был это народ, но обычно – притихший и робкий, благоговейно взглядывающий, понимающий, что этот сутулый, чуть обрюзгший человек с мешками под глазами, сейчас – Бог! Он – вершитель судьбы того, кого они любят и за кого болеют! Он был незаменим на ближайшие четыреста километров, и эта незаменимость изнашивала его…
Главный хирург вел бесконечную войну со смертью, даже вступал с ней в молчаливый спор. Может, это была и не смерть вовсе, а изнанка его самого, Нечто, использующее его слабости, сомнения, страх совершить ошибку, его болячки, наконец…
Но он всегда был начеку.
«А вот возьму, и устрою тебе несостоятельность швов! – ехидничала Смерть. – Разойдутся кишки-то твои…»

«А я шов Альберта наложу, – отвечал он, и пробовал кеткутовую нить на разрыв. – Как кончу – проверю, не протекает ли. Ты меня на ошибку не лови, не на того напала…»
«Ты нарушаешь незыблемость законов бытия! – ныла Смерть возле уха. – У нас все расписано! Мы заранее знаем – кому что уготовано, а ты вносишь сумятицу! Этому старику умереть надо в этом месяце! И никаких гвоздей! Сердце у него никудышное!»
– Володя, смотри за сердцем! – парируя, обращался хирург к анеестезиологу. – Дотяни уж, прошу, полчаса осталось…
– Пока держимся, Борис Алексеевич… – отвечал тот. – Штатно идем, гликозид капаем, давление в норме…
С таким соперником победы давались тяжело. Смерть все-таки умудрялась иногда выигрывать.

«А ты как думал! – замечала та самодовольно. – Зря, что ли, на этом свете разлитой перитонит или там сепсис существуют?!»
Тогда предательски обострялась мерцательная аритмия, и слова, сказанные родным умершего, были скупыми и горькими… Главный хирург всегда винил себя, не сопротивляясь боли. Замыкаясь, он ходил хмурый и немногословный и с особой тшательностью готовился к следующему поединку со Смертью.
В минуты побед главный хирург расцветал. Из его кабинета раздавался громкий смех. Он любил делиться радостью со всеми, становясь шумным и веселым гулякой.
– За всех, кого мы любим! – предлагал любимый тост за скорым застольем в ординаторской.

– И за тех, кто нас любит, Борис Алексеевич! – жеманно добавляла Клава, сестра-анестезистка, и тянулась стопкой.
Тогда куда-то пропадала не только Смерть, но и мерцательная аритмия.
Ради торжества этих маленьких и больших побед он и жил…
…На этот раз тоже ждали у ординаторской. Оказалось – сын и сноха больного. Сказав им ободряющие слова, он зашел в свой кабинет, устало опустил грузное тело в потрепанное, жесткое кресло и косо взглянул на холодильник. Стопка коньяка и сигарета были обязательными после операции…
Он включил сотовый и только потянулся к пепельнице, как раздался звонок.
Главный хирург боялся этих звонков. За ними часто скрывалась чья-та тревога или беда, требующая его непременного участия.
Предчувствие не обмануло.

– Боря! – завизжал женский голос. – Боря! – повторил в рыданиях. – Горе-то какое, господи-и!
– Кто это! – он привстал и почувствовал, как по затылку прошел холод. – Говори спокойнее!
– Да я это, Ольга! – с надрывом ответила та, не переставая рыдать. – Убили Сашку-то нашего!..

Теперь холод сковал все тело.
– Как… – еле промямлил и осел в кресло, безвольно уронив руки. – Как…
В трубке еще что-то верещали, но он уже не слышал.
Заныло сердце.
Зашел ассистент. Сразу понял – что-то не так.
– Шеф, что с вами? – спросил озобоченно. – Опять сердце прихватило?
– Сашку моего убили, Сережа… – не поворачиваясь прошептал онемевшими губами главный хирург.
– Как?! – переменился в лице ассистент.
Услышав какие-то звуки, доносящиеся из неотключенного телефона, он бережно взял сотовый из его рук.

Там уже кричал чей-то мужской голос.
– Алло… – решил разобраться ассистент. – Алло… Это не Боря, это Сергей… Ага! – взволнованно закивал, покрываясь румянцем. – Сейчас же скажу! Борис Алексеевич! – отнял от уха сотовый. – Шеф! Везут его! Еще живой, оказывается! Прямо в операционную внесите! – крикнул в телефон. – Мы ждем!
Бросив сотовый на стол, он выбежал в коридор, напугав проходившую мимо, постовую сестру.

– Надя! – схватил ее за руку. – Беги в послеоперационную. Скажи Володе, пусть готовится, будет срочная операция! Потом зайди в блок, девчонкам тоже передай, они еще там! Потом вернись и жди: как привезут раненого, сразу в блок кати! Бегом, давай!
Из кабинета вышел главный хирург. Оба стремительно направились в конец коридора. Из послеоперационной выбежал анестезиолог.
– Что случилось?
– Сашку ранили, – на ходу бросил ассистент и кивком указал. – Его брата…
– Е-мое! Что хоть сказали-то, куда ранение?
– Сказали – в сердце, – запыхаясь, ответил ассистент.
– Господи, пронеси!

Главный хирург шел в операционную, стараясь унять предательскую слабость в коленях. Сердце колотилось от перевозбужденния. Миновав предбанник, он не стал мыть руки, а прямо сунул в тазик с диоцидом. Подержав с минуту, вошел в операционную.
– Оля! Вату со спиртом, и одевай нас! – крикнул срывающимся голосом, и застыл, подняв руки, чтобы нырнуть в халат. – Клава, готовь первую группу, резус плюс! Минимум литра полтора понадобится…
Ему нужно было войти в привычную форму. Отгоняя все ненужные эмоции, главный хирург переключился на операцию, мысленно представив ее ход. Ему и раньше доводилось оперировать знакомых и друзей, и он знал, как это мешает в работе. Тогда он отвлекался, видя отграниченный простыней, нейтральный остров операционного поля, принадлежащий просто больному, а не конкретному человеку. Так работалось проще. Пациент, как пациент…

Но оперировать младшего брата! Сашку!..
– Борис Алексеевич, все! Мы готовы! – отрапортовал Володя, и как раз в это время влетела каталка с умирающим братом.
С умирающим… Сашкой…
Эта страшная истина периодически билась о разум, как штормовая волна о волнолом, и в эти секунды он становился беспомощным…
И беззащитным…
…Санитарки быстро раздели раненого.
Смазали йодом всю грудь. Анестезиолог впился в подключичную вену. Клава начала ставить системы…

На первый взгляд рана казалась пустяковой. Маленькая, аккуратная дырочка рядом с левым соском почти не кровила. Только смертельная бледность и упавшее в пропасть беспамятства кровяное давление подсказывали, что все гораздо серьезнее.
– Начнем! – приказал главный хирург. – С Богом!
Он старался не смотреть на бледное лицо брата.
«Ну вот… – включилась Смерть в привычный диалог. – Даже и не знаю – что сказать… Этот канат тебе не перетянуть!»
…Сложнее всего было сделать первый надрез. Всегда было сложно. Он нарушал идеальную целостность и гармонию, созданную кем-то на небесах, обещая взамен топорно срубленный, грубый шрам…
– Давление почти ноль, шеф. Низкий вольтаж, тахиаритмия… – докладывал анестезиолог. – Не потерять бы… Клава, первые триста грамм введи струйно. Добавь преднизолон…

«Может быть тампонада сердца, – подумал хирург. – Хоть бы не остановилось!»
«А мы и это можем устроить… – вкрадчиво заметила Смерть.»
– Готовьте дефибриллятор на всякий. Поехали.
Сделали длинный разрез по межреберью. Быстро прошли к грудной полости, отложили в сторону лес зажимов и расширили операционную рану.
– Суши, Сергей… Прижги вот тут…
Главный хирург закрепил зажимом салфетку и внимательно осмотрел зияющую, кровавую яму с щевелящимся дном. Было задето левое легкое с плеврой. Дальше рана шла через сердечную сумку, откуда сочилась кровь.
– Сушите отсосом! – приказал он. – В перикарде много крови.
Вскрыв и отодвинув перикард, он увидел саму рану. Она шла через левый желудочек сердца, отдавая пульсирующим фонтаном.

– Ну все, начинаем зашивать миокард, – приказал коротко. – Давай кеткут, Оля. Проверь на прочность… У нас пара минут…
«А… мои уроки! – сьехидничала Смерть. – А помнишь ли, как два года назад я выиграла у тебя, когда забрала к себе того парня, с разрывом печени? Плохо зашивалось, да?»
– В два ряда, – прошептал главный хирург. – Сначала глубоко, параллельными, чтобы края стянулись, потом сверху… Суши! – крикнул на сестру. – Сколько раз говорить!
Приноровившись, он опустил кривую иглу вглубь раны и прошил мышцу, тут же протянув кисть за следующей. Сергей перехватил нить и стал осторожно, но уверенно завязывать, придерживая узел кончиками тонких пальцев. Быстро у него получалось. За этой быстротой стояли часы тренировок…
Прошили и верхний ряд.

Кровотечение сразу прекратилось. Вроде, все держалось хорошо.
– Как давление?
– Низкое, но выше критического, Борис Алексеевич…
– Хорошо. Перешли на плевру. Оля, подготовь капрон. Сколько времени работаем?
– Второй час, Борис Алексеевич… Клаша, добавь релаксанту, а то он у нас со стола сбежит!
«Ну, теперь держись, дорогой», – подала голос Смерть.
«Что значит… Только не это!»
Главный хирург увидел, как затрепетало сердце, и, дернувшись неуклюже, как забарахливший мотор, остановилось.
– Дефибриллятор! – услышал он свой хриплый голос. – Оля, адреналин! Сергей! Электроды!

Он быстро ввел адреналин в сердце. Потом обхватил ладонями бездыханный, упругий комок и начал сжимать, тшетно пытаясь не отпускать жизнь…
Ассистент уже держал электроды.
После второго разряда сердце заработало. Сначала робко и судорожно, потом – все увереннее.
– Есть пульс! – обрадованно крикнул анестезиолог. – Господи! Что за ночь! Как кончим – напьюсь!
Санитарка вытерла пот со лба главного хирурга.
«Конечно, теперь техника такая пошла…» – заныла Смерть.
«А ты говорила! Не отдам его, и все тут!»

…Главный хирург был старше Сашки на пятнадцать лет. Те два года, до окончания средней школы, были для него чудесным воспоминанием. Сашка был не только братом, но и сыном: улыбчивым, крепким малышом, появившимся неожиданным праздником в скучной, провинциальной жизни.
– Уси-пуси-уси-пуси! – водил он губами по пузу, фыркая по-лошадиному, и Сашка заливался смехом. – Уси-пуси-уси! Потом Сашка начинал ползать по нему, обдавая слюной, такой сладкой и родной…
– Дайте друг другу вздохнуть! – с улыбкой говорила мать. – Не нацеловались еще…
Потом он поехал учиться в институт, а после института, до возвращения в родной город, работал в другой области…

За эти пятнадцать лет разлуки Сашка превратился в подростка, а потом в зрелого мужчину. Теперь странно было представить, что этот женатый, взрослый мужчина и есть тот самый маленький херувим – Сашка, которого он купал в корыте, учил ходить, ложился спать вместе, а позже, после возвращения домой, тайком давал карманные деньги, отваживал от сигарет и разбирался с его дружками – при надобности…
– Давление низкое, но стабильное, – сообщил анестезиолог. – Вроде, выкарабкались, а, Алексеич!
Санитарка, стоявшая в дальнем углу, ахнула и метнулась из операционной – сообщать всем хорошую новость.
Только сейчас, перегнувшись за занавесочку, главный хирург посмотрел на брата.
Его Сашка был жив.
– Уси-пуси, мой Сашенька… – прошептал. – Губки-то порозовели…
Кружилась голова.

– Что-то мотает меня… – признался, качнувшись.
– Идите, шеф, отдохните уж, – сказал Сергей. – На вас лица нет. Я докончу, тут осталось всего ничего…
– Хорошо… – упавшим голосом ответил. – Только смотри, Сергей, за нижний край ребра не зацепись… Володя, начни гепарин. Будьте внимательны, ребята. Чуть что, зовите…
– Конечно… – ответили вместе.
Главный хирург вышел в коридор, пошатываясь. Даже размываться не стал. Только перчатки со следами крови младшего брата сбросил, как надоевшую, мертвую кожу…
У ординаторской стояла небольшая куча соболезнующих. Никто ничего не сказал. Только еле заметный шелест одобрения прошелся по коридору. Кивнув, он молча миновал людей и зашел к себе, плотно притворив дверь. Какое-то время главный хирург стоял в нерешительности. Потом открыл холодильник, задумчиво поглядел внутрь и снова закрыл.

Тяжело сев в кресло, он закурил, устало склонив голову набок.
«Что ж… Ты победил меня, – сказала Смерть. – Ты победил в главном сражении своей жизни… победив и страх за родного человека».
«Да… – согласился он. – Но даром такие победы не достаются…»
«Верно говоришь… – Смерть выждала секунду. – Кстати, я не говорила тебе, что есть маленький тромб в твоем правом предсердии? Он оторвется через минуту, напрочь заткнув легочную артерию…»
Главный хирург приподнялся, было, но неодолимая боль пронзила грудную клетку.
– Я… – прохрипел он и снова осел. Потом тяжело выдохнул и застыл, уронив голову…
«Достойная замена брату», – сказала Смерть и, притворно вздохнув, добавила молодцевато:
«Свято место пусто не бывает. Правда, ведь, Боренька?..»
Кто-то робко просунул голову в кабинет:
– Извините доктор… Я из шестой. А лимончик моему можно давать?..

Вайнах, №1-2, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх