Владимир Коваленко. Временно живой из погибшего поколения. Очерк.

Есть данные, что мужчин 1920–1925 годов рождения после войны в живых осталось не более 3-4 процентов. Остальные сложили свои головы на той проклятой войне.
Наш с сестрой отец каким-то чудом попал в эти жалкие остатки погибшего поколения. И вот, когда ты достиг возраста, чтобы осознанно понимать, что каждый человек – это Вселенная в миниатюре, а после тебя идут Вселенные твоих детей, внуков, за ними правнуков, со страхом и тоской осознаешь: это сколько же людей не пришли в наш мир? Сколько не построено городов, не выращено хлеба, не проложено дорог, не написано стихов, не спето песен?
Я уже значительно старше своего сорокапятилетнего умершего отца-фронтовика, и единственное, что могу сделать для него, а также его погибших современников – этими строчками почтить их светлую память. Погибшего поколения двадцатилетних.

1

Василий уже знал, что смертельно болен. Последний рентгеновский снимок показал, что затемнение в желудке разрастается, и боль с каждым днем все усиливалась. Врачи, как обычно в таких случаях, отводя в сторону глаза, бодро строили утешительные прогнозы, обещали в скорости дать направление в одну из республиканских больниц, объясняя, что по такой болезни специалистов в районной больнице нет. Да их нет во всем свете, потому что рак не лечится, но, поддерживая игру врачей, он деланно бодрился. Больше всех со страхом ожидала будущего жена Мария. Сама медик, фельдшер по образованию, она по опыту знала, что самое трудное впереди, и потихоньку запасала обезболивающие.

А тут еще сын, Владимир, надумал жениться. И это на первом-то курсе института! О чем думают эти молодые, повременить что ли нельзя, пока выучатся, получат профессию, встанут на ноги? А оказывается, годить-то уже и нельзя, потому как дело сделано. «Яблоко от яблони далеко не падает», – злился Василий и тут же соображал, что яблоня – это он сам, и неча на зеркало пенять, коли рожа крива.

Поглаживая свои щегольские усики, он вспомнил, как в первый раз сошелся с женщиной еще на фронте во время короткой передышки между боями. А что надо парню-казачонку, когда у него за плечами несколько месяцев непрерывных боев? Чтобы не убили, не покалечили. Чтобы старшина вовремя кашу доставил, чтобы лошадь свою, по кличке Гюрза вовремя чем-нибудь подкормить.

В последних числах декабря, перед Новым годом, решили собраться в узком семейном кругу. Василий, после того как болезнь начала прогрессировать, замкнулся в себе, запретил жене пускать в дом даже близких приятелей и знакомых. Но, понимая, что дальше будет поздно, согласился на встречу со своими, тем более что впервые к ним, как сноха, должна была прийти жена сына, с которой он расписался месяц назад.

Пообедали быстро, и молодые засобирались в станицу, в дом к родителям Татьяны. Василию сноха понравилась. С пышным хвостом смоляно-черных волос, с живым блеском в карих глазах, застенчивой улыбкой – они с сыном представляли хорошую пару, и Василий с удовлетворением подумал: молодец девка, эта со своим характером сумеет за себя постоять, если что… Чуть заметная беременность снохи еще не портила ее девичью фигурку, и Василий втайне порадовался за сына.
Перспектива вскоре стать дедом, когда тебе только за сорок, даже забавляла, но новый приступ боли в желудке вернул к бренной жизни, и только кубик болеутоляющего, который ввела жена, отвлек от тоскливых мыслей о будущем.

Он прилег на диван и попытался вспомнить, где он был, когда ему исполнилось девятнадцать лет, как сегодня Татьяне и как полтора месяца назад сыну. И тут понял, что в день, когда ему стукнуло девятнадцать, он был… нигде. Его не было ни на этом свете, ни на том, потому что уже несколько дней без сознания, в бреду, он валялся в пропахшем карболкой немецком лазарете. Изредка, от нестерпимой боли, сознание на мгновения возвращалось к нему, но потом он снова погружался в темную трясину спасительного небытия.

На фронт семнадцатилетний Васька попал в сентябре 1942 года. Видно, совсем плохи были дела на войне, коли такой молодняк, как он, стали подгребать подчистую. А то, что дела и в самом деле были не шуточные, вот уже несколько недель напоминал гул далекой канонады, а по ночам – в ведрые летние ночи, – в направлении, где в ста с лишком верстах был Грозный, высоко в небе отсвечивали всполохи огня. По слухам, там горели огромные резервуары нефти, которые постоянно подвергались интенсивным бомбежкам, и никто всерьез их не тушил.

Сперва пацанву из окрестных станиц и хуторов собрали в районном военкомате. Долго распотякивать там не стали. Ночью погрузили в полуторку и через несколько часов по временному понтонному мосту через Терек перевезли в Гудермес. Этот небольшой городок был важным железнодорожным узлом, связывающий Центр страны с Закавказьем, откуда по железной дороге перебрасывали горючее, боеприпасы, живую силу и технику. Немцы хорошо понимали значение этого узла и бомбили его нещадно.

Несколько дней насмерть перепуганные, постоянно голодные, наскоро переодетые в какие-то лохмотья, издали напоминающие военную форму, новобранцы в короткие промежутки времени, между бомбежками, пытались лопатами и кирками разгребать завалы. Нередко их перебрасывали к жутко матерящимся рабочим восстанавливать железнодорожные пути. А еще даже не принявшие присягу бойцы стаскивали погибших от бомбежки людей в огромные братские могилы за вокзалом. В одной из таких могил похоронили земляка из соседней станицы, Володьку Подлесного.

По слухам, все решалось под Сталинградом, но и на южном направлении немец жал так, что ажник масло текло. Линия фронта подошла к Малгобеку, откуда до Грозного оставалось километров восемьдесят-девяносто. На своем левом фланге фашисты вышли на правую сторону Терека. Вот туда таких бедолаг, как Васька, командование бросило затыкать дыру, выделив им по одной винтовке на двоих и по обойме патронов в одни руки.

2

Василий, следуя наставлениям врачей, бросил курить. Но каково не курить, если занимаешься этим с десятилетнего возраста? Чтобы не вызывать недовольство жены, он потихоньку вышел из дома и прошел в летнюю кухню. За день хорошо протопленное помещение еще не остыло, и он, разыскав заначку, закурил, выпуская дым в приоткрытую дверцу печки-голландки. Вид разгорающихся дров, которые он подбросил в печку, мерцающие искорки, отлетающие от потрескивающих полешек, привычный запах дыма снова вернули его в прошлое.

Ночью по большаку на четырех открытых полуторках ошалевших от страха, голода и твердой уверенности, что это их последняя в жизни поездка, новобранцев доставили в Алпатово. Здесь они впервые услышали, как ревут моторы немецких танков на другой стороне Терека. Васька обреченно понял, что следующих дней у него в жизни уже не будет. С соседом-другом Сенькой Терголовым они кое-как выкопали подобие окопчика, благо песок был мягким, и в изнеможении забылись в коротком тревожном сне.

Как там по-настоящему разворачивался бой, Василий толком не понял. Потом, когда разрозненные фрагменты дня сложились в более-менее понимаемые события, он понял, что с Сенькой их спасло какое-то чудо. В трех километрах выше по реке, в самом узком месте ее русла, немцы навели понтонную переправу. Они даже успели переправить на левый берег несколько легких танков и до роты пехоты. Фашисты настолько видно были уверены в своих действиях, что даже не обеспечили прикрытие переправы зенитками.

Прилетевшие со стороны Моздока два наших самолета каким-то чудом эти понтоны разбомбили и переправившиеся немцы оказались в ловушке. Но паники в их порядках не было. Немецкие танкисты в скоротечном бою подбили несколько наших танков и неизвестно, чем бы эта война для мальчишек закончилась, если бы немцы не наткнулись на нашу хорошо замаскированную противотанковую батарею «сорокопяток». Артиллеристы не оплошали, и после того, как немецкая пехота потеряла броневое прикрытие, их наступательный пыл заметно поубавился. Фрицы отступили к берегу реки и попытались закрепиться на берегу, но их оттуда выбили. Часть из них погибла, часть утонула в быстрых водах Терека, некоторым все-таки удалось переплыть на другую сторону.

Это была первая и последняя попытка немецких войск форсировать последнюю более или менее серьезную водную преграду на Кавказе. Добейся они тогда успеха – ничто бы не сумело удержать их стремительного движения на восток в сторону Астрахани, где на всем почти шестисоткилометровом пути не было ни одной путевой речушки, ни толковой высотки, за которую можно было бы зацепиться. Точно так же перед ними широко открывалась дорога на юг в сторону Махачкалы и Баку, куда Гитлер так активно стремился, подчинив южному направлению всю стратегию кампании 1942 года. Но, видно, и у фрицев резервы здесь подходили к концу, если им не хватило сил для последнего усилия: все перетянул на себя Сталинград.

Но об этих высокомудрых полководческих планах пацаны ничего не знали. Выпалив в белый свет, как в копеечку, обе свои обоймы, бойцы аккуратно прислонили к краю окопчика уже не нужную винтовку, молча переглянулись и сиганули в степь, держа курс на восток, по направлению к своей станице.

В тот вечер Ирина, привычно занимаясь домашними делами, в мыслях постоянно возвращалась к старшему сыну. В сумерках подоила корову, процедила через марлю молоко, занесла ведро во вторую нежилую часть хаты. Вернулась в горницу. Все ее семейство: пятнадцатилетний Миша, две дочки – восьмилетняя Шура и пятилетняя Надюшка – терпеливо сидели за столом и ждали к ужину мать. Годовалая Женечка тихо посапывала в подвешенной зыбке. Молча поужинали и стали готовиться ко сну. Керосин был на вес золота, и его следовало беречь. Пока старшие уталкивались, Ирина достала из зыбки грудничку, помыла ее, заменила ей пеленки и стала кормить.

Больше месяца прошло, как со двора ушел Вася. За все это время от него не было ни слуху ни духу. За это время страшная весть пришла в дом: в казенном коричнево-серого цвета конверте почтальонша принесла известие, что красноармеец Василий Григорьевич Коваленко пропал без вести при форсировании реки Маныч. Отплакавшись и помянув мужа, Ирина надела черный платок, враз превратившись из еще молодой, статной женщины в серую тень прежней Ирины. Теперь все ее мысли были направлены на думки о старшем сыне. Миша, хоть и был парнем хозяйственным и без него Ирина вообще не представляла своей жизни, полностью заменить старшего брата не мог. Домашнее хозяйство было хоть и небольшим, но требовало постоянного ухода. Много времени посвящать детям у Ирины не было возможности, потому что кроме младшей дочери, которая требовала к себе особого обращения, норму выработки по трудодням в колхозе с нее никто не снимал. Ирина не роптала: как всем, так и нам, но страшные мысли о старшем сыне не покидали ее постоянно.

Уже почти засыпая, Ирине вдруг почувствовалось, что за стеной хаты со стороны проулка кто-то прошел, потом вернулся обратно. Она накинула на плечи полушальничек и вышла в сенцы, откуда подслеповатое окошко выходило на улицу. Полная луна вышла из-за тучи и осветила темную фигурку человека, который прижался носом к стеклу и пытался что-то рассмотреть в темной хате. Ирина бросилась к окошку, присмотрелась, и ноги перестали ее держать: у окна стоял ее старшенький, Вася.

Ирина стремительно отбросила крючок, которым на ночь запирали дверь, и выскочила на терраску. Вместе они вошли в хату и с первых минут мать почуяла неладное. Сын сдал, как сдают люди либо пережившие тяжелую болезнь, либо потерявшие во все веру и, прежде всего, в себя. Она это поняла, когда обнимала и целовала его, ощущая через порванную, в нескольких местах прожженную телогрейку вздрагивающую, худющую спину немало поголодавшего человека. За месяц из стройного, подтянутого парубка он превратился в какого-то старичка с бегающими туда-сюда глазами, которые он прятал от матери в первые минуты встречи.
Огромную чашку постного борща с большой краюхой хлеба он умял в считанные минуты и молча просительно посмотрел на мать. Ирина подала ему кринку еще чуть парного молока, и он выпил ее всю без остатка.

Утолив первый голод, Васька поднялся и полез за грубку. Оттуда он достал жестяную банку, в которой отец хранил покрошенный табак «дюбек», и свернул огромную самокрутку. Ирина знала, что старший давно и тайно покуривает, но так, в открытую перед ней, он курил в первый раз. Когда она выкрутила фитиль лампы, чтобы парню было легче прикурить, тот быстро выхватил лампу из ее рук, сделал несколько резких плямов и прикрутил фитилек, снова погрузив комнату в густой полумрак.

Минут двадцать Васька то ли рассказывал, то ли оправдывался перед матерью, почему он здесь. Он все никак не мог подобрать слов, чтобы перейти к своему дезертирству. Путаясь, начал придумывать, что его с Сенькой Терголовым отпустили на короткую побывку домой, для того, чтобы, как казачат, через неделю снова призвать в казачьи формирования.

– Буду проситься, чтобы меня направили на службу в одну часть с батей, – наконец, закончил он свое неловкое повествование и в первый раз поднял на мать виноватые, пожухлые глаза.

Ирина с первых минут встречи поняла, что парень сбежал из армии и что если сына поймают, жизнь его не будет стоить и понюшки табака. Однако она набралась терпения, чтобы выслушать все его вранье. Ее переполняла жгучая жалость к первенцу. Перед ней сидел ее сын, сломленный, раздавленный жизнью мальчишка, ждал от нее помощи и сочувствия, потому что со своей бедой ни к кому, кроме нее, он податься не мог. Потому что он еще ничего не знал об их отце. Женщина понимала, что поддайся она чувству жалости, схорони от властей сына, она будет первой, кто выкопает лопату земли на его могиле.

Все так же молча она подошла к божнице, достала из-за иконы извещение о судьбе мужа и положила его перед Васькой. Тот быстро пробежал глазами по бумаге, недоуменно уставился на мать, еще не осознавая смысла прочитанного, потом снова придвинул извещение к лампе. И только после этого понял, в какую беду они с Сенькой вляпались. Только теперь он начал понимать, что означает чуть теплившаяся перед иконой лампадка, которой сроду там никогда не было, потому что мать к религии относилась равнодушно, а также черный платок, который мать наспех набросила на голову .

Все, о чем они уговаривались в бурунах о причинах побега, успокаивали себя, уверяя друг друга, что как только маленько отдохнут и откормятся, с повинной пойдут в военкомат, – все это рухнуло в одно мгновение. Что такое «пропал без вести» Васька уже знал по жизни, когда вместе с другими стаскивал трупы убитых в братские могилы за гудермесским железнодорожным вокзалом. Многие были без документов, редко у кого из погибших военнослужащих они находили смертные медальоны, чтобы сдать их потом старшим похоронных команд.

Его подбородок задергался. Чтобы не завыть в голос, он крепко сжал кулаки и стал кусать их зубами, но слезы сами потекли из глаз, и Васька горько заплакал. Мать уткнулась лицом в его стриженную, пропахшую потом и дымом костров завшивевшую макушку, тоже дала волю своим слезам. На шум из другой комнаты в одних трусах выскочил Мишка, следом выглянула Шурочка.

Остаток ночи Ирина потратила на хождение по дворам Терголовых, председателя сельского совета, готовила узелок с бельем и едой для Васьки. Утром, как только подоила и отогнала корову в стадо, она разбудила сына, и они вместе пошли в сельсовет. Там уже собралось несколько человек. Ждали, когда из райцентра приедет милиционер. Сенькин дед Мертьян в узловатых руках крутил кизиловую палку, служившую ему клюшкой, и ни к кому конкретно не обращаясь, недоуменно спрашивал:
– И чего же ефто будет с бегунцами, невжель постреляют? Вить глупые же они ишшо!
– Трибунал им будить, а уж как ен решить – один только бог знаить.
Приехавший на линейке милиционер в кабинете председателя отвесил несостоявшимся воякам по увесистому подзатыльнику, на крыльце перед собравшимися в нескольких словах обрисовал тяжелое положение на фронте, выпил на дорогу чапурку чихиря и через несколько минут бестарка скрылась за поворотом, увозя малолетних арестантов в тревожную неизвестность.

3

Три месяца от Васьки не было никаких вестей. Ирина крепилась из последних сил, когда уже по первому снегу пришел солдатский треугольник, кое-где замазанный желтоватой глиной и густо почерканный военной цензурой. В нескольких строках сын сообщал, что дело обошлось без трибунала, теперь он действительно воюет в рядах Красной Армии. Он жив и здоров, чего желает своим родным, и подробнее напишет в следующих письмах.

Ноющая боль в желудке снова напомнила Василию о себе. Он достал из нагрудного кармана гимнастерки, которую ему сшили в прошлом году на заказ в районном ателье, таблетку, выпил и снова прилег на диван.

Он-то знал, как на самом деле складывалась его жизнь после того, как во второй раз попал в армию. Таких, как он, набралось немало. В большинстве своем это был необстрелянный молодняк, не принимавший присяги, еще не знавший, что такое воинская дисциплина. Несколько дней дезертиров продержали в Чернокозово. В один из дней в качестве профилактической меры несколько сотен беглецов выстроили в каре. Батальонный комиссар прочитал уже ставший знаменитым приказ Верховного главнокомандующего товарища Сталина «Ни шагу назад». Отделение скуластых и кривоногих казаков-калмыков деловито подогнали двух бедолаг на подкашивающихся от страха ногах к краю могилы, так же деловито и, похоже, в охотку дали по ним залп. Больше о побегах из армии уже никто и никогда не помышлял.

Так, пройдя все ужасы первых месяцев службы, Васька стал рядовым казаком 4 гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, которым командовал боевой командир генерал-лейтенант Николай Яковлевич Кириченко. Домой он писал не часто, урывками на привалах, иногда кутаясь от холода в бурку или прячась со всеми в лесу и пережидая, пока над ними летает немецкая «рама», отыскивая кавалерийское подразделение в своем глубоком тылу. Особенно тяжело ему далась рейдовая операция в первые месяцы службы. Они совпали с разгромом немцев под Сталинградом. На Кавказе фрицы увязли на линии Эльхотово-Орджоникидзе-Малгобек, и корпус получил задачу: из района моздокских песков ударом по тылам противника сорвать его наступление на Орджоникидзе. За три с лишнем месяца непрерывных боев, маршей по тылам врагов Василий много чему научился. Бывалые казаки показывали «пшену», как можно шашкой разделать врага от плеча до пояса, как прятаться от пуль под брюхом скачущего коня, орать, свистеть и материться, чтобы посеять панику среди неприятеля, особенно когда это касалось румын.

Развивая успех, корпус, в котором служил Васька, в начале зимы 1943 года успешно вел преследование противника в направлении Ростова, и в районе станицы Егорлыкской парень впервые сошелся с врагом на расстояние вытянутой руки. Их полк скрытым маршем, днем скрываясь в логах и балках, а по ночам, обмотав тряпками копыта лошадей, на несколько десятков километров выдвинулся за линию фронта. По данным разведки, хутор, к которому они подтянулись к утру, занимал румынский гарнизон. Упустить такую возможность и не потрепать «мамалыжников» казакам не дозволяла совесть.

По сигналу в предутреннем тумане с двух сторон в хутор ворвались казачьи эскадроны. С гиканьем, свистом, криками «ура», на скаку швыряя по сторонам гранаты, они растеклись по кривым улочкам и переулкам. Неважно, что выстрелянная из карабина пуля ушла в небо, а далеко заброшенная граната разорвалась в огороде. Главное было ошеломить противника, вызвать у него панику, лишить воли к сопротивлению. Разгоряченный атакой, Васька краем глаза увидел, как небольшая группа солдат выскочила в одних подштанниках из хаты и огородами резво ударилась в бега в сторону оврага. Отделенный тоже их увидел, жестко между ушей хлестанул плеткой засбоившего коня, выровнял его и свирепо заорал:
– Васька, за мной, уйдут!

Следом за Васькой коней пришпорили и повернули еще несколько казаков. Спереди раздался нестройный залп, и один из конников вместе с лошадью ударился об мерзлую землю. Зато других уже было не удержать. Василий облюбовал себе невысокого, жилистого румына, который в панике только успел накинуть на себя солдатский френч и бежал босиком по промерзшей пашне, слегка припорошенной снегом. Как учили старослужащие, Васька направил свою Гюрзу так, чтобы румын оказался справа, и когда они поравнялись, рубанул беглеца шашкой, как ему показалось, «с потягом», целясь в голову.

Но то ли Гюрза не вовремя отпрянула, то ли рука дрогнула у казака, но удар не получился. Шашка опустилась на плечо, скользнула по погону румына и отточенным концом клинка чиркнула его по шее. Потом, когда с остальными было покончено и казаки возвращались на исходные, Васька специально проехал так, чтобы увидеть поверженного врага. Ничего хорошего из этого не вышло. В мыслях несколько дней он с тоской проклинал этого проклятого румына, на душе скребли кошки, а еще саднила кисть правой руки, которую он потянул при ударе. Бывалые казаки посмеивались над его состоянием, но упорно вдалбливали прописную истину: если не ты его, то он тебя уж обязательно. Вот и выбирай, что тебе нравится…

В конце августа 1943 года Ваську ранило в первый раз. В разгаре были бои за Таганрог. Командир роты пригляделся к сметливому казачонку. Он нравился ему своей простотой, уважительным отношением к старшим, настоящей заботой о своей злой, похожей сухой головкой на змею кобылке, особенно когда на скаку она прижимала уши к голове. Васька прозвал ее Гюрзой. Старший лейтенант, который ненамного был старше Васьки, даже порой закрывал глаза на то, что парень не стеснялся своровать на стороне пару охапок сена или лишнюю торбу ячменя для своей любимицы.

В роте был некомплект связистов, а у Васьки худо-бедно было семь классов образования. После того, как его маненько подучили, новоявленный связист мог уже обеспечивать связь с батальоном и даже с полком. В бою за село Григорьевка пропала связь с батальоном, и Васька добровольно вызвался ее наладить на линии. Вот там его и зацепил осколок мины, который на излете распорол левое предплечье. Рана оказалась обширной, но не тяжелой. Он даже уговорил начальство не отправлять его в тыловой госпиталь, а ограничиться медсанбатом. Парень еще не отошел от осознания собственной прошлой вины, хотя лишний раз голову под пули не подставлял. Домой написал о легком ранении, и на этом все закончилось.

Но больше всего Васька боялся не вернуться из тыла в свою часть, оказаться где-то в пехоте. Здесь ему нравилось, его уважали. Командиры и политработники среди казаков тонко проводили мысль об их особом положении в армии. В одной из дивизионных газеток были опубликованы отрывки из записной книжки немецкого офицера, который писал: «Все, что я слышал о казаках времен войны 1914 года бледнеет перед теми ужасами, которые мы испытываем при встрече с ними теперь. Одно воспоминание о казачьей атаке приводит меня в ужас, и я дрожу. Даже ночью во сне меня преследуют казаки. Это какой-то черный вихрь, сметающий все на своем пути. Мы боимся казаков, как возмездия Всевышнего. Вчера моя рота потеряла всех офицеров, 92 солдата, три танка и все пулеметы».

Терять все это Васька не хотел ни под каким видом. Так все и продолжалось до 10 апреля 1944 года, до того самого дня, который поделил его жизнь на «до» и «после».
Шла к завершению Одесская операция. Части корпуса рассекли надвое фронт противника, сметая на своем пути заслоны, нарушая управление и взаимодействие отдельных групп немцев. Освобождение Одессы позволяло командованию приступать к разработкам планов по форсированию Днестра, освобождению Молдавии и выхода на границу с Румынией.

С лету небольшой городок Овидиополь взять не удалось. Судя по тому, как цепко и умело противник наладил на этом участке фронта оборону, казакам противостояли немцы. Чтобы избежать ненужных потерь, конницу отвели в тыл, перегруппировали и после получасовой артиллерийской подготовки казачья лава с гиканьем и свистом растеклась в предместьях городка.

В какую-то долю секунды Васька даже успел подумать: ну надо же, на скаку напоролся на колючую проволоку. Острая боль раскаленной спицей пронизала икру его правой ноги, а неведомая сила вырвала из правой руки занесенную шашку. Больше он ничего не помнил. Ни себе, ни особистам в фильтрационном лагере, с которыми у него была потом не одна встреча, он не мог объяснить, почему его немцы не добили, ведь ненавидели они казаков лютой ненавистью. Он не помнил, как они перетащили его через Днестр и разместили в своем лазарете. По-настоящему Васька стал осознавать, почему он до сих пор жив тогда, когда ему сделали третью операцию.

Оказалось, что в то время в Аккерманском госпитале какой-то известнейший немецкий хирург с трудно запоминающейся фамилией, из которой Василий запомнил только слово «фон», на практике, близко приближающейся к полевой, вел практические занятия с группой будущих студентов-хирургов. На пари он кому-то взялся доказать, что руку Васьки он спасет. При скрупулезном выполнении разработанной им методики лечения и правильного ухода за раной такой, какую получил Васька, ее можно будет не только не ампутировать, но сохранить и даже сохранить ее работоспособность. Разрывная пуля вдребезги раздробила кость предплечья правой руки, и профессору буквально по кусочкам пришлось ее собирать и лечить. Так, в качестве подопытного кролика, сначала в госпитале для русских военнопленных при лагере 17-«А», потом во французском госпитале для тяжелобольных этот хирург и таскал Ваську, по мере того как наши войска теснили вермахт. Только в Австрии в конце осени 1944 года парню на руку наложили гипс.

Выход советских войск на границу с Германией, а потом и успешное продвижение по ее территории привел к тому, что значительная часть военнопленных из Австрии была переведена в Германию. Сперва Василий оказался в лагере для военнопленных недалеко от города Люкенвальд, что недалеко от Берлина, но успешные действия Красной Армии на Восточном фронте заставили неприятеля переместить узников по железной дороге в Рурскую область.

В Германии казачок хватил горюшка по ноздри и выше. Раз в сутки пленным давали баланду, которую и едой-то трудно было назвать. Поймать в бурде, которая называлась супом, пару картофельных очисток считалось большой удачей. А еще изводила рана. На ноге все зажило быстро, а вот рука постоянно давала о себе знать. Но как это ни странно, даже в германских лагерях Ваську вызывали на процедуры, и иначе, как распоряжениями того самого хирурга, такое отношение к себе парень объяснить не мог.

Однажды, возвращаясь с перевязки в барак, на подоконнике квартиры какого-то лагерного начальника Василь углядел машинку для стрижки волос. Быть владельцем такого добра – значит стать королем среди военнопленных. Блестящие никелированные детали так к себе притягивали, что парень не устоял и спер эту машинку. Ему хватило ума переждать несколько дней, пока шум не улегся. И уж потом, с соблюдением величайшей конспирации, кому за пару сигарет, кому за вареную картофелину, а кто-то мог расплатиться и галетой, Василий приступил к такой опасной, но выгодной должности парикмахера. Но, видно, не знал казачок, что у немцев есть хорошая поговорка: «Was weisen zwein – das weise Schwein» (Что знают двое – знает свинья). Что его натолкнуло, может он догадался, что кто-то стукнул, но в тот день он перепрятал машинку в другое место.

Вечером в барак ворвались несколько охранников, перетрясли до основания всю шконку, на которой обретался Васька, надавали ему пенделей, заодно проверили нары соседей, которых тоже изрядно побили. То, что искали эсэсовцы, обнаружить не удалось. В караульном помещении Васька, несмотря на побои, стоял как скала: не видел, не брал. Стоило бы ему сознаться, воренка могли тут же расстрелять, не задумываясь. Ночь провел в карцере, а наутро его отправили на кухню под охраной эсэсовца чистить картошку – с его-то больной рукой. Парень уже отсчитывал для себя последние минуты, когда вдруг прислушался и понял, что пожилой серб-повар не просто поет. Мурлыкая незамысловатую сербскую песенку, он говорит на своем языке, который Вася через пень-колоду понимал: русский, если не сбежишь, тебя расстреляют, окно на улицу только прикрыто, ударь по нему, прыгай в толпу пленных, растворись среди них, будешь жить. Так Васька и поступил.

Лагерь для военнопленных был интернациональным. Американцы, англичане, французы, югославы, бельгийцы, голландцы и другие несколько дней переводили его из барака в барак. На откровенные репрессии немцы уже не решались, потому что войска союзников были на подходе, а вскоре команду охранников вообще перевели в другое место. С приходом союзников ранней весной 1945 года война для Василия закончилась.

Последние ее месяцы для военнопленных проходили под присмотром англо-американских войск. Простому станичному пареньку в диковинку были порядки, какие завели союзники, их обычаи, манера поведения, открытое посещение борделей, безалаберное отношение к технике. Ваську изумляло, например, как это так: сдает шофер «Студебеккер» задним ходом в бокс, не рассчитал, со всего маху саданулся задним бортом так, что щепки полетели. Вылез на подножку, осклабился на все свои 32 негритянские зуба, крикнул «О-кей!», и поехал дальше по своим делам. Или рассядутся вокруг столиков, задерут на них ноги и потягивают пиво или газировку из маленьких бутылочек и ржут без меры, не пропуская ни одной проходящей юбки. Чудно было и то, что завалятся союзники в гастштет, те что белые, и гуляют там, а своим однополчанам-неграм, которые под тентами перед кабаком за столиками сидят, выносят закуску и выпивку. Так врозь и отмечают свои победы на фронте.

Но были в лагере и дела посерьезней. Нередко к военнопленным приезжали американские и английские офицеры. Особенно их интересовали русские. Со многими из них беседовали, и кое-кто исчезал из лагеря. Поговорили и с Васькой. Спросили откуда он родом, сколько ему лет, кто его родители, чем собирается заниматься после войны. Ненавязчиво так намекнули, что на Родине его могут ожидать серьезные неприятности как солдата, побывавшего в немецком плену, предлагали поехать посмотреть, как живут люди в Америке или даже в Австралии. Но Васька на посулы не пошел и твердо решил вернуться домой: вины перед Родиной за собой он не чувствовал.
В конце июня вместе с другими военнопленными Василия перевезли в Магдебург. По наведенному саперами понтонному мосту их переправили на другую сторону Эльбы и передали советскому командованию.

4

Справа по ходу движения поезда начали вырисовываться невысокие горы Терского хребта. В Гудермесе казаку нужно было отметиться в железнодорожной комендатуре и только потом цепляться на поезд, следующий на Астрахань. Уже стали забываться несколько томительных и наполненных сомнениями и тревожными ожиданиями дней проверки, проведенных в Ростовском фильтрационном лагере. Там несколько раз с ним побеседовали сотрудники Особого отдела. Васю снабдили проездными документами, в том числе продовольственными, выдали еще несколько справок и отправили дальше, к месту жительства.

Поезд, тихим ходом постукивая сначала на стыках рельс моста через Терек, а потом на стрелках станции Червленная-Узловая, двинулся на восток. Притеречный лес вблизи, сперва большой и прохладный, а потом все более отдаляясь, превращался в тонкую темную полоску. Слева до горизонта расстилалась рыжая, выгоревшая до желтизны степь, с наметенными кое-где барханами. Все окна и двери в вагонах были открыты настежь, и в них свободно врывался жаркий степной воздух, но желаемого облегчения он не приносил. Иногда рев паровоза перекрывал неумолкаемый звон кузнечиков, который становился тем звонче, чем выше солнце поднималось в небо. На полустанке пропустили первый встречный поезд. Потом было еще несколько остановок, и поезд остановился напротив станицы Дубовской. Отсюда, напрямую через поле, поросшее зарослями лоховника, боярышника и густым седым ковылем до родного дома оставалось километра три.

…Ирина подняла голову от подушки. За окном только начинало сереть. По проулку от дома к дому шла бригадирша Анастасия Ивановна. Она слегка постукивала по окнам колхозников палочкой и загадывала наряд, кому куда сегодня на работу. Ирине выходила прополка виноградников.

Наскоро умывшись, она взяла подойник и вышла на терраску. Солнце только-только угадывалось на востоке. На траве, на кустах малины и помидоров лежала обильная роса. Огуречные плети уже почти высохли, но скрюченные пожелтевшие огурцы еще можно было отыскать, и Ирина сорвала несколько штук. Роса приятно холодила босые ноги, и с огорода не хотелось уходить.

Но вдали уже послышались хлопки пастушеского кнута, и Ирина пошла к корове. Милка шумно завозилась и неохотно поднялась с подстилки. Женщина поставила перед ней ведро с болтушкой из отрубей, а сама быстро начала доить. Корова уходила в запуск, и молока день ото дня давала все меньше и меньше. За плетеной загородкой заблеяли овцы. Их было восемь штук, главное ее богатство. Было еще несколько ягнят, но польза от них могла быть только на следующий год. Уходя с база, Ирина открыла низенькую плетенную дверку курятника, и куры с заполошным квохтанием выбежали наружу. Петух, а только у него не были подрезаны крылья, громко захлопал ими, взлетел на плетень и на всю станицу заорал, что день начался.

Почти до полудня колхозницы махали тяпками в виноградных рядах, изредка останавливаясь на пару минут, чтобы передохнуть, терпугом поскрести по мотыге и попить водички. С каждым часом солнце припекало все сильнее и сильнее. Когда жара стала совсем нестерпимой, женщины одна за другой стали подходить к опушке леса, где был оборудован полевой стан. Стягивали ситцевые косынки, которыми они закутывали лица, спасаясь от пыли и палящих лучей солнца, без спешки умывались, готовясь к немудреной трапезе. Потом кто-то впадал в дрему, кто-то потихоньку переговаривался. Неожиданно Нюся Махрабелова вполголоса начала выводить:

Поехал казак на чужбину далеку
На добром коне, на своем вороном.
Он край свою Родину навеки спокинул,
Ему не вернуться в родительский дом.

Постепенно к ней стали присоединяться другие голоса, и песня полилась плавно и задушевно. Знакомые с детства слова глубоко проникали в душу, касались самых потаенных струн, будили воспоминания о любимых, родных и близких, которым тоже не суждено вернуться домой.

Из небольшой станицы Бороздиновской на фронт ушли восемнадцать человек. Домой вернулся только один. Загодя из госпиталя он отбил телеграмму, и на Дубовском полустанке его встречала толпа женщин из двух станиц. Попутчики бережно высадили бойца из вагона, где его на руки подхватили мать и сестры. Когда станичники увидели, что правая штанина у него подколота к поясу, несколько женщин закричали в голос. Старшей дочери Ирины Шуре по дороге домой пришлось нести на плече деревянный протез бойца.

А дома казачка, жена молодая,
Все утро и вечер на север глядит.
Все ждет-поджидает с далекого края,
Когда ее душа-казак прилетит.

Ирина очнулась от легкого толчка соседки.
– Иришь, глянь, никак твоя Шурка бегит? Да чего это она, оглашенная, в жару такую-то? Совсем запалилась девка! Не загорелось ли чего?
Мать с удивлением и с чувством внутреннего страха увидела, что Шура еще издали начала махать руками и что-то кричать. Все повставали, а Ирина, чтобы не упасть прислонилась к белолистке. А девочка все бежала и кричала, кричала:
– Мама, мамочка, наш Вася с войны вернулся! Ты только не плачь, мамочка, у него и ручки, и ножки целые! Только одна ручка сильно пораненная! Наш Вася с войны вернулся-я-я!

Василий отвлекся от воспоминаний, потому что ноющая боль в желудке вновь напомнила о себе. В доме дочка в одной комнате делала уроки, в другой жена Мария терпеливо ждала его, приготавливаясь сделать очередную инъекцию. Когда боль немного отпустила, они еще поговорили о молодоженах, о сыне со снохой, которым еще только предстоит встать самостоятельно на ноги, и даже невесело пошутили, что скоро станут дедушкой и бабушкой.

Пока человек жив, он живет надеждой. Василий тоже в глубине души таил ее, полагая, что страшный диагноз – это ошибка, что все еще может измениться в лучшую сторону. Ну не может не измениться, пока он не увидит внука или внучку!
Он не дождался рождения внучки. Она родилась через месяц после его смерти. Рак высушил его до костей. Василий уже не видел, что проводить его пришли многие десятки людей, в том числе и друзья-товарищи фронтовики.
Они хоронили его в день его рождения, в сорокапятилетие, на тризне вспоминая недобрым словом эту проклятую войну, которая тоже внесла свою злодейскую лепту в жизнь и смерть хорошего человека.

От автора. От всей души благодарю сотрудников Российского государственного военного архива Федеральной архивной службы России, Управления регистрации и архивных фондов ФСБ Российской Федерации и лично начальника Управления генерал-лейтенанта Якова Федоровича Погоний за оказанное содействие в установлении судьбы моего отца в годы Великой Отечественной войны.

Вайнах №5-6, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх