Вахид Итаев. Белый конь. Повесть.

Вахид Итаев

Памяти Магомеда Мамакаева

Только победа над страхом
делает человека человеком.
Карлейль

Это было в конце двадцатых годов прошлого века. Областная прокуратура направила в г. Ростов на юридические курсы Мадаева Муслима и Устинова Николая. Через год, окончив учебу, они вернулись в Грозный. Их зачислили на работу и дали отпуск – десять дней. Как образно выразился их начальник, для семейного базара. Николай поехал в станицу Червленную, к родителям, и Муслим поехал к родителям в село, а оттуда уже в соседнее село к своей любимой тете Деши. Тетя жила вдовой с 15-летним сыном Асхабом. Муж погиб в Гражданскую войну. И природа вокруг того села уж больно была роскошна, а Муслим был великий любитель природы, к тому же поэт, уже много, много написал стихов. Когда он вошел в калитку, Деши, возившаяся в открытой летней кухне, радостно бросилась к нему.
– Муслим! Вот подарок мне от Бога! – вскричала она, крепко обнимая племянника.

– Я приехал на целую неделю. Учебу я закончил. На работу устроился. У меня короткий отпуск. У тебя тут так хорошо! Буду читать, отдыхать и писать.
– Муслим, тебя Бог наградит. Я сейчас одна. Асхаб поехал к деду. Подожди, – Деши побежала в дом, принесла полотенце, мыло и кувшин с водой. – Умойся с дороги, а потом покушаешь и поговорим.
– Нет, я пойду к роднику, – сказал Муслим.
– Хорошо, – Деши отдала ему полотенце и мыло.
Он шел по саду. Сад у тети был большой и полого спускался по пригорку к роднику. В саду было много вишневых деревьев, а сейчас был май, и они буйно цвели, наполняя воздух ароматом. Одним словом, в мире вдохновенно царствовала весна. Весенней силой дышал и ветер, который, как бы озорничая, налетал на сад, хлопал крыльями и сбивал белый цвет с деревьев. Весной были полны и белые облака, легко плывущие по синему небу к своей неведомой цели.
Дойдя до середины сада, он остановился и засмеялся от неизъяснимого радостного чувства. Кругом было белым-бело, и красота мира обещала счастье.

У родника он снял гимнастерку и долго плескал ледяную воду в лицо и на грудь. Он не торопился вернуться в дом, и пока он бродил по саду и ниже по руслу родника, солнце село. Тут он спохватился и скорым шагом вернулся в дом.
– Ты задержался, – сказала Деши, она уже, подоив корову, с ведром шла под навес. – Подожди, я принесу тебе молока, надо процедить.
– Не надо, – остановил он тетю, шагнул к ней, сел на корточки, накинул угол ее фартука на край ведра и долго через ткань пил молоко, наслаждаясь еще не развеявшимся паром.
Пока он пил, Деши, улыбаясь, гладила его по затылку.
– Ах, какое вкусное молоко! – сказал он, оторвавшись от ведра, но, все еще продолжая сидеть на корточках и глядя снизу вверх.
– А ты поживи у меня месяц, будешь утром и вечером пить парное молоко, – сказала Деши.
– Так долго не могу – работа, – развел он руками, вставая. – А вот недельку поживу.

За ужином Муслим много рассказывал тете о Ростове, о своих друзьях, о планах на будущее. Деши слушала племянника, подперев кулачками подбородок, и карие глаза ее сияли лаской. Потом Муслим тут же, под навесом, в свете керосиновой лампы читал Лермонтова, самого любимого автора молодой чеченской интеллигенции. А Деши побежала, не через сад, сада она ночью боялась, а переулком к соседке и подруге своей Сепи. Соседку она застала во дворе и сразу вскричала:
– Для тебя новость, а что в награду мне?
– Если новость – холм, то и награда – холм; если новость – гора, то и награда – гора, – ответила Сепи.
– Муслим приехал, он будет целую неделю гостить у меня. И вот что: шли гонца за своей племянницей, вызови Зару. Муслим – красавец и Зара – красавица, их надо поженить. А план вот какой: когда Зара приедет, то пусть за водой ходит наверх, к роднику. Туда, я знаю, будет ходить и Муслим умываться. Он любит этот родник. Пусть они встретятся случайно у родника. Я уверена, они понравятся друг другу. И весна как раз, смотри, как все цветет. Молодые сердца побегут навстречу друг другу.

– Ну как это возможно ходить за водой наверх, когда свой родник вот он, за плетнем? – сказала Сепи. И в тоне ее звенела скрытая насмешка над нелепой выдумкой подруги.
– У-у-у, какая у тебя бездорожная голова! Чтобы она что-то раскумекала! Обязательно в ней прежде надо протоптать тропинку. Да закидай свой родник землей, навозом – да чем угодно, а Заре скажи, что родник запачкан и ему надо вычиститься. Поняла?
– Ладно, так и сделаю, – сказала Сепи, – немножко опешенная бурным натиском подруги и обиженная на «бездорожье» головы. – А ты дальше не кипятись.
– А если план удастся, что мне тогда? Запомни, мой племянник будет большим начальником.
– Отдам свою телушку за твоего бычка. Моя корова, сама знаешь, молочной, знатной породы, значит, и дочь ее будет такая же, в мать пойдет, – ответила Сепи, чье сердце тоже загорелось на план подруги. К тому же, ей с самого детства нравился Муслим.
– Ах, договорились, – вскричала Деши. – А теперь наш ритуал.
У подруг был обычай или, если угодно, ритуал: закреплять благие дела танцем. И они пустились в пляс: Деши – в мужской танец, Сепи – в женский.

– А сама ты, – остановилась Деши, – ни ногой ко мне. Чтоб и этого твоего длинного носа не было у меня, – подергала Деши за нос Сепи. – А то Муслим догадается, что это мы так все подстроили. Он умный у меня. Ой, я побежала, Муслим один.
О женщины! Какое дать вам имя!
Когда женщины берутся заплести судьбы двух молодых людей в одну и начинают строить козни и планы, то черт, съежившись, сидит в овраге и царапает ногтями лицо, чувствуя себя жалким дилетантом в искусстве плетения человеческих судеб.
На следующий день на закате солнца, встречая коров, Деши и Сепи встретились на выгоне, и Сепи сообщила, что Зара приехала и уже ходила за водой к верхнему роднику.
– Ахха, – потерла руки Деши, – хорошо. Сеть поставлена, рыбки должны запутаться.
Войдя во двор вслед за коровой, Деши заметила свет в окне Муслима. Тот сидел, низко наклонившись, за книгой. «Нет, к роднику не ходил, зачитался», – решила она. И точно, Муслим к роднику не ходил: Лермонтов не пустил.
Но утром, на заре, он пошел к роднику, захватив полотенце. Он шел по тропинке, отделяющей вишневые деревья от яблоневых, и был уже на середине спуска, как заметил девушку с кувшином, идущую к роднику с противоположной стороны. По первому инстинкту, не отдавая отчета в своих действиях, он шагнул за дерево и остановился. Девушка спустилась, поставила кувшин на плиту, села на корточки. И протянула ладони к струе, падающей с желобка в крохотную заводь. Она ловила в пригоршню опавшие в воду цветки, и когда их набиралось много, выпускала в воду. На лице ее блуждала улыбка, та волшебная улыбка одиночества, когда человек ощущает только себя, свои мечты и Божий мир. Наконец девушка подставила кувшин под струю и, когда он наполнился, подняла его и снова поставила на плиту. Посидела еще некоторое время на корточках, наверно давая кувшину немножко обсохнуть. Потом встала, легко подняла кувшин на плечо и, волнуя гибкий стан, пошла по тропе вверх. Он следил за девушкой, пока она не скрылась. Очнулся от каких-то неясных дум, спустился к роднику, присел на то место, где только что была незнакомка, и, как она, протянул к струе ладони и стал ловить, подражая девушке, опавшие цветки. Наловил их много, а потом выпустил в воду. Гимнастерку не снял, тут, как понял он, мог открыться чуждому глазу, долго умывал лицо, созерцая вместе с образом незнакомки набежавшие мечты и поэтические облака. Вернулся бодрый и веселый. Выпил большую кружку парного молока, отказался от яичницы, взял из дома книгу, сел под навесом на скамью и принялся за чтение. Деши хищной любопытной птицей вглядывалась в его лицо, но никаких волнений не заметила. Спросить, не встретил ли он кого-нибудь у родника, было никак нельзя. Мог догадаться. «Нет, опять не встретились», – решила с грустью тетя.

Спать Муслим пожелал под открытым небом. Вместе с Деши он перенес из- под навеса к яблоне деревянную кровать, и, пока тетя стелила постель, стоял и смотрел в небо, наблюдая облака и вспыхивающие в их прорехах звезды. Деши пожелала спокойной ночи и ушла в дом. Он снял сапоги, пояс, не раздеваясь, лег поверх одеяла и продолжил смотреть в небо. Скоро облака стали редеть и открылась вся ширь звездного неба. Он был молод, планов было больше, чем звезд, и конечно, он мечтал и о той, вместе с кем и без лестницы смог бы подняться к звездам. Он вдруг вспомнил незнакомку у родника, которую он наблюдал из-за своего укрытия. Некоторое время созерцал ее образ. Нет, ничего сокрушительного та незнакомка не бросила в его сердце. Так, легкие майские мечты, полусказочные дороги. У него была своя любимая звезда, он долго беседовал с ней. Он продолжал беседовать с ней и когда задремал. И вдруг, непонятно почему, спросил ее:
– Кто та девушка, которую я наблюдал у родника?
Звезда улыбнулась и ответила:
– Она твоя суженая.

Как будто электрическая искра ударила в сердце, он вздрогнул, проснулся и долго смотрел на звезду.
– Какая глупость, – сказал он, повернулся на бок и уснул. Но и во втором сне он видел небо, и в этом небе увидел ангела, который улыбался ему и сказал:
– Звезда сказала тебе правду, та девушка – твоя суженая.
Он и от слов ангела вздрогнул и проснулся и уже до самого утра не смог уснуть. Мысли, мечты бились о сердце, как волны моря о берег.
Наступило бледное, потом светлое утро, затем разгорелась заря, а он все лежал и снова и снова вслушивался в слова звезды и ангела.
Деши подоила корову, выпроводила ее за ворота, подошла к нему и положила руку на лоб.
– Вижу, ты не спишь.
– Как ты узнала, что я не сплю? – спросил он, открывая глаза.
– У тебя уши горят, – засмеялась Деши.

– Уши горят? – засмеялся он, трогая одно ухо и понимая, что тетя шутит.
Выпив кружку молока, он отправился к роднику. Дошел до крутого спуска и остановился за белым подвенечным платьем вишни. Он смотрел на противоположный спуск, ожидая оттуда появления незнакомки. Он ждал долго, что-то ему подсказывало, что девушка придет, и она появилась на тропе. Сегодня на ней было другое платье, обсыпанное, как и вишни, белыми цветочками. Она спустилась к роднику, наполнила кувшин, подняла, поставила его на плиту, села на корточки и протянула руки к струе. Все та же загадочная улыбка дрожала на ее губах. Он почувствовал, что сердце его выскочило из груди, побежало к незнакомке и село рядом с ней. Теперь он стоял пустой и холодный, но жадно наблюдал за девушкой.
Наконец она встала, подняла кувшин на плечо и пошла по тропе. А сердце все не возвращалось, видимо, провожало незнакомку до ее порога. Но вот сердце наконец вернулось и гулко застучало в груди. Он шумно вздохнул, помедлил минуту и спустился к роднику. Долго и с каким-то странным наслаждением умывался, каждый раз на лишние мгновения задерживая руки под струей, под которой только что трепетали руки незнакомки.

Тете он не сказал ни слова о девушке, которую уже дважды видел у родника. В сердце его расцвело робкое целомудренное царство, и это царство он уже ревниво оберегал от третьих лиц. Слова звезды и ангела сделали свое дело.
Днем он читал, мечтал, а на вечерней заре отправился к роднику. Незнакомка стояла полусогнувшись, подставив кувшин под струю. Какая-то сила властно толкала его в спину, он быстро спустился.
– Добрый вечер, – поздоровался он.
Девушка вздрогнула от неожиданности, выпрямилась, не ответила на его приветствие. Только вопросительно глядела на него. И молча подняла кувшин на плечо.
– Подожди… Пожалуйста, – попросил он.
– Я с чужими не разговариваю, – сказала девушка.

– Я не чужой. Вчера ночью мне звезда и ангел вместе сказали: утром иди к роднику, встретишь девушку, она твоя суженая, – торопясь и не понимая, почему он это говорит, как будто кто тянул за язык, сказал он.
Незнакомка густо покраснела, не ответила и двинулась в путь. Но через несколько шагов приостановилась, оглянулась через плечо и сказала:
– Кстати, сейчас вечер, а не утро, значит, не про меня говорил ангел.
– Я видел тебя и утром, я стоял вон за той вишней.
Теперь лицо девушки покрыла багровая краска, очевидно, она ужаснулась своей мысли: а не сделала ли я какое-нибудь осудительное движение, когда он там стоял? И, не слушая его просьб, поплыла. И ему, воистину, казалось, что она плывет по воздуху.
Прошло еще два дня. Он утром и вечером ходил к роднику. Приходила и девушка. Он уже знал, что зовут ее Зарой, что она тоже в гостях у своей тети, что сюда к роднику она ходит, потому что из-за оползня там, внизу, у них иссяк родник.
– Спасибо тому ангелу, который сотворил этот оползень, – сказал он. Зара засмеялась и продолжительно поглядела ему в глаза. И любовь двух сердец побежала по одной небесной тропе.

Муслим ничего не говорил тете о Заре, и та никак не могла по виду его догадаться, встретил он ее или нет. Зато Сепи знала все: с первой встречи Зара пересказывала своей тете каждое слово, сказанное ею и Муслимом. Но от Деши скрывала эту информацию и, встречаясь с последней, говорила: «По-моему, они еще не встретились. Во всяком случае, Зара ничего не говорит. Наверно, Муслим не ходит к роднику. Твой план не работает». Сепи наказывала Деши за ее вечное первенство. «Пусть хвастунишка помучается в неведении», – говорила она себе. Но вдруг вспомнила, что позиция Деши сильнее. «У нее племянник, а у меня племянница, ее племянник может стать большим начальником, и если эта гордячка узнает, что я от нее что-то скрывала, может взбунтоваться и расстроить дело», – испугалась она. Утром она прибежала к Деши.
– Пойдем покажу что-то, – сказала она. Сепи переулком привела Деши в угол своего сада, откуда был виден родник. И Деши увидела Муслима и Зару, со смехом что-то рассказывающих друг другу.
– Ага, попались, рыбешки, план мой удался, – потерла руки Деши. И соткала короткий танец. Ответный танец соткала и Сепи. Тут же каждая написала оду о достоинствах своих подопечных. И поставили печать: – Женить!
На следующее утро, когда Муслим стоял у зеркала, разглядывая свое лицо и поправляя гимнастерку под широким ремнем, Деши, лукаво глядя на племянника, сказала:
– Муслим, пора говорить последнее и решительное слово.

От неожиданности Муслим на минуту застыл на месте, потом обернулся к Деши и спросил:
– Кому я должен сказать это последнее и решительное слово?
– А той, к которой ты идешь на свидание, – ответила Деши.
Муслим подошел к Деши, обнял ее, долго смеялся. А потом спросил:
– Ну, скажи, откуда ты узнала?
– Ах, Муслим, когда ты родился, я первая вынесла тебя под солнце, вот откуда я и узнала все, – ответила Деши.
– От Солнца?
– Да, от Солнца.
– Последнее и решительное слово – это что за слово?
– Ах, это очень простое слово. Скажи Заре: выходи за меня замуж.
– Допустим, я сказал, а она подхватила подол платья и побежала. А вдруг откажет.
– А ты к этим словам прибавь и другие.

– Какие, например?
– Что ты без нее не сможешь жить. Что такой, как она, нет ни на земле, ни на небе. Что ты богат. Что у тебя в ногайских степях кормится тысячный табун лошадей. Что в городе у тебя огромный дом и набит он персидскими коврами, серебряными и золотыми кувшинами… что ей будут завидовать все. И так далее…
– Ну это же неправда, – засмеялся Муслим.
– Ах, Муслим, какая же это неправда, это священная правда, когда ты ее говоришь девушке, на которой хочешь жениться. Ты даришь ей надежду, а что может быть прекраснее и богаче надежды и какие дни могут быть прекраснее тех дней, когда живешь надеждой? Все обещай, не скупись!
– А когда правда обнаружится, тогда как смотреть ей в глаза?
Деши звонко рассмеялась.

– Тогда это будет другая жизнь. Тогда можешь смотреть ей в глаза с закрытыми глазами. А сейчас говори, как я велю.
Муслим отправился на свидание, смеясь над словами тети, и вовсе не собирался обещать Заре золотые горы, считал это недостойным для себя. Но когда он увидел Зару, ее прекрасные глаза, ее стан, его пронзила мысль: а ведь это сокровище может достаться другому, он не только произнес те слова, которые советовала сказать тетя, но к тысячному табуну лошадей, кормящемуся в ногайских степях, добавил еще два. И прекрасная Зара не устояла, она дала согласие.
Муслим послал гонца в Червленную с короткой запиской: «Николай, скачи. Женюсь». Николай приехал на шарабане вместе с сестрой Аксиньей, одетой, как казак, в черкеску и папаху.
– Никто не должен знать, что я девушка, я молодой казак, – шепнула она Муслиму.
– Хорошо, хорошо, – смеялся Муслим, которому маскарад Аксиньи чрезвычайно понравился. Для непосвященных: одежда и танцы у казаков и горцев одни. А в те годы многие терские казаки знали и чеченский язык. Само собой, знали чеченский язык Николай и Аксинья.

Под вечер вместе с Муслимом к Заре на свидание для смотрин отправились и Николай с Аксиньей. Зара понравилась. И Николай, когда возвращались, говорил:
– Великолепная забунташка! Брать надо! Немедленно брать, – Николай всех красивых и хорошеньких девиц и женщин называл забунташками.
– Да ведь она согласна, – сказала Аксинья-казак.
– А надо делать вид, что она не согласна, должна быть и романтика.
Одним словом, настроение у всех было отличное.

А на вторые сумерки шарабан с Зарой, которым правила Аксинья-казак, понесся по узким улочкам села. А за ним эскорт верховых – Николай, Муслим, Асхаб, вернувшийся от деда, и еще несколько родственников. За селом открыли пальбу, оповещая мир и горы о великом событии. Услышав выстрелы, Деши вбежала в дом, вынесла ружье и тоже пальнула в небо. А потом вместе с Сепи, которая за руку привела свою племянницу к роднику и, как говорится, из рук в руки передала ее Аксинье-казаку, пустились в пляс. Этот танец они заработали честно, ведь они ловко сплели две судьбы в одну. А потом Деши побежала, выгнала своего бычка, позвала Сепи и подала хворостинку – погоняй своего бычка.
– Чего ты торопишься, это же и завтра можно сделать.
– Э, нет, добро хозяина должно быть под его носом. Что будет завтра, знает один Бог. Может случиться землетрясение, наводнение и прочее, прочее.
Была пригнана и телушка. И Деши перед телушкой одна пустилась в пляс. А потом дернула Сепи за длинный нос.
– Эх ты, бездорожная голова!

– Зато в твоей голове семь дорог и все кривые, – не осталась в долгу Сепи.
Три дня бушевала свадьба: три дня с утра до поздней ночи летело над селом: Хорс-тох! – воинственно-задорный возглас очередного танцора. А когда танцевала Аксинья-казак, когда она-он, проводив очередную партнершу до ее места, бросалась к столу тамады и кружилась в великом экстазе, восторгу зрителей не было предела: девушки хлопали стоя, мужчины, соревнуясь друг с другом, стреляли в воздух. Николай в это время пугался за сестру, боялся, что у нее не выдержит сердце.
Через две недели женился и Николай на Наталье Бурлаковой. И свадьба Николая ни страстями, ни буйством не уступала свадьбе Муслима.
Молодая жизнь, красавицы жены, хорошая работа, что еще надо для счастья?
Много чего, оказывается, еще надо. И жизнь показала, что для большого светлого счастья мало быть молодым, мало иметь хорошую работу, молодую жену.

Великая страна, поднятая на дыбы революцией, потом Гражданской войной, потом богоборческими идеями, все еще не опускала копыта. Теперь она ударилась в коллективизацию, гнала всех в общий Котел. А того, кто не желал общего Котла, гнала в Сибирь. Потом со страстью бросилась в репрессии. Тут было найдено великое клише – враг народа. Это обвинение звучало страшно. Стать врагом того народа, который смело отверг самого Бога и поднялся осчастливить все человечество – всех накормить, обуть, одеть, утереть все слезы – да, стать врагом этого народа было страшно, неподъемно для души. И самые сильные, прошедшие, как говорится, огонь, воду и медные трубы – под этим клише, под этим прессом – враг народа – терялись, ломались, брали на себя самое нелепое обвинение. Народ был теперь великой силой, а не Бог. Бог, который целые тысячелетия считался всемогущим, был осмеян и отвергнут. Сила отрицания всех святынь давала народу великое вдохновение. Народ творил чудеса в труде. Но творил и жестокие чудеса над собой: гнал себя в тюрьмы, в лагеря, безжалостно расстреливал себя. И было такое ощущение, что этот народ никогда не иссякнет, не ослабеет, что он возьмет не только землю, но и небеса. Все было запредельно.

А в это время летал над страной Дьявол. Он хохотал и кричал в небо:
– Смотри, вот они, сыны Адамовы, эти глиняные горшки, которым я, чистый свет и кавалер звезд, должен был, по желанию Твоему, поклониться. Смотри на них! Века текут, а у них все тот же балаган, кровавый и жестокий. Как они ненавидят друг друга! Как цинично убивают друг друга! Как ненасытно пьют кровь друг друга! А все винят меня. Даже доходят до мышиных мыслей: будто я раскалываюсь на мелких бесенят и подбрасываю в обувь порядочным людям камешки. Ха-ха-ха! Какие мощные мыслители Твои горшки. Да я не только их вонючую рваную обувь, но их тупые, наглые и мерзкие рожи игнорирую. В себе несут заразу, а винят меня. Вот горшки! У соседа на одну овцу больше или рубаха новее – все! Смерть ему! На кого меня променяли, своего лучезарного сына? При всем моем уме, а я умом совсем не швах, не могу понять этого поступка. Я не понимаю эту глиняную философию и не хочу понимать. Я губил и буду губить адамово племя. Эти мерзкие горшки…э
Дьяволу можно было ответить хотя бы примерно так:
– И какой же ты дурак, Люцифер. Да, ты был красив, очень красив. Гармония тысячи галактик отражались в тебе, ведь ты был чистый свет. А чтобы создать Адама, Бог сгустил этот свет, превратил его в глину и вдохнул в него жизнь. Видишь, это целый процесс. В глине, то есть в Адаме, Божественного больше, чем в чистом свете. Глина, тем более Адам, богаче света. Потому Бог приказал тебе поклониться Адаму. Ведь тому, что богаче, не зазорно и поклониться. А ты заартачился: «Да я, да я… я кавалер звезд, а этот глиняный горшок! Я буду губить Твои горшки!» Планета Земля без Адамов не останется. Эх, Люцифер, Люцифер, ты был кургузо горд, гордыня тебя и погубила. Красота – это еще не все. Один из Адамов все твердил: Красота спасет мир! Красота спасет мир! Эх, Люцифер, Люцифер! Горе, горе от кургузой гордыни! Бегай теперь на своих копытах…
Но, конечно, небо величественно молчало.

Муслим и Николай работали, продвигались по службе. В их семьях родились дети. Но начался пожар репрессий. Страх обуял всех. А страх опаснее чумы. Народ стал есть сам себя, мало кто скупился на доносы, на наветы.
Злая очередь дошла до Николая и Муслима. Их арестовали как врагов народа. О, это клише – враг народа! Его придумал сам Дьявол. Это клише было тяжелей свинцовой плиты. Муслим и Николай выдержали и тюремные пытки, и психологическое давление, и голод, и холод – не взяли на себя это страшное обвинение, не признали себя виновными. Их не расстреляли, их приговорили к лагерям. Осенью тысяча девятьсот сорокового года они оказались на пароме, и паром повез их через Каспий.
Одиннадцать человек «политических» охрана разместила у правого борта парома, а уголовников, которых было около сорока человек, у левого борта. День был прохладный и пасмурный, серые волны Каспия играли и смотрели неприветливо. На пароме было много и свободных граждан. Общаться с ними заключенным было строго запрещено. Два охранника то прохаживались по середине палубы, то стояли по углам.

Все «политические» были взрослые люди, кроме одного – Саши Муравьева. Ему не было еще и семнадцати. А зигзаг этот в его судьбе случился по следующей причине. Когда посадили его отца как врага народа, он пришел в НКВД и с юношеской страстью и доверчивостью к взрослым стал доказывать крупному мужчине, сидящему за большим столом, что его отец не виноват, что отец его не враг народа, что это ошибка. И что-то еще говорил, говорил и в запальчивости, не контролируя себя, под конец выкрикнул:
– Папа не виноват, он не враг народа! И Сталин не прав.
– Что?! – грозно крикнул, поднимаясь из-за стола этот крупный мужчина. – Ах ты, гаденыш, Сталин не прав, а прав твой паршивый отец?! – и схватив со стола большую линейку, ударил ею ребром Сашку по голове. Быстрая струйка крови побежала по лбу, по носу, смочила губы, подбородок и потекла на серую рубашку. Начальник крикнул охрану, вбежали молодцы, и Сашу поволокли. Там уже домолотили, довели до кондиции. И теперь он тоже сидел на пароме, у борта, обхватив руками полусогнутые колени, грустный, опустошенный, держа путь в бездонную Сибирь.
В первых сумерках Муслим заметил, что атамана уголовников охранник повел куда-то. Он вернулся минут через пятнадцать, но уже без охранника. И второй охранник куда-то исчез. Атаман подходил к каждому уголовнику и что-то шептал ему на ухо. Почти все кивали согласно головами, как-то бодро подтягивались и злорадно смеялись.
– Там что-то затевается против нас, братва организуется, – сказал Николай Муслиму довольно громко, чтобы слышали и остальные. Все политические сдвинулись в кучу, чтобы услышать еще раз слова Николая. Он повторил свои слова. Только один Саша сидел по-прежнему, обхватив согнутые колени руками, и ничего не слышал, думал свои думы.
– Не подавайте вида, но будьте начеку, – сказал Муслим. – Мы «политические», враги советской власти, уголовники не враги, а лишь возмутители спокойствия. А Каспий – лучшее место избавиться от врагов.
– Их много, а нас мало, что будем делать? Братве Еськина1 команда, видимо, сказала, чтобы нас побросали за борт. И наши «концы» уйдут, как говорится, в воду. Где выход? – задал всем вопрос Николай.
– Один выход туда – в холодные воды Каспия, второй… – Муслим молчал секунд пятнадцать. – Второй, – сказал он, – превратиться в зверей. И не просто в зверей, а в таких зверей, которых в природе не бывает, а только в сказках. Зубами и когтями рвать, рычать и выть. Только так можем остаться в живых. И нет, Николай, третьего выхода. Разбуди Сашу и пусть он, когда начнется, убежит и спрячется где-нибудь. Вон швабра стоит, вырви черенок и орудуй.
Николай подошел к Саше, тронул его за плечо, тот поднялся.

– Саша, сейчас будет драка, уголовники пойдут на нас. Это будет жестокая драка. Ты, как начнется, беги и прячься. Видишь, группа туркменов сидит в бараньих шапках. Беги к ним и там спрячься.
Саша посмотрел на братву, потом на товарищей.
– Я… я буду драться вместе с вами, я не трус, – заикаясь от волнения, проговорил он.
– Никто тебя не считает трусом, но тебе рано драться с уголовниками.
– Я буду драться, – повторил Саша.
– Я знал твоего отца, хороший был человек. У тебя братья есть?
– Нет.
– Тебе нельзя рисковать, ты должен выжить и вернуться к матери.
Но атаман братвы уже направился к «политическим». Он шел вразвалочку, большой рот его кривила насмешливая улыбка. Он подошел к Николаю, ткнул пальцем его в плечо и с абсолютной уверенностью в голосе приказал:
– Шинель сними. Она мне нравится.
– Мне тоже, – сказал Николай.
– Отдай, проворнее будешь, – по-чеченски сказал Муслим. Николай не торопясь снял и протянул шинель. Атаман бросил ее к своим и обратился к Муслиму.
– И твоя фуфайка мне нравится.

Муслим не делал никаких движений и молча смотрел в глаза атаману.
– Ты, параша, оглох, что ли, от страха?! Фуфайку сними, она мне нравится! – взревел атаман и, схватив Муслима грабастой рукой за грудки, дернул к себе.
И, точно зверь, необъятный зверь из сказки, вселился в Муслима, он яростно ударил калганом2 в переносицу атамана. Тот даже не застонал, а, как ваточный, сполз к ногам Муслима.
Братва на секунду растерялась после поражения своего атамана, но потом взревела и бросилась на «политических». И началась та драка… впрочем, это была не драка, а битва, которую, несомненно, сняли на свои камеры ангелы и бесы, чтобы, наконец, понять, что это за существо – человек, зверь или нечто высокодуховное. Никто не хотел покоиться в просторной могиле Каспия. Никто не хотел стать пищей для рыб. Но психологическое преимущество было на стороне «политических»: они раньше сознательно «озверели». А братва, в полной уверенности из-за своего количества, что легко побросает «политических» за борт, не успела достаточно «озвереть».

Николай в самом начале, как подсказал Муслим, вырвал черенок из швабры и яростно орудовал им. Замахивался на голову, а бил по ноге, потом уже по голове. Ему казалось, что это какой-то веселый и чудовищный сон. Но удивил небеса Саша, этот мальчик. Он, воистину, превратился в зверя. Он выл, рычал, улюлюкал, бросался на противников и кусал их в щеку, в руку, в грудь и даже в ляжки. Заставлял их дико кричать от боли. Рот его был полон чужой крови. Не выдерживая его безумия, братва шарахалась от него. И большие звери, вселившиеся в «политических», стали одолевать маленьких зверей братвы. Уже несколько уголовников полетело за борт. За борт полетел и атаман, который немножко очухался, поднялся, но, ничего еще не соображая, стоял и качался, обхватив голову руками. Его подхватили и толкнули за борт.
Наконец, прибежала охрана, исчезнувшая вначале, начали стрелять в воздух. Остановили обезумевших людей. Братву отвели подальше. Задумано было ловко. Охрана была уверена, что братва в считанные секунды побросает «политических» за борт. Власть тогда о судьбах «политических» мало заботилась. Но братва подвела, не сработала, как было задумано – «политические» оказали дикое сопротивление. Битва затянулась. А свободный народ и персонал парома все видели. Надо было все остановить.
Через час Муслима повели к начальнику охраны. Начальник, молодой человек, принял Муслима, стоя посередине каюты, несколько мгновений смотрел ему в глаза и, приказав охраннику выйти за дверь, сказал только одну фразу:
– Если выберешься из долгого ада и вернешься домой, приеду к тебе в гости. Примешь гостя?
– Гостя приму, – коротко ответил Муслим.

«Политическим» в этот вечер принесли много хлеба и колбасы, братву же не покормили вовсе – они не оправдали надежд, не избавили власть от врагов.
А часа через два Николай сидел рядом с Сашей, обняв его за плечи, тот плакал и твердил:
– Не хочу быть зверем, я хочу быть человеком.
– Саша, друг мой, когда не дают быть человеком, надо же на время стать и зверем. Но какой ты молодец! Ты рвал их в клочья, как волк овец, – успокаивал Николай.
– Я не хочу быть волком, – всхлипнул Саша.
– Ты, Саша, человек, настоящий человек. Ты сегодня положил живот, то есть жизнь за други своя, как говорится в старой летописи. И Сибирь не победит тебя. Ты вернешься домой.
И началась долгая дорога по кругам ада. Тайга, дальний Север, строительство по вечной мерзлоте железной дороги, ведущей черт знает куда, точнее, и черт не знал, куда ее ведут. Но он радовался мукам людей.
А однажды зимой Муслима повели к начальнику лагеря, и тот сообщил ему страшную весть, что весь чеченский народ депортирован в Среднюю Азию. На улице была метель, Николай стоял в бараке ближе к двери и смотрел в щель, ожидая возвращения Муслима. Наконец он увидел Муслима, тот шел, делая неестественные зигзаги. Он не вошел в барак, а направился к двум чахлым березкам, качающимся вдали под ветром. Николай следил за Муслимом, не задавая себе никаких вопросов о его поведении. Но когда тот дошел до березок и прислонился лбом к стволу одной из них, он быстро вышел в метельное царство и побежал к нему. Муслим рыдал, плечи его неестественно прыгали. Первая мысль, загоревшаяся в уме Николая, была: Зара и дети.

Он молча стоял за спиной Муслима, давая ему возможность слезами смягчить удар судьбы. Но то, что он услышал, когда через некоторое время Муслим обернулся к нему, он и не понял, и не объял душой. Только глубокой ночью, лежа на нарах, не смыкая глаз, он осознал эту трагедию. И страшная боль за своего друга когтисто схватила его сердце. «У-у, какая сволочь!» – простонал Николай. И Муслим, который тоже не спал, слышал эти слова и понял, в чей адрес они сказаны.
Но почему они выжили, почему им удалось из ада вернуться в жизнь? Наверное, потому, что не жили той жизнью, которая окружала их. А жили будущим, созерцали будущее, верили, что нормальное будущее придет. И потому все выдержали, и еще: честь мужская была высока, не хотели бесследно сгинуть в сибирских просторах на радость тех, кто загнал их туда. И они одержали победу над черной судьбой. Вернулись домой. Их реабилитировали, вернули партийные билеты, восстановила на работах. Потекла ровная социалистическая рутина, в хорошем смысле этого слова.
Но Муслиму судьба нанесла еще один жестокий удар: Зара не дождалась его, вышла замуж. До самого освобождения он ничего не знал об этом. Он тяжело переживал ее поступок. Да, это было предательство, предательство его и детей. За детей он переживал больше, чем за себя. Они уже были взрослыми, и не могли не страдать из-за поступка матери. Сын Умар не подавал вида, а может, и не принимал все так близко к сердцу, а вот дочь Тамара смотрела очень часто на отца вопрошающе. И он как будто догадывался, что значит этот немой вопрос – Зара развелась со вторым мужем. И однажды Тамара, когда они сидели за ужином, Умара не было дома, сказала:
– Папа, я хочу, чтобы мама жила с нами. Я хочу жить с отцом и матерью, – почти крикнула она, встала из-за стола и ушла в свою комнату. Он просидел минут пять за столом, слушая острую боль в сердце, потом ушел к себе в кабинет. Через час, пройдя на кухню выпить воды и застав там дочь, он сказал:
– Я хочу верить, что ты этих слов мне не говорила.

– А я их повторяю и буду повторять! – упрямо твердила Тамара. Он не произнес ни слова в ответ и ушел к Николаю. Квартиры их были на одной площадке. Николай сам открыл ему дверь.
– Проходи, Наталья ушла к соседям, посидим одни. Что-то у тебя вид не кавалерийский, ты здоров? – спросил Николай, вглядываясь в лицо Муслима.
– Здоров, – ответил Муслим.
– А почему так низко плывут тучи над твоим сердцем? Да ты говори, потащим вместе то, что валит на нас судьба.
И Муслим рассказал о разговоре с дочерью.
– Как?! – возмутился Николай. – Этому не бывать! Дочь должна жалеть отца, не бить по ране. Должна понимать, что у мужчин есть, помимо всего прочего, еще и честь. Не маленькая уже. И давай начистоту, хватит тебе бобылем ходить. В городе полно красавиц.
– Об этом я и не думаю.
– А зря, даже сухое дерево мечтает о клейких листочках. Тебе надо жениться. Вот вопрос повестки дня. Бунт надо остановить большим бунтом. Придет в дом другая женщина, и этот факт поставит Тамару в угол.
– А мне нужна такая, чтобы смогла запеленать мне сердце… – Муслим не договорил, а только поводил в пространстве руками и добавил: – Да, город полон женщин, а такой, чтобы в сердце запала, я пока не повстречал.
– Смотрел враждебно, в каждой женщине видел предательницу Зару, потому и не разглядел, – сказал Николай.
– С тобой невозможно говорить, пойду, – встал Муслим.
– Понимаю, с умным человеком вообще трудно говорить, с глупым просто: трали-вали, нам сказали, мы сказали, и все такое прочее, – сострил Николай в своем духе.

Муслим покачал головой и засмеялся.
Лежа в кабинете на диване, долго ворочался, Николай задал новое течение мыслям. Да и годы пролетели уже, полвека за плечами. А сколько планов, сколько хочется написать. Да, женщина… Жена… Сказано: нет большего блага, чем чуткая, любимая, любящая и заботливая жена, и нет большего зла, чем жена нечуткая, с пустым сердцем. «Николаю легко сказать. Наталья всегда была верной спутницей. Он через нее смотрит на женщин, а я…»
И кружились, и кружились мысли, и горела душа то здесь, то там. «Ветер доброй судьбы давно, давно дует мимо меня», – заключил он с грустью.

Было начало октября. Днем прошел небольшой дождь, но тучи скоро уплыли, и теперь город был чист и свеж. Выйдя с работы, Муслим увидел свежесть мира, остановился, минуту созерцал площадь, дома, деревья, небо, посмотрел на солнце, которое еще стояло довольно высоко, вздохнул и зашагал в сторону дома, обдумывая главу начатой повести. Но вдруг снова остановился и оглянул мир. Нет, домой не хотелось, уж больно был очарователен вечер. Да и река, небо и клены говорили веселым языком о чем-то таком прекрасном, которое должно быть, хотя пока и нет его в падшем мире. Нет, в квартиру не хотелось, и он пошел берегом Сунжи. По пути был продуктовый магазин, он никогда не был в нем, да и нужды не имел – продуктами занималась дочь. Сейчас, проходя мимо магазина (дверь была открыта настежь), он вздрогнул и остановился. Вздрогнул от еще неосознанной радости. Из двери вырвался женский смех. Смех этот был так чист, так глубок, так искренен, так волшебно дополнял этот очаровательный вечер. Он чувствовал, что смех этот вырвался из глубины чистого сердца. О, он много знал о смехе человеческом. И давно уже судил о человеке по его смеху. Каков смех человека, таков и сам человек. Эту формулу он уяснил четко. Суровая учительница-жизнь научила видеть корни бытия.

Муслим стоял и ждал повторения смеха. Но этого не произошло. Он спросил себя или кого-то: «Кто она, эта хозяйка золотого смеха, мужняя жена, девушка, вдова или разведенка? Если мужняя жена – худо, если девушка, тоже худо. Мои полвека не для девушек. А если… Сердце его немножко сжалось. Да, если вдова или разведена. Да, тогда… – он не докончил мысль. – Нет, в любом случае, надо ее увидеть – хозяйку золотого смеха». И его потянуло в магазин. Посетителей не было, две продавщицы в разных углах возились с коробками. На раздавшиеся шаги обе поднялись и посмотрели на вошедшего. Он поздоровался и занялся изучением витрины. Продавщицы снова завозились в своих углах. Муслим заметил, что обе женщины были симпатичные, хорошего телосложения. Одна черноглазая, у второй глаза то ли голубые, то ли цвета морской волны. И что обеим им где-то под сорок.
Он ничего не купил и молча вышел. Но, выйдя, отступил вправо от двери несколько шагов и остановился. Разумеется, он уже для своей судьбы ничего не ждал от этих женщин: при такой красоте и в этом возрасте они, несомненно, были замужем. Но так хотелось еще раз услышать этот золотой смех. Он стоял, в магазине молчали, но вдруг один голос произнес:
– Писатель.
– Писатель? – удивленно отозвался второй голос.

– А усы точь-в-точь, как у Гитлера, – проговорил первый голос и рассыпал тот самый золотой смех, которого он ждал. И смех этот вторично загипнотизировал и очаровал не только его сердце, но и клены, и реку, и площадь за рекой. Он тронул свои усы. «Как у Гитлера», – пролетело в его голове, но он тут же забыл Гитлера и стоял и слушал. В магазине заговорили уже о другом, ругали какого-то лентяя Ваху, а там и покупатели появились. И он направился домой. Выпил стакан чая, прошел в кабинет, хотел поработать над рукописью. Но не вспыхивала в душе искра вдохновения, а все бегал по сердцу этот золотой женский смех, как ласковый ветер по ковыльной степи. Он пересел на диван, потом прилег и спросил себя: «И почему ты встревожен? Ну смеялась женщина прекрасным смехом! Но она уж точно мужняя жена». С силой отвлекаясь от этих мыслей, стал думать о другом. Но сознание опять вернулось к ней. «Но которая из них смеялась этим смехом – черноглазая или голубоглазая? Как узнаешь? Разве что, вернуться в магазин, рассказать какой-нибудь смешной анекдот». Подтрунил над собой: «О Петрарка, ты ищешь свою Лауру!» И почувствовав, что нет никакой возможности изменить это течение мыслей и картины воображения, позвонил Николаю. Тот поднял трубку.
– Ты дома?

– Нет, в тайге, устроился старателем, вот сейчас сижу на речке, промываю песок и выбираю крупицы золота. Где же я как не дома, если я отвечаю из своего аппарата? – Николай, как всегда, был не в меру ироничен.
Муслим засмеялся, он любил эти придирки Николая к своим логическим огрехам.
– Ты занят?
– Занят. Смотрю футбол. Германец прет на Польшу, уже два-ноль.
– В чью пользу?
– В пользу германца.
– Иду.
– Айнц, цвай, драй, – это у Николая означало: вход свободен.
Он вышел на площадку. Держа дверь настежь в свою квартиру, стоял Николай. Муслим вошел, сел в кресло и без интереса уткнулся в телевизор.
– Наталья, это Муслим, – прокричал Николай в кухню.
– Как хорошо, что ты пришел, мы собрались пить чай с малиновым вареньем, – выглянула из кухни Наталья.
– Так подавай все это, – сказал Николай.
Наталья прикатила небольшой столик, уставленный вареньем и печеньем в плетеной вазочке. Принесла себе стульчик, села, налила чай, подвинула чашечку к Муслиму и сказала:
– Мальчики, давайте чаевничать.
– Вид у тебя кавалерийский, видно, вдохновение посетило поэта, – оглядел Муслима Николай.
– Меня сегодня одна женщина обозвала Гитлером, – не отвечая Николаю и неожиданно для себя, сказал Муслим и даже в голове пролетело: «Я же не хотел это говорить, почему сказалось?»
– Ну? Забунташка или так себе? – спросил Николай, подняв одну бровь.
Муслим засмеялся, а потом ответил:
– Думаю, что забунташка.

– Думаешь, а ты что, не видел ее, из-за забора кричала?
– Да особенная, особенная, – снова засмеялся Муслим.
– Тогда о чем печаль? Да и что только не говорят они в наш адрес! Только ты скажи, где произошел конфликт?
– Какой там конфликт, никакого конфликта не было. Зашел в продуктовый магазин, что на набережной, там были две продавщицы. И когда я вышел, одна вдогон: «А усы точь-в-точь, как у Гитлера», – и засмеялась звонким смехом, – сказал Муслим. Он утаил, что и в магазин зазвал его женский смех.
– Там Асма и Марьям работают, я знаю их, это мои приятельницы. А хохотунья Марьям.
– Твои приятельницы? – удивился Николай.
– А как же, Коля, кругом дефицит, надо же выходить из положения. Да и просто они мне нравятся, особенно Марьям. И красавая, и веселая.
Муслим весь внутри съежился и похолодел, он ждал продолжения. «Говори, говори, – кричало его сердце, – дай информацию, мужняя жена эта хохотунья или свободна?»
А Наталья продолжала:
– Да, и веселая, и красавица, а счастья не дал Бог, детей не дал. Два раза была замужем, и от обоих ушла по этой причине.

Пружина, сжимавшаяся сердце Муслима, ослабела, вместо холода в грудь ударила горячая волна. О ужас, хозяйка золотого смеха не замужем! Он залпом выпил весь чай. Наталья немножко удивленно поглядела на Муслима, но ничего не сказала и молча наполнила чашку… «Но которая, которая из двух хозяйка золотого смеха, черноглазая или голубоглазая?» – летело в голове Муслима. Как легко это было узнать, просто спросить у Натальи – и все. Но ни за какие богатства мира он не сделал бы это сейчас. Кто его знает, почему, но не сделал бы. Может, он хотел, чтобы это была голубоглазая, и боялся, что это может быть не так.
– Это Марьям обозвала тебя Гитлером, она хохотунья. Представляю, когда она заливалась смехом, как лучились ее голубые глаза!
Вот, вот она целебная информация! Значит, голубоглазая. Сердце вскрикнуло, выбежало из груди, оббежало квартал, вернулось и забилось вольно и радостно. Он залпом выпил и вторую чашку чая и встал. Наталья женским чутьем что-то уловила в состоянии Муслима, она смотрела пытливо. Но Николай, весь поглощенный футболом, ничего не заметил.
– Стой, ты куда, – вскричал он, когда Муслим встал. – Тебя слова этой шутницы расстроили? Да ерунда! Вот Наталья, твоя сестра, слово о слово потрется и начинает разворачивать Сунжу. Я ей: Наталья, ты творенье из одного моего ребра, а у меня их двадцать четыре. Не перечь. А она: то ребро, которое Бог взял у Адама, было золотое. Ева сотворена из золотого ребра Адама. Видишь, как они нас с любых позиций побивают камнями.
– Да нет, мне писать нужно.
– А-а, писать, тогда иди.

Войдя к себе, он быстро переоделся, сказал дочери, что прогуляется перед сном и вышел. «Вперед, Петрарка!» – подтрунил он над собой. А сердце кричало на весь мир: «Не мужняя жена! Не мужняя жена!» И тот арктический холод, в котором он пребывал от неизвестности, кто она, теперь заменился в нем теплом юга. Он скоро дошел до магазина и остановился против этого скромного одноэтажного социалистического здания, с зарешеченными окнами, с одной единственной лампочкой, горящей под козырьком над дверью. Но не было теперь для него в этом городе более величественного и красивого здания, чем этот скромный магазин, ведь в нем работала его Марьям, хозяйка золотого смеха. Долго стоял он против магазина. А когда шел берегом реки, то Сунжа, в сущности, небольшая река, казалась ему Волгой, Днепром, Дунаем, а точнее, Тихим океаном. Весь мир расширился и стал необъятным. И все равно он был меньше этого золотого смеха. Он пробродил почти до утра, созерцая пройденные дороги и мечты о будущей жизни. Когда поднялся к себе на площадку, пришлось долго звонить в дверь. Дочь, видимо, устала его ждать и уснула. Наконец дверь открылась и появилось заспанное лицо дочери.
– Я обдумывал один сюжет, – оправдываясь, сказал он.
– Я поняла, – ответила дочь, – тебе подогреть чай?
– Нет, дай только воды.

Когда с наслаждением вытянулся на диване, тут же уснул. Спал без сновидений, да по-другому и быть не могло, ведь для снов он ничего не оставил, все передумал, все перемечтал.
А вечером после ухода Муслима между Николаем и Натальей затеялся следующий разговор.
– Ты ничего не заметил?
– Заметил, третий гол в ворота Польши.
– Ах, Николай! Ну что в этом футболе? – с досадой проговорила Наталья.
– В футболе что? Детство! В футболе – детство. Кто смотрит футбол, тот смотрит свое детство. А кто не хочет смотреть свое детство? Все хотят. Все человечество. Кроме… – Николай не закончил мысль, а покрутил рукой над головой.
– Ну, хорошо, хорошо, смотри свое детство. Я про Муслима.
– Что о нем?
– Как он сидел, как он пил чай. Да он, по-моему, и не знал, что он пьет. И меня не видел, хоть и смотрел на меня.
– Думаешь, заболел? – тревожно спросил Николай.
– Нет, но что-то другое.
– Что-то другое. Он же писатель. Налетело, наверно, это… как это называется, вылетело из головы…
– Вдохновение, ты хочешь сказать?
– Да, да, это самое. Он всегда такой, когда на него налетает это самое – вдохновение.
– А по-моему, это что-то другое.
– Ну, если не то и не другое, а что-то третье, давай про это третье после футбола. Лады?
Через некоторое время Николай позвал:
– Наталья, бал окончен, германец одолел шляхту. Иди, расскажи свою сказку. Только, пожалуйста, сразу быка за рога, а не крути вдоль по набережной.
Наталья вошла в зал и, глядя на Николая, вздохнув, сказала:
– Беру быка за рога: Муслим влюблен.
Николай поднял бровь и спросил:
– В кого? В облака, в луну?

– Ах, Коля. С тобой так трудно говорить!
– Ну еще бы, я человек умный и требую всегда конкретики, а вы долго плетете миражи, пока скажете что-нибудь вразумительное.
– Он влюблен.
– В женщину? В забунташку?
– Но почему ты решила, что он влюблен?
– Мне сердце подсказывает.
– Ах, сердце. Да, сердце – объект серьезный, особенно женское, – улыбнулся Николай.
– Но вот посмотришь, что я права.
– Да если окажешься права, я эту красавицу, что размозжила любовью сердце Муслима, посажу на плечи и пробегу вместе с ней три раза вокруг Грозного.
– Ох, Коля, но все сложно, жизнь сложна. Тут дети. Тамара хочет, чтобы Муслим вернул Зару. Дети хотят быть с родителями.
– Наталья! Наталья! – сурово повторил Николай. – Не причесывай эту идею, не ласкай ее с Зарой. Я видел вас на днях вместе, вы долго беседовали под кленом. Да если бы Муслим гулял там по Парижам, а она вышла бы замуж за другого, тогда можно было бы понять. Но где она была сердцем в тот день, когда Муслим и я, плывя на пароме через Каспий, насмерть бились с уголовной братвой, когда братва и мы, как звери, рвали друг друга? Где она была, когда я и Муслим, по воле этой кремлевской крысы, Еськи, по вечной мерзлоте прокладывали железную дорогу, ведущую черт знает куда? Шашни разводила с кем-то там. А теперь Муслим живет в хорошей квартире, на набережной Сунжи. Птичка хочет в теплое гнездо. Наталья, не лелей и не причесывай эту легенду. И я запрещаю тебе общаться с ней. Да, детей жалко, Тамару жалко. Но она уже взрослая и должна понимать, – Николай встал, – что у нас, у мужчин, – он ударил кулаком по груди, – вот тут, помимо прочего, еще есть и мужская честь. Наталья! – Вдруг Николай побледнел, приложил обе ладони к груди.

– Коля, Коля, – бросилась жена к нему, – сядь, сядь. Валидол, валидол, ой, где же он? – шарила она в шкафу. – Вот, нашла. – Наталья дала Николаю валидол и массировала ему грудь. – Не принимай ничего близко к сердцу. Успокойся.
Через минуту Николай сказал:
– Не принимать близко к сердцу? Как не принимать, если ничего мимо сердца не проходит в этом мире. Все бьют по сердцу, все норовят ударить по сердцу.
– Успокойся, успокойся.
– Да я уже спокоен. Только ты эту забунташку, если есть таковая, которая смутила сердце Муслима, найди, не откладывая в долгий ящик. Если б он женился, гора бы с плеч упала.
– И у меня тоже, – сказала Наталья и заплакала.
– Ты почему плачешь? – удивился Николай.
– Не знаю, так, все вместе, да и ты напугал, – ответила, продолжая всхлипывать, Наталья.
– Не пугайся, мотор иногда пошаливает, ничего, отремонтируем. С Муслимом разберись. Тебе он выдаст все тайны сердца.
– Хорошо, хорошо. Успокойся. Может, чаю тебе принести?
– Нет, не надо.

Первая мысль, когда проснулся, была: разведать все – кто она? чья? и т.д. «Но тут нужна женщина. Наталья – друг, но не знаток тонкостей чеченских родословных». Перебрал всех родственниц и всех отщелкал от памяти по разным психологическим и прочим причинам. «А, вот Бану…» Двоюродная сестра, серьезная и друг искренний. Но живет в селе. Это теперь, в начале третьего тысячелетия, можно с мобильника позвонить на луну и приказать: срочно доставьте в ресторан свежих овощей и рогатого черта в корзине веселить публику. А в начале шестидесятых живущего в селе можно было вызвать только цыганской почтой. Кто-то поехал, кто-то передал и т.д. «Да, именно Бану, через кого-то вызову», – решил он и прошел в ванную, долго стоял перед зеркалом, рассматривая свое лицо и особенно усы, на которые напала эта насмешница. Несколько раз подносил бритву, чтобы сбрить их, и каждый раз какое-то неясное чувство останавливало руку. «И до Гитлера носили такие усы», – сказал он себе и побрился, не трогая их. С «почтой» в село, к Бану, тоже решил повременить. Пожить в мечтах ведь тоже сладостно.

Он взял недельный отпуск. Мог и не брать отпуск, сказать, что работает дома, но взял, чтобы его не беспокоили телефонными звонками. И цель была одна: походы в магазин. И он стал ходить. Заходил в магазин, когда там накапливался народ, и становился в хвост очереди. Когда очередь подходила близко, покидал свое место и снова становился в хвост. Он готов был делать свои пустые рокировки хоть сто лет, лишь бы видеть ее, ее лицо, ее прекрасные глаза, ее руки, когда она подавала товар покупателям, формы ее тела, когда она иногда за чем-то шла в другой угол. Но однажды, на третий день с начала его походов в магазин, отвлеченный мыслями и вдруг пролившимся сильным дождем за окном, он прозевал свой верный ход, не заметил, что стоявшие впереди него покупатели отошли, и он оказался лицом к лицу с нею. Она глядела на него, как ему показалось, насмешливо и как будто еле сдерживала смех.
– Вам конфеты, ваши любимые? – спросила она. Он растерялся и от волнения не смог сказать ни да, ни нет. Она взяла газету, хотя на прилавке лежали и пакеты, свернула огромный кулек, наполнила его, чуть коснулась им весов и подала.
– Пожалуйста, ваши любимые. С вас десять рублей.
Он неловко, одной рукой прижимая кулек к груди, другой стал искать в карманах деньги. Наконец, уже вспотевший от волнения, нашел и подал двадцать пять рублей. Она дала сдачи. Но женщина, которая стояла за Муслимом, строго объявила Марьям:
– Вы взяли с гражданина лишние деньги, эти конфеты не стоят десяти рублей.
– Гражданочка, не беспокойтесь, это мой дядя, мы с ним как-нибудь разберемся. Говорите, вам что?
– Ах, дядя, ну тогда… – смущенно замяла речь правдолюбица. А Муслима это «дядя» больно хлестануло по сердцу. Кабы не это «дядя», он еще постоял бы в магазине, пока дождь не ослабел, но теперь он вышел под дождь и не побежал от него в укрытие, а ровным шагом прошел под второй клен и застыл под ним сиротой века. На сердце были только грусть и обида. «Дядя» летало в голове.

Через некоторое время под клен, спасаясь от дождя и шумно смеясь, забежали несколько девочек-пионерок. Той, что была ростом повыше своих подружек, он отдал кулек.
– Все? – удивилась девочка.
– Да, – сказал он, вышел из-под шатра клена под дождь и зашагал к дому, не слыша «спасибо», брошенное девочками ему вослед.
Дома переоделся в теплый спортивный костюм и лег на диван лицом к стенке.
Какие мечты строил, когда узнал, что она свободна, что у нее нет детей. Мечтал о женском тепле, под крылом ее золотого смеха хотя бы подлечить побитое жизнью сердце. И писать, писать, писать. Возвести в литературе пусть не Эльбрус, ну хотя бы несколько скифских холмов, объективно описав боль и трагедию народа. А она – «это мой дядя». Какое одиночество! Он чувствовал себя как никогда одиноким. Сравнивал себя с одиноким саксаулом в пустыне, к которому даже птица с поднебесья не слетает, потому что он совершенно одинок и в одиночестве своем никому неинтересен. Только одна ящерица на заре поутру вползает на верхушку, чтобы согреться в первых лучах солнца. Заплакал бы, но откуда взяться слезам в сухой, как пустыня, душе? И почему, почему не погиб в сталинских тюрьмах и лагерях? И почему не был сбит братвой в том далеком октябре с парома в холодные воды Каспия?
«Дядя» – прошептал он, и было одно желание: закутаться в мантию Земли и больше не слышать ни голосов, ни звуков этого мира.

Да разве для себя хотел я жить и писать? Никогда! Ведь в моем сердце стояла и ее боль. Есть же и у нее боль. А она – «дядя».
Он смотрел на книги, стоявшие в шкафах. «Читал. Все перечитал, и что? Сухая теория, а древо жизни требует любви и счастья. И вот итог: у зайца больше хвоста, чем у меня счастья». И опять это чувство одиночества. Пустыня. И он сидит в этой пустыне рядом с одиноким саксаулом. И на него, путая его с саксаулом, взбирается на заре, чтобы согреться в первых лучах солнца, ящерица, тоже одинокая.
Два дня он лежал на диване, не читал, не писал, не брился.
– Папа, ты здоров? – спрашивала дочь Тамара.
– Здоров, не беспокойся, – отвечал он.
– Папа, ты от меня ничего не скрываешь? Если ты заболел… все говори.
– Я здоров.
– Значит, в тебе песня зреет, как выражаются поэты.
– Да, зреет песня, – улыбнулся он дочери.

На третий день утром он побрился, надел свой лучший костюм, синий, повязал лучший галстук, надел серую шляпу, темно-синий плащ и вышел на улицу. Он знал, что магазин открывается рано. Дорогой рассуждал воинственно: «Я войду в магазин, займу очередь, если есть народ, дойду до нее и холодным голосом попрошу что-нибудь. Не важно что, но что приглянется. Четко отдам деньги… Ах, где они? – он поискал, нашел деньги и положил их в передний карман. – Да, четко отдам деньги и выйду. Я покажу ей, что если это самое и подлетело к сердцу, то оно уже отлетело. И писатель с гитлеровскими усами больше не будет ее беспокоить».
Он вошел в магазин, была очередь, он встал в хвост и не смотрел туда, где была она. Он был уверен, что все сделает так, как задумал. Но получилось совсем по-другому, получилось, как получается в жизни, которая бьет теорию и в правое ухо, и в левое. Заметив его, она свернула, как и в тот раз, большой кулек из газеты, наполнила его.
– Извините, – сказала она ближайшей покупательнице, – я отпущу дядю, он у меня хворает в эти дни. – И подойдя через прилавок, протянула ему кулек. – Ваши любимые. Десять рублей.
Застигнутый врасплох, он опять растерялся, принял кулек и никак не мог отыскать деньги. Он забыл, что сунул их в передний карман, но вспомнил и отдал и вышел из магазина с чувством, что его просто насмешливо выгнали оттуда.
Он пришел домой, бросил кулек с конфетами на стол, переоделся, лег на диван и вслух сказал:
– Все, Петрарка, твои походы к Лауре завершены.

Он слышал, когда пришла дочь. Через некоторое время дочь сначала окликнула, потом постучалась и вошла в кабинет.
– Папа, спасибо за конфеты, мои любимые – «Птичье молоко». Но, папа, у тебя невеселое настроение, это видно по твоим глазам.
– Ты же сказала, что во мне зреет песня. Не спешит созреть, оттого, наверно, и грустен
– Если это что-то творческое, тогда твоя грусть – благо.
– Творческое, творческое, не беспокойся, поди, займись конфетами.
Тамара засмеялась.
– Ну, я им покажу. Я же сластена!
Муслим прекратил походы в магазин, а Наталья начала. Что Муслима взволновала женщина, а именно Марьям, обозвавшая его Гитлером, она поняла еще в тот вечер, когда он сам рассказывал про это. Несколько дней назад, заслышав, как хлопнула дверь и шаги Муслима по лестнице, она быстро оделась и вышла во двор, потом на набережную, и держалась в отдалении следом за Муслимом, который шел неспешной походкой впереди. Муслим дошел до магазина. «Все ясно и понятно», – с каким-то ликованием в сердце сказала Наталья себе и вернулась домой. В магазин она не вошла: «Взрослые – разберутся».
Но вот зашла Тамара.

– Тетя Наташа, папа что-то хандрит. Почти не ест, ничего не пишет, все лежит на диване. Допытывалась, не болеет ли, говорит, что нет. Но я чувствую, что он как-то внутренне изменился.
– Да ты не волнуйся, наверное, что-то обдумывает, новое произведение.
– Вы думаете? – спросила Тамара.
– Но раз не болеет, что другое может быть, как не это? – сказала Наталья.
Тамара ушла, а Наталья подумала: «Значит, там сорвалось». Наталья вспомнила час перерыва и пришла в магазин.
– Ой, здравствуй, Наташа, ты давно не заходила к нам.
– Здравствуй, здравствуй, Марьяша.
– У нас сейчас перерыв, пообедай с нами в закутке, – предложила Марьям.
– С радостью, спасибо, – согласилась Наталья.
В закутке был поставлен стул вместо стола, коробки вместо стульев. Но было уютно и радостно, потому что настроение у женщин было хорошее.
– Я сейчас к вам шла и встретила писателя Мадаева, – забросила крючок Наталья. – Лицо было очень печальное.
– Ха-ха-ха! Я тебе сейчас расскажу, как я его дважды опешила, – залилась своим смехом Марьям.
Но в это время в дверь черного хода постучали. Асма пошла открывать, вошли несколько женщин, это были родственницы из села.

– Приходи завтра, я тебе расскажу, эти до конца перерыва не уйдут, – шепнула Наталье Марьям.
Войдя к себе, Наталья крикнула:
– Коля, ты дома?
– Нет, в Париже, на набережной Сунжи.
–А ты хочешь увидеть ту, которая, как ты выражаешься, размозжила сердце Муслиму?
– Где она? – пошел навстречу Наталье Николай.
– Да не со мной, а через час ты можешь увидеть ее.
– Говори сразу, забунташка?
– Это ты сам решишь.
Через час Николай шел к магазину. А Наталья остановилась на набережной.
– Голубоглазая, на ней красное платье с черными цветами, – подсказала Наталья.
Через десять минут парадным шагом с сияющим лицом шел от магазина Николай. Он подошел к Наталье, крепко сжал ее локоть и торжественно объявил:
– Великолепная женщина! Брать надо. Немедленно брать! А то подлетит к магазину какой-нибудь дутый соцгерой и уведет. Потом ищи вторую такую… Век будешь искать – не найдешь. Брать надо. Немедленно брать. Пасть коршуном.
– Ну, Коля! Как ты говоришь о женщине? Брать, брать. Как о преступнице.

– А по правде, Наталья, все ваше племя преступное. Соблазнили Адама, и с тех пор весь этот ералаш и идет.
– А я думаю, все это позднее сочинение мужчин.
Николай от удивленья остановился, с минуту смотрел на Наталью, потом рассмеялся и сказал:
– Ишь ты, какие клыкастые мысли сидят в твоей голове, ты и студентам своим, читая лекции, говоришь их?
– Нет, я все оставила как есть. Бог разберется. – И вдруг добавила: – Коля, скажи, что я забунташка в седьмой степени.
– Ты, забунташка в семнадцатой степени, – рассеянно ответил Николай.
– Нет. Нет. Не надо так много, скажи, что я забунташка в седьмой степени.
Николай внимательно посмотрел на Наталью и сказал:
– Вот последнее откровение моего сердца. Ты забунташка в седьмой степени. – И засмеялся.
– Коля, а знаешь, за что я тебя люблю?
– Не знаю. И не говори. Держи это в глубокой тайне. Только скажешь – все, труба, капут и прах. Все рассыплется. Подожди, мы для чего здесь? А ты увела меня в другую степь. Я сам займусь этим делом.
– Каким делом?
– Ну, вот этой самой Марьям. Я скажу ей… – волновался Николай, еще крепче сжимая локоть Натальи и почему-то ускоряя шаг.

– Ой, мне больно, отпусти локоть, – вскрикнула Наталья. – Что ты собираешься сказать Марьям?
– Все! Я скажу ей, что, и перекопав весь Северный Кавказ, второго Муслима она не найдет. А если заартачится и побежит в ущелье, арестую и приведу к Муслиму.
– Коля, о чем ты говоришь? Какой арест? Тут любовь.
– Ах, любовь, любовь. Огонь когда разгорается? Когда сложишь полена. Поженятся, и разгорится любовь. Не зря в старину говорили: стерпится – слюбится.
– Коля, оставь это дело мне, – сказала Наталья. Дальше Николай шел молча. Когда поднялись на площадку, у двери квартиры Муслима остановился, потер руки и сказал:
– А-а, попался, мустанг, – иногда в шутку Николай называл Муслима мустангом. А дома лег на диван и тихим голосом произнес: – Наталья, заплети в одну судьбу Муслима и Марьям. И, если это случится, какая гора спадет с моих плеч.
– И с моих тоже, – сказала Наталья.
– Ведь почему мы с тобой сидим здесь, в теплой квартире? Потому что в тот далекий октябрьский день на пароме рядом со мною оказался Муслим, который сам превратился в сверхзверя и в остальных вселил сверхзверей. Наталья, соедини их.
– Их, думаю, Бог уже соединил.
– Дай мне валидол.

На другой день в закутке магазина все и решилось. Сначала Марьям, заливаясь смехом, рассказывала Наталье, как она дважды «спешила с коня» писателя, вручая ему кульки. Потом как-то незаметно перешла на свою судьбу. Наталья узнала, что она в молодости заканчивала педагогический техникум, некоторое время работала учительницей, преподавала литературу и русский язык в школе. Потом вышла замуж.
– Работать по профессии не смогла, муж был столбовой, – сказала она и засмеялась.
– Что это значит – столбовой? – спросила Наталья.
– Старых правил. И второй муж был столбовой, – сказала Марьям. – Я бы, может быть, и жила с тем или с тем. У меня характер покладистый, но вот детей Бог не дал. Эту часть моей жизни ты знаешь. Я тебе как-то говорила. Ха-ха! Писатель. Я у него, я почувствовала, на примете. Как он теряется. Ну, эти поэты, дома жена, дети, а у этого, может быть, уже внуки, а они на стороне ищут зазнобушку для своих утех.
– Он не женат, – сказала Наталья.
– Как, откуда ты знаешь?
И Наталья коротко рассказала судьбу Муслима и кто для нее и для мужа Муслим.
– И ты на примете с того дня, как ты его обозвала Гитлером.
– Как? Да я его никогда не обзывала Гитлером.
– Ты же сказала ему вослед: а усы точь-в-точь, как у Гитлера. И конечно, закатилась своим смехом.
– И он слышал?
– Слышал. А я ему поведала, что ты не замужем. Вот вы и приехали на станцию.
– На какую станцию?
– На станцию судьбы.
– Это еще…
– Подожди, – положила руку на руку Марьям Наталья. – Ты можешь пойти ко мне сейчас. Асма, отпусти Марьям со мной на один час.
– Пожалуйста, я справлюсь, – ответила Асма.

И час, и два просидела Марьям у Натальи. Марьям сначала дурачилась.
– А пусть он меня украдет. Пусть подлетит, и обязательно на тачанке, к магазину, и сам пусть будет в бурке, папахе и с кинжалом на поясе. Пусть схватит и увезет. Я, Наталья, дважды очень серо, прозаично выходила замуж, а теперь хочу с помпой. Ха-ха-ха!
– Перестань, Марьям, какая тачанка, где он ее возьмет? Да и тот ли у него возраст?
– Он поэт, а другой поэт сказал: «Любви все возрасты покорны». Это значит, что, если кто любит, ему семнадцать лет, ну, или двадцать пять. Одним словом, пусть увезет, налетев коршуном. Ха-ха-ха! Так и скажи ему. Ха-ха-ха! В бурке, папахе и с кинжалом на поясе. Ха-ха-ха!
– Посиди, я сейчас, – сказала Наталья, вышла на площадку и позвонила в дверь к Муслиму. Разумеется, Наталья не говорила Марьям, что Муслим живет на одной площадке с ними. Муслим открыл дверь.
– А, Наталья, заходи, – сказал он.
– Нет, это ты зайди ко мне, – сказала Наталья. Муслим послушно пошел за нею.
Он вошел в прихожую, потом направился в зал, ожидая встретить там Николая. И вдруг остановился как вкопанный: на диване сидела Марьям. Как поверить, разумеется, он не поверил, он принял ее за мираж. Он закрыл глаза, и когда он открыл их, увидел, что Марьям поднимается ему навстречу, тоже удивленная нежданной встрече. Ни он не приветствовал ее, ни она его. Они только смотрели друг другу в глаза. Она женским чутьем и духовным взором увидела его одиночество, его боль и печаль. И первое, что она почувствовала,– это острое чувство материнства, ей захотелось придти ему на помощь, подарить ему материнскую ласку, а он и хотел именно материнской ласки. Но, конечно, не сознавал этого теперь, потому что сердце его убежало, страшно оробев куда-то на небо, взорвалось там и разлетелось на осколки. «Да, да, он одинок, ужасно одинок, – пролетело в ее голове, – но ведь и я одинока, ужасно одинока. Я только внешне храбра. А ночью, в бездне тьмы, я трусиха и очень одинока». И поразительно, почти то же думал и он. «Если бы ты знала, хозяйка золотого смеха, как я одинок, как жестоко побито мое сердце жизнью, которая не поняла меня или я не понял ее. И как я искал тебя в этом мире, я искал тебя в тюрьмах, лагерях, в вечной мерзлоте, на орбитах всех звезд, на улицах городов и на вершинах Кавказа».

Долго длилось молчание. Они не проронили ни слова друг другу. И странное дело: тоже молча, с небывалым напряжением в теле стояла и Наталья. И она знала и даже слышала, о чем говорят их сердца. Наконец, Марьям тихо прошла в прихожую, долго обувала туфли, и когда она чуть наклонилась вперед, две крупные капли слез хлопнули об пол, и Муслим и Наталья услышали это.
– Мне когда быть готовой? – не оборачиваясь, тихо спросила Марьям. Муслиму показалось, что шар земной раскололся по экватору. Но и медлить с ответом, он почувствовал, было смерти подобно.
– Сегодня, – сказал он, не чувствуя, каким голосом говорит эти слова.
– Сегодня приедут к твоему отцу, завтра, – поправила Муслима Наталья. Наталья и Марьям вышли на площадку. Марьям сделала отрицательный жест, запрещающий Наталье провожать ее, и медленно стала спускаться по лестнице. Наталья стояла, пока не затихли шаги Марьям. Когда она снова вошла к себе, она увидела, что Муслим стоит на том же месте и смотрит на дверь, куда ушла Марьям.
– Садись, Муслим, – сказала Наталья, тот машинально сел.
Наталья опустилась в кресло, и оба долго молчали.
А через час, когда Муслим, побыв у себя и не веря своему счастью, снова вернулся к Наталье, она заразительно смеялась и говорила:
– Ну что вы за существа, мужчины? С Чингисханами, Тамерланами, Наполеонами и Имамами рубитесь, бьетесь, на стены лезете, города берете, а приходит любовь, то есть мы, Евы, и вчерашние львы – просто воробьи. Бери вас и сажай в клетку. Мы, Евы, – сила, ха-ха-ха!
– Ты права, права, права, – говорил Муслим, который в нынешнем состоянии принял бы любое обвинение, даже гильотину. – Но скажи, что говорит твое сердце? Не раздумает она, будет она моей женой?

– Вас уже повенчали – Бог и я. Бог не раздумает и я тоже, – засмеялась Наталья. – Это не женщина. Это сокровище, верь мне, я хорошо разбираюсь в людях, – добавила Наталья.
– Верю, верю тебе, но еще не верю своему счастью, – вздохнул Муслим.
Муслим ушел организовывать делегацию к отцу Марьям, и вскоре вернулся Николай. Наталья рассказала все. Николай подошел к окну:
– Я ей буду таким братом, каким ни один брат не был своей сестре. – И долго стоял, глядя в окно, а потом добавил: – Бог создал людей, чтобы иногда видеть, как один кладет живот свой за други своя.
Наталья не поняла, к чему эти слова, но почему-то заплакала. Николай обернулся:
– Наталья, не плачь, ты настоящая забунташка. Ты, наконец, устроила в этом мире друга моего и своего брата, по его сердцу, – Николай подошел и положил руку на голову Наталье.
Отец Марьям, человек мудрый, сватам, прибывшим к нему, заявил:
– Я знал отца Муслима, хороший был человек, и Муслим – известный человек. Марьям правильно решает свою судьбу. И я не хочу противиться этому.
А на следующий день без тачанки, пулеметных и ружейных выстрелов, на такси, Наталья и Бану, которую Муслим вызвал по такому случаю к себе, привезли Марьям. Дочь Тамара объявила бунт и ушла к матери, сын Умар отнесся спокойно. Но через месяц Марьям нашла общий язык и с Тамарой. Велика была обаятельная сила этой женщины.
Наконец, судьба подарила Муслиму золотые годы. Марьям помогала творить, угадывала малейшее его желание. И часто в ночное время, глядя в звездное небо с балкона и после беседы с вечностью, он благодарил небо за Марьям. И у Николая, его единственного друга среди множества его знакомых, тоже все было хорошо. Так прошло почти десятилетие, золотое, как считал Муслим, десятилетие его жизни.

Но однажды у Николая случился инфаркт. Он отбился от первого удара подземных темных сил. Но через полгода его схватил второй инфаркт. Страстный правдолюбец, он рубил ее и дома, и на работе. Забывая, что падший мир, харц дуьне – лживый мир, по-чеченски, – не любит правду-матушку – ни правду-матушку его, Николая, ни правду-матушку самого Господа Бога. И часто вдохновенно и масштабно громит и топчет ее.
Была весна. В палате не было никого, кроме Николая, лежащего на высоких подушках, и Муслима, сидящего на стуле у его изголовья. И Николай говорил и спрашивал:
– Муслим, если бы не тюрьма, лагеря, кто бы мы с тобой были?
– Страшно даже подумать.
– Так что, страдания и муки во благо, что ли?

– Это кому как. Для иного страданье – бегство назад, в животный мир, для другого – бег вперед, к Богу.
– Для нас, конечно, дорога к Богу.
– К Богу.
– Тогда в следующем мире попросим для себя лагеря и тюрьмы.
– А если их там не будет? – засмеялся Муслим.
– Попросим построить, – слабо улыбнулся Николай, но две слезинки катились по его щекам. Муслим делал вид, что не замечает слез Николая.
– Да ты не делай вид, что не замечаешь моих слез. Смотри на них прямо. Это не слезы слабости. Это священные слезы. А почему они священные, не скажу тебе.
– Да я и так знаю, – сказал Муслим.
– Знаю, что знаешь, а потому и не говорю. Я тут прочитал в журнале, – перевел разговор Николай, – написано: в одной капле воды столько атомов, сколько капель воды в Средиземном море или травинок на всей нашей планете. А в нашей галактике 250 миллиардов звезд. А галактик, как наша, тоже миллиарды и миллиарды.
– В Махабхарате сказано: Брахман меньше самого меньшего и больше самого большего, но он все творит и всем управляет.
– Парадоксы.
– А мы с тобой, которые мыслим эти парадоксы, гораздо большие парадоксы, чем эти парадоксы, – улыбнулся Муслим.
– Да, верно.
– А еще говорят, что Бога нет, а есть Маркс, Энгельс, Ленин.
– Солнце над головой зажег нам Маркс.
– Да уж.
– Завтра не смогу прийти, у меня встреча со студентами.
– Что ты им скажешь, что Маркс врал?
– Конечно, нет, лишат насущного хлеба.
– А за это, за эту ложь кто ответит?

– Брахман, творец парадоксов. Ну, тот, кто поместил в одну каплю воды столько атомов, сколько капель воды в Средиземном море, – засмеялся Муслим. Засмеялся и Николай.
– Ладно, иди. Не мы с тобой ткали эти парадоксы и не мы с тобой их будем развязывать.
– Но на своей дороге мы были порядочными людьми.
– Вот с этим мы и придем к Богу, – сказал Николай.
– Завтра не смогу прийти, – повторил Муслим.
– Ничего. Придут забунташки, – он имел в виду Наталью и Марьям. – Будут складывать обвалившиеся стены моего сердца и доливать туда мужество. Стой! Какой я видел сон: голубое небо. Народ. Много народа. Впереди низкий зеленый холм. Над холмом синий шар. И голос из шара. Голос обращен к Марксу – он стоит впереди народа.
– А ну, иди сюда, борода. Ты там все долдонил, долдонил: Бога нет, Бога нет. А я кто, по-твоему. Отправьте его к проводникам.
Какая-то сила подхватила Маркса и понесла в небо. А Маркс: Я… я… я… – и больше ничего сказать не может.
Муслим чуть не взорвался смехом, но вспомнив, где он находится, придушил смех в груди, но продолжал смеяться упруго и длинно, иногда повторяя сквозь смех и слезы: «А ну, иди сюда, борода». Уборщица, заглянувшая в палату, увидев со спины трясущегося Муслима, решила, что тот плачет и побежала с этой вестью к дежурной сестре. Та прибежала и тоже решила, что Муслим плачет.
– Товарищ, товарищ, вы волнуете больного, ему нужен покой. Пожалуйста, покиньте палату.
Но, вглядевшись, сестра поняла, что Муслим смеется.
– И смешить нельзя больного, – сказала сестра, – идите, идите.
У двери Муслим обернулся.
– А что Бог? – спросил он.

Голос из шара:
«Вот дарю вам этот светлый мир. Любите друг друга. Сострадайте друг другу. И если хотите быть вечно молодыми, не грешите ни мыслями, ни словом, ни делами».
Последние слова и сестра выслушала, собрав морщинку у переносицы. И совсем другим голосом уже сказала:
– Тут не место разным анекдотам, идите, идите, пожалуйста.
Но не успел Муслим дойти до конца коридора, как его нагнала сестра.
– Он просит Вас вернуться на минуту. Только на минуту, пожалуйста.
Когда Муслим вошел в палату, Николай, как-то странно глядя, спросил:
– Муслим, а не смешно цепляться за жизнь, когда она уже не цепляется за тебя?
– Ты это брось, – тревожно и строго проговорил Муслим. – Вспомни октябрь сорокового. Паром. Холодные свинцовые волны Каспия. И уголовную братву, бросившуюся на нас. Как мы с тобой в тот день держались за жизнь? Как звери. Так и теперь держись за нее. А к перевозчику Харону еще никто не опоздал. Тебе не время к нему. Когда придет время, я тебе скажу, – улыбнулся Муслим. И непонятно, из каких ассоциаций, совсем не к месту вдруг добавил: – Я слышал, скоро твоим начальником будет Кириллов, – Николай не сразу отреагировал на его слова, но потом, как будто очнувшись от каких-то своих видений, ответил:
– Рожденный ползать доползет, дополз и этот. – И тут же как будто забыл эту информацию. – Иди, – ласково сказал он.
Муслим шел по коридору так быстро, как будто он убегал от величайшей опасности в жизни. Но быстрый топот ног, приближающийся к нему сзади, парализовал его, он остановился и ждал, не оборачиваясь, он почувствовал, что этот топот несет ему страшную весть.
– Вернитесь, – запыхавшимся голосом не крикнула, а прошептала незнакомая женщина в белом халате и побежала назад, и он побежал за ней. В палате вокруг койки Николая возился персонал. И он дважды услышал: «Обширный». А через некоторое время: «Все. Нет жизни».
Вселенная обвалилась на Муслима. Он не участвовал в движении внешнего мира. Он стоял и смотрел в окно на тополь, рядом с которым прямо в воздухе стоял Николай и улыбался ему.

Прошло три года.
Неделю назад рано утром он проснулся от глубокого толчка в теле.
«Сердце, что ли», – сразу сказал он и долго прислушивался к нему. «Как будто не сердце», – успокоил он себя. Полежав еще некоторое время в вакууме мышления, он стал думать о романе, который вдохновенно писал уже несколько месяцев. Однако скоро почувствовал, что у души нет никакого вкуса к роману. Это несколько удивило его, но он решил, что это равнодушие оттого, что он еще не вполне проснулся. Но и тогда, когда он после легкого завтрака вернулся в кабинет и взялся за черновик, ни одна искра к труду в душе не вспыхивала. Душа как будто перешла в другой план бытия. Что-то там у самого корня души и у самого корня сердца изменилось. Это был тревожный сигнал для многоопытного в мышлении человека. Но он не придал ему рокового значения. «Я устал. Просто накопилась усталость. Надо поехать в село, в горы, развеяться и набраться сил», – сказал он себе. Он лег и хотел забыться. Из этого ничего не получалось. Душа не хотела работать здесь и теперь, а стала лихорадочно перелистывать прошлое. Всплывали такие картины, которые он забыл и не помнил. Протекшая жизнь стала засасывать его сознание. Через неделю он не только не сопротивлялся новой работе души, но и сам, увлекаясь и любопытствуя, вызывал картины прошлых лет. Иные картины огорчали, за другие было стыдно, и тогда болезненное покаяние обкладывало сердце. Да, кто-то стремительно листал протекшие годы и дни. «О, сколько ошибок, сколько ошибок», – говорил он себе и думал, как многое, многое можно было сделать по-другому, масштабно и более человечно. А ведь душа человека больше царств и целых галактик, а люди живут узко, мелочно, но почему, что ослепляет человеческие души? «И у меня – о, сколько ошибок, сколько ненужного совершил я». Нет, никак сознание не возвращалось на прежние круги.

В одно утро, проснувшись, он по привычке взглянул в окно и увидел на том берегу Сунжи белый фаэтон. И возничий тоже был весь в белом и, как ни странно, в треугольной шляпе, тоже белой. И конь, впряженный в фаэтон, тоже был белый. Никакого движения фаэтон не делал. Муслим закрыл глаза и долго не открывал. А когда открыл, не увидел фаэтона. Этому видению он не придал большого значения. «Мало ли миражей гуляет по свету, да и параллельные миры существуют, которые иногда всплывают в наш мир», – подумал он. Но в течение дня, а потом вечера фаэтон иногда тревожил воображение.
Это же видение повторилось и на следующее утро, и на третье утро. Он ничего не сказал об этом Марьям, не хотел пугать ее. Но на четвертое утро он не увидел белого фаэтона, не видел его потом и неделю, и месяц, смутная тревога исчезла, но прежнего ритма в душе не было, она поднялась на большую орбиту и созерцала новые миры.
Месяца через полтора, проснувшись до зари, он поглядел в окно и опять увидел белый фаэтон, тот неподвижно стоял. И вдруг слетел с неба крылатый белый конь. Он проскакал далеко вперед, вернулся к фаэтону и стал позади него, и почти человеческими глазами, изогнув дугой шею, смотрел на Муслима. Потом, несколько раз побив копытом землю, длинно заржал. Муслим понял, что его зовут…
«Я искал большое слово и большие мысли. И кажется, нашел их и хотел отдать их людям. Но Бог, видимо, решил иное», – мелькнуло в сознании.
– Марьям, – позвал он.
Он слышал, как на его зов Марьям подошла к двери кабинета, но не обернулся к ней. Белый конь приворожил его.
– Марьям, мне подали белого коня, – сказал он.
Что-то упало на пол, раскололось на разные голоса. Он понял, что Марьям уронила тарелку, и она разлетелась на осколки. Но и на эти звуки он не обернулся: белый конь не отпускал, гипнотизировал.
– Марьям, мне подали белого коня, – повторил он.

– Нет, – вскрикнула Марьям и бросилась к нему. Но, посмотрев по направлению его взгляда в окно, увидела и белый фаэтон, и белого коня. Белый конь заворожил и ее, она не могла проговорить ни слова, ни сделать какое-нибудь движение.
– Мне подали белого коня, – повторил Муслим. Но эти слова были обращены не к Марьям, а к кому-то другому, дальнему.
– Я забираю твой смех с собой на небо. А душа твоя взлетит ко мне позже. Спасибо тебе. За все. Будь мужественна. Все уходят. Вот и мне подали белого коня.

Он почувствовал, как по телу его прошли волны, сначала горячие, потом холодные. Вслед за этим он опустил голову на грудь. И тут же увидел, что его тело лежит на фаэтоне, на высоком одре. Вокруг фаэтона народ. Потом фаэтон поехал в сопровождении этого люда через город, потом за городом, прибыл в его родное село: тело его опустили в могилу, накрыли вечным одеялом земли. Говорили хорошие речи о нем. И народ разошелся.
Вдруг под ним оказался крылатый белый конь. Он длинно заржал. В мгновение ока проскакал вершины Кавказа, взвился в небо и мимо луны, мимо солнца поскакал в те волшебные миры, которые он созерцал в минуты вдохновения и мечтал подарить человечеству.

Грозный, сентябрь 2013 г.

1 Еська – от Йося (Иосиф Сталин).
2 Калган (жарг.) – голова.

Вайнах, №10, 2013.

1 комментарий

  1. Уважаемые друзья! Вахид Итаев, мой близкий друг. Он когда жил в Ташкенте мы часто встечались. Помогите найти его интернет адрес или передайте мой привет. Да поможет Аллах.

    Хуршид Даврон
    Народный поэт Узбекистана

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх