Вахид Итаев. Пелагея. Рассказ.

Итаев222Родственники – молодые люди – пригласили его в Москву в качестве третейского судьи. С кем-то там они столкнулись по бизнесу. В аэропорту «Внуково» Хасбулата встретил невзрачного вида молодой человек и привез на своем «Мерседесе» на Ленинский проспект и поселил в хорошо обставленной двухкомнатной квартире.
– Ваши (дядя), в холодильнике есть все. Я буду звонить. Бати приедет к Вам завтра или послезавтра, он еще в Пензе, – дал короткую информацию молодой человек, положил на стол пачку денег и ушел.
Он походил по квартире, постоял у окна, наблюдая поток машин, потом лег на кожаный диван и долго лежал, перелистывая то прошедшее, что было связано с Москвой. Когда-то учился в МГУ на философском, были друзья, и время было дружеское. И Москва была дружеская, всем мать. Потом, после распада СССР, многим стала «перемат», особенно чеченцам. Соткала для них две войны – конечно, с помощью самих некоторых архаровцев-чеченцев. Да, пятнадцать лет не был в Москве. Вспомнил Льва Назарова, однокурсника, с которым был очень дружен еще и потому, что дед его был из терских казаков, который обосновался в Москве со времен революции.

Часто бывал на Тверской у них. И после окончания университета созванивались. Даже приезжал на свадьбу, когда Лева женился. И Лева приезжал в Грозный на его свадьбу. Но вот в Чечне началась черная буза – войны и прочее, и связь прервалась. Ему захотелось увидеть старого друга не откладывая. Он посмотрел на часы, было начало пятого. Он взял из холодильника гранатовый сок, выпил полстакана и вышел. Над Москвой плыли лохматые тучи, но в воздухе от дыхания машин дождя не чувствовалось.
Он поймал такси и поехал на Тверскую. Когда поднялся на лифте на четвертый этаж и позвонил, ему открыл парень в прическе индейца времен Колумба. Он поздоровался и спросил:
– Лев Степаныч дома?

Вместо ответа парень улыбнулся и сказал:
– А я Вас помню: я еще пацаном был, Вы к дяде Леве часто приходили. Мы тогда жили вот в соседней квартире, потом папа купил у дяди Левы эту квартиру, теперь мы в этой.
– Что, Лев Степаныч переехал? И куда, не знаешь? – спросил Хасбулат, не скрывая досады.
– Подождите, я позову папу.
Через минуту явился отец парня.
– А, Хасбулат, здравствуй, – приветливо улыбнулся мужчина. Хасбулат мало знал отца парня, только видел иногда, когда приходил сюда. Но в ответ улыбнулся, ответил на приветствие и спросил:
– У Вас нет, случаем, адреса или телефона Левы?

– Адреса нет, но телефон имеется, недавно созванивались. Ну что стоять за порогом, заходи.
Хасбулат вошел в прихожую. Подождал, пока не вернулся хозяин с номером телефона, аккуратно крупно записанном на листочке.
– Вот его телефон. Если зайдешь, будет чай и к чаю какой-нибудь зверь, – улыбнулся хозяин.
– Благодарю, – Хасбулат сделал паузу, глядя на хозяина.
– Михаил Алексеевич или просто Михаил, – пришел на помощь тот.
– Да-да, Михаил Алексеевич, благодарю Вас.
Он вышел, перешел на другую сторону улицы к потоку машин и, стоя на тротуаре, позвонил. Голос ответил не сразу, голос был далекий и силы воробья.
– Слушаю.

– Лева?
– Ну, Лева.
– Степаныч?
– Ну, Степаныч. А ты кто?
– Тот, кто может за одну ночь спилить главный Кавказский хребет.
– Хас, ты? – вскричал Назаров. – Ты где?
– Стою на Тверской, против театра требуховцев.
– Что? Какой театр требуховцев?
– Ну как его – МакдонАльдс или МакдОнальдс.
– Ха-ха-ха! Театр требуховцев! Ха-ха-ха!

Узнаю коней ретивых
По глубоким их таврам.
Узнаю парфян кичливых
По высоким клобуком.

– Говори адрес, – прокричал Хасбулат через шум машин.
– Стой на месте. Ни шагу с Тверской. Я сам еду, – прокричал в ответ Лева.
– Да над головой лохматые тучи – чингисхановская орда, дождь с минуты на минуту может хлынуть.
– Да зайди куда-нибудь, хоть в этот театр требуховцев, но ни шагу с Тверской.
Он прошел к Тверскому бульвару. И, пока тучи думали – лить или не лить воду, позвонил Лева.
– Ты где?

– Хожу по бульвару.
– Я тут, на углу, скорей поднимайся.
Хасбулат быстро пошел на зов. Перешел переход.
– А, молодец! – вскричал Лева, завидев Хасбулата. – И после двух холопских войн цел и невредим! И смотришься ядрено! Нет, нас, казаков, так просто не возьмешь, подавай нам хоть третью холопскую войну! – и Лева крепко обнял Хасбулата.
Своими словами и, главное, тоном Лева брал вину и на себя за все происходящее на Кавказе и сладко бальзамировал сердце Хасбулата.
– Подожди, доедем, разговор особый будет с тобой. Был жив и столько лет молчал. Я искал тебя. Искал.
– Не там искал, где я был.

– А где ты был?
– Сидел на дне Марианской впадины, спасаясь от двуногих пауков.
– Ха-ха-ха! Садись, садись.
– А твоя чухонка не развалится, когда я сяду? – оглядел маленькую иномарку Хасбулат.
– Садись смело, выдержит, самураи делали.
Назаров привез Хасбулата на Юго-Запад Москвы, подвез к высотке. Поднялись на двадцатый этаж.
Хасбулат долго ходил по просторной квартире, потом стоял у окна, пока Лева возился на кухне.
– Но почему ты так высоко поднялся, мог же купить и на нижних этажах? – вопросил громко Хасбулат.

Лева вышел к нему.
– Мог, конечно. Но, когда я осматривал этот район, там, между высотками, садилось пунцовое солнце. Меня эта картина очаровала. Я люблю солнце и люблю смотреть, когда оно уходит. Есть в этой картине что-то очень печальное и опасное. Ведь точно не знаешь, вернется светило или нет. Я подумал: с высоты эта загадочная картина будет смотреться очаровательней, и вот, купил повыше.
– А Ольга, видно, на работе. Виноват, что так поздно спросил про нее.
– Лучше б ты спросил про нее через неделю, – сказал Лева.
Хасбулат вопросительно поглядел на Леву.
– Ольга ушла от меня и замуж уже успела выйти за космонавта, – холодно пояснил Лева.

Хасбулат долго смотрел в глаза Левы.
– А как там Малика?
– И Малика ушла от меня. И, представь себе, тоже вышла… замуж за космонавта, – засмеялся Хасбулат.
– Да брось ты, какие космонавты в Грозном?
– Да сколько хочешь. Подожди, где у тебя ручка и бумага?
Хасбулат присел к журнальному столику, взял ручку и, что-то бубня себе под нос, сделал какие-то расчеты .

– Вот, – поднял он бумажку. – Шар земной – наш общий корабль – бежит по вселенной со скоростью тридцать километров в секунду и за сутки пробегает два миллиона пятьсот восемьдесят шесть тысяч километров. Пожалуйста, мы все космонавты, летаем по небу. А ты говоришь, что в Грозном нет космонавтов. Много космонавтов в Грозном. Ха-ха-ха! Свободны. Женихи России, – засмеялся Хасбулат и крепко обнял Леву. И уже вместе заразительно смеялись.

– Нет, прав был пророк Мухаммад, который говорил: “Если мне скажут, что человек изменился характером – не поверю. А если скажут, что одна гора ходила в гости к другой – поверю!” Каким ты был, таким и остался, и это хорошо, – говорил Лева. – Ха-ха-ха! Женихи. Вот мы за холостяков и выпьем. У меня шотландское виски. Ты ведь не бросил пить? А то, я слышал, в Чечне строго насчет Бахуса.
– Чечня там, мы здесь. Поговорим с Бахусом, чтобы не обидеть шотландцев.
– Ха-ха-ха! Отлично.

Само собой, ужин затянулся, всплывали воспоминания за воспоминаниями из протекших молодых лет. Да и Бахус шотландским виски бодрил беседу. Когда опомнились, уже была половина четвертого.
– Ого-го, мы объехали весь свет за одну ночь, пора почивать, – сказал Лева, взглянув на часы.
– Да, пора, – согласился Хасбулат.

Утром после кофе Лева предложил:
– Пойдем, посмотрим пространство, в котором обитает твой друг. Есть тут и небольшой парк.
Прогулке отдали полтора часа и на обратном пути сели на скамью у детской площадки.
От подъезда по прямой дорожке, бегущей к тротуару, шла высокая статная женщина. Хасбулат невольно залюбовался ею.
– Какая женщина! – кивнул он в ее сторону.
– Это соседка по площадке, – сказал Лева.

– Замужем?
– Нет, вдова. Муж погиб в Чечне.
– Вдова, вдова. Ты богат, имеешь такую соседку.
– Эта женщина сумасшедшая.
– Сумасшедшая? Как жаль.
– Но, может, и не сумасшедшая. Тетя Вера, это дежурная наша, говорит: «После гибели мужа ее словно подменили, она как будто возненавидела всех людей и весь белый свет. Раньше, до гибели мужа, была такая ласковая, интеллигентная. Теперь даже не здоровается. А посмотрит, у меня аж мурашки бегут по спине». Она немножко дружила с Ольгой. Но продолжалось это недолго, муж ее вскоре погиб, и она… ну, словом так, как говорит тетя Вера. Случайно встретишь, не говори ей ничего. От нее можно ждать любой бури.

Хасбулат слушал Леву и наблюдал за женщиной, которая, пройдя прямой дорожкой, повернула налево и шла вдоль улицы по тротуару.
– Видно, эта женщина не сумасшедшая, но просто, как сильная натура, очень обиделась на судьбу, – сказал Хасбулат.
– Может быть, – отозвался Лева.
– Но какая женщина, среди прочих прохожих смотрится, как «Мерседес» среди «Жигулей», если говорить рыночным языком,– вздохнул Хасбулат. – И как идет, точно затаптывает всех своих соперниц в пыль! Олень шагает по холмам. Так говоришь, при случайной встрече не говорить ей комплименты?
– Ни в коем случае. Встретишь, нагни голову и – мимо.
– Голову-то зачем втягивать в плечи?

– Ну, чтобы никак не заметила.
– Видно, эта львица напугала тебя, – и Хасбулат засмеялся.
Женщина скрылась за углом дома. Лева перевел разговор на другую тему. Но через пять минут шепотом сказал:
– Она возвращается, пойдем, пересядем на другую скамью.
Хасбулат удивился предложению, но ничего не сказал и поднялся. Они прошли к дальней скамье, стоящей спиной к тротуару, и сели и продолжили начатый разговор. Но минуты через две над ними раздался голос:
– О чем шепчетесь, кролики?

Оба вздрогнули, встали и обернулись. Над ними, грозно глядя на них черными очами, стояла роскошная Пелагея, рыжий сноп волос вился над головой и прикрывал плечи, руки были в карманах темного плаща.
– И кто дал тебе это имя – Лев? Ты же кролик, – бросила она Леве. – А это кто? – небрежно кивнула на Хасбулата.
– Это мой друг Джованни, он итальянец, – пролепетал Лева.
– А-а, Рим, Колизей. Глупый музей.
И, ничего больше не говоря, повернулась и пошла прочь.
А друзья, забыв себя и глядя ей вслед, простояли, пока Пелагея не скрылась в подъезде.
– Видишь, какой бурелом в ее голове, – сказал, выдохнув, Лева.
– Вижу, вижу, – отозвался Хасбулат.

– Но ты-то почему меня выдал за какого-то итальянца Джованни? – спросил Хасбулат.
– Да-да, я должен был сказать: знакомьтесь, Хасбулат, он чеченец. А у нее муж в Чечне убит. И от нее всего можно ожидать. Она после гибели мужа в какой-то, как тебе сказать, в ярости, что ли, на весь мир. Она переживает вдохновение ненависти, если можно так выразиться. Вот тебе случай. Однажды сижу у дежурной, тети Веры, лифт не работал, жду, не починят ли. Вдруг входит Пелагея с большой сумкой. «Не работает лифт?» – строго спрашивает. Поставила сумку. Постояла, походила. И обращается ко мне: «Сосед!» Я отозвался. «Идите сюда». Я вышел к ней. А она: «Берите сумку. Мне некогда тут стоять». Я хотел возразить, начал: «Но ведь подниматься на двадцатый этаж…» А она: «Какие «но», Вы мужчина или… – не договорила. – Вас женщина просит».
Что было делать, я поднял сумку, а она тяжеленная, будто кирпичами набита, аж позвоночник у меня захрустел. Эти женщины, если есть деньги, полмагазина в сумку пихают.

И пошли – то есть, она пошла, а я волочился. Она впереди, со ступеньки на ступеньку легко и небрежно, точно молодой олень, а я тащусь. На каждой площадке остановится, обернется, смотрит на меня, грозно и презрительно спрашивает: «Тяжело, может, помочь?» Я отвечаю, что ничего, справлюсь, а самого уже пот прошиб, сердце неизвестно где, то ли ниже колен, то ли выше головы. Но где-то на седьмом этаже не выдержала моего пыхтенья. Дождалась, пока поднимусь на площадку, вырвала сумку и, презрительно кривя губы: «И кто тебе дал это имя – Лев? Ты же кролик». Я оскорбился и говорю: «Не тычьте мне!» А она: «Ха-ха-ха! Ты что, табор или ты один? Если ты табор, я буду говорить «Вы», а если ты один, то «ты»! Ты кролик!» – и пошла, размахивая сумкой, точно она была набита ватой. Я посидел на лестнице, отдохнул, дождался лифта, поднялся. И тут новый сюрприз от сумасшедшей Пелагеи.

Из лифта вошел в коридор, а Пелагея стоит у дверей своей квартиры, одна рука за спиной, второй опирается о косяк. Я достал ключи, открыл дверь, а она молчит, наблюдая за мной. Я хотел шмыгнуть в дверь, а она: «Стой! – задержала. – Ольга вернулась?» – спрашивает. Знает же, что не вернулась, но спрашивает. И, не дожидаясь ответа: «И не вернется». Я с дурна ума, как выражаются казаки, пошел на продолжение разговора, говорю: «У женщин свои истины, а у нас, у мужчин, свои». А она: «Ха-ха-ха! Знай, кролик, моя истина – широкий диван с могучим бронтозавром. А на истины, добытые плешивыми интеллигентами, которых бросают жены, я плевала со всех холмов и пригорков». И вдруг приставляет к моему виску пистолет (она, оказывается, держала его в руке, закинутой за спину) и густо шипит, точно десять кобр вместе: «Кролик, если хочешь жить, не пяль свои буркалы на меня, когда я иду, упирайся ими в землю. И вообще, отселяйся с этажа». Вот тебе и Пелагея.

– Ха-ха-ха! Молодец женщина! Ха-ха-ха!
– Смешно?
– Ха-ха-ха! Конечно, смешно. Ну, пойдем до хаты, спину уже ломит.
Они зашли в магазин за углом, кое-что купили и отправились домой. Поднимались на лифте молча.
Но наверху их ждал сюрприз. Когда они вошли в коридор, Пелагея стояла у открытой двери своей квартиры. Одна рука у нее была за спиной. Холодок пробежал по спине Левы. Он почувствовал, что предстоят неприятности. Быстро достал ключи, но не успел и подойти к двери своей квартиры.
– Этот кролик правду не скажет, ты говори – ты итальянец? Разве у итальянцев есть имя Хасбулат? – обратилась она к Хасбулату. Видимо, тетя Вера подсказала ей: с ней Лева знакомил Хасбулата.

– Я чеченец, сударыня.
– Ах, ты чеченец, убийца мужа моего, моего Ванюши, моего красавца, моего богатыря!
Все это Пелагея выговорила не криком, а сжатым голосом и величайшей ненавистью в глазах.
– Я Вашего мужа не убивал, – сказал Хасбулат.
– Какая разница, ты или вы, – и Пелагея мгновенно приставила пистолет к виску Хасбулата, – но ты умрешь, бандит.
– Смерть от руки такой богини, как Вы, счастливая и желанная смерть. Стреляйте! – сказал Хасбулат, и сказал это почти спокойным голосом, которому и сам удивился.
Глаза Пелагеи после слов Хасбулата вспыхнули новым блеском.
– Что ты сказал? Повтори свои слова, – приказала она.

– Смерть от руки такой богини, как Вы, счастливая и желанная смерть. Стреляйте! – повторил Хасбулат.
– Повтори! – снова приказала Пелагея, Хасбулат повторил. Пелагея резко отвела руку с пистолетом, быстро прошла в свою квартиру и захлопнула дверь.
– О боже! – прошептал Лева и сел на корточки, – сумасшедшая, – добавил он, сидя на корточках. А Хасбулат ходил по коридору и тихо смеялся.
Когда, наконец, вошли в квартиру, Лева бросился к холодильнику, достал бутылку минеральной и с горла выпил всю воду, потом сел за стол и сжал голову:
– Я же говорил тебе, сумасшедшая! Боже, что могла натворить.
Хасбулат тоже жадно выпил целую кружку воды из-под крана, постоял, улыбаясь, прошел в зал, сел в кресло, что-то долго думал, а потом сказал:
– Эта женщина, Лев Степаныч, любит тебя.

– Что?
– Говорю, эта женщина, буйная, фантастическая Пелагея, любит тебя.
– Ха-ха-ха! Глаза мои называет буркалами, меня кличет кроликом. Чуть не застрелила. Тебя, моего друга, тоже чуть не застрелила. Любит. Что-то я не слышал про такую любовь.
– Эх ты, философ, разве ты не знаешь, что у любви миллион ипостасей.Сумасшедшая, как ты выражаешься, Пелагея любит тебя. И вот диво: любит по-настоящему, как любили в прошедшие века. И это в наше время, о Боже, в наше время, в самом бесстыжем двадцать первом веке, когда любовь ничего не стоит. Фантастика. Но это одна сторона медали, а вот и вторая. И ты любишь Пелагею.
– Да ты что?! – почти вскричал Лева.

– Ой, не надо. Не бегай по сухому кустарнику абстракций. Пусть сердце говорит. А что говорит сердце, сам знаешь.
Лева махнул рукой, налил в рюмку, выпил и перевел разговор.
– А ты молодец. У виска пистолет, а ты: «Смерть от руки такой богини, как Вы, счастливая и желанная смерть. Стреляйте!» Какая выдержка! Какая находчивость!
– Клянусь, я не говорил этих слов, – сказал Хасбулат.
– Как не говорил? Мои же уши слышали.
– Я не говорил этих слов, клянусь тебе. Мне они в такой ситуации и в голову не пришли бы, – отрекся второй раз Хасбулат.

– Но кто тогда их говорил, если не ты?
– Не знаю, может, мой ангел-хранитель.
И, действительно, Хасбулат был убежден, что не говорил этих слов.
– Если слова эти говорил не ты, а твой ангел-хранитель, то он прекрасно разбирается в женском сердце. Какая женщина убьет мужчину, когда он называет ее богиней. Молодец твой ангел-хранитель.
– Но ты ушел в другую степь. Вернись. Итак, Пелагея любит тебя. И ты любишь Пелагею.

– Да с тобой невозможно говорить, – вскочил Лева, а потом застыл, оперся руками о край стола и заговорил. – Ну люблю, люблю, люблю. Да, фанатична, фантастична, но я люблю эту ее фанатичность и фантастичность.
– И плюс инфернальные изгибы, – съязвил Хасбулат.
– Хорошо. И инфернальные изгибы люблю, что дальше?
– Совет хочу дать.
– Дай. Кто же мне его даст, если не ты?
Лева сел и смотрел на Хасбулата, как пациент на врача.

– Пожалуйста. Если ты первым сдашься буре любви, приползешь к дверям Пелагеи и заплачешь: «Пелагеюшка, пусти, приласкай и обогрей. Чирик-чирик». Ну и прочие трали-вали. О, Пелагея пустит тебя. Ведь она ждет тебя. Ты заползешь к ней, но зато потом, всю оставшуюся жизнь, ты, как она говорит, будешь кроликом и подкаблучником. Никогда не будешь надкаблучником. А если ты выдержишь бурю любви и при ваших случайных встречах она будет чувствовать, что сердце твое мушкетер, и что мысли твои, шагающие в твоем сердце, тоже мушкетеры, и что Пелагея для тебя бледная тень, проплывающая мимо, тогда – вот я уеду и эдак через две-три недели или месяц – поздно ночью раздастся в твою дверь звонок. Ты откроешь дверь и глазам своим не поверишь: на пороге будет стоять Пелагея – роскошная русская баба с распущенными волосами, прекрасная своей простотой и покорностью, и со слезами на глазах прошепчет: «Левушка, пойдем, перенесем мой диван к тебе».

Минуту смотрел Лева на Хасбулата, а потом:
– Зачем диван? Причем тут диван?
– Чудак, ведь Пелагея же будет сдаваться в плен. Значит, со своим барахлом.
Лева упал головой на стол и трясся в смехе:
– Ну дьявол, ну дьявол, – повторял он.

Уже поздно вечером шел между старинными друзьями спокойный разговор.
– Я, понятно, сидел там под бомбами двух войн, а ты что делал в эти годы?
– Жил, работал, писал. Между прочим, выпустил три книги. Пишу четвертую.
– И про что они?
– Последняя против самого дьявола.
– Как-как? О, это достойный противник. Настоящий мушкетер. Д`Артаньян.
– Шутишь?

– Не шучу, клянусь. Если хочешь получить от неба большую помощь, ставь большую цель. Давно сказано.
Лева поднялся, прошел в угол, где стоял телевизор и прочая техника века, повозился там. И скоро на экране появились картины.
– Вот против этой пошлости пишу. Опаснейшей пошлости. Человек, как это сказано, как это написано, как оно есть, начался со стыда. Со стыда! – повторил Лева. – Кто был человек до вспышки в нем стыда? Просто душа живая. Как лошадь, как корова, как овца. А когда в нем вспыхнул стыд, он оторвался от природы, совершил прыжок в небо навстречу Богу. В природе, как известно, нет нравственных категорий – стыда, совести и так далее. Но в человеке же они есть. Тогда откуда человек взял их?

Ответ прост: от Бога. Нравственные категории – атрибуты Бога. Тот дух, который вдохнул Бог в Адама, и есть нравственные категории. И из всех нравственных категорий, как семя всех последующих категорий, в человеке вспыхнул стыд. Стыд родил человека, стыд – начало человека. А вот они хотят убить стыд в человеке, то есть, хотят превратить его снова в душу живую, то есть, опять в скотину, каким он был до вспышки в нем стыда. Я против этой бесовской компании и пишу. Если так продолжится – цивилизации капут.

– Да выключи, – сказал Хасбулат. – Давно известно, стыдно – человек, не стыдно – бес. А за цивилизацию не переживай. Этих цивилизаций во Вселенной тьма. Что Богу от жизни во Вселенной, от миллиардов живых планет? Да ничего! Не велика потеря. Просидев под бомбами двух войн в Чечне, я рассмотрел и древо жизни, и древо смерти. И понял Бога. Кстати, понял и дьявола. И успокоился. Да еще, когда я однажды лежал во дворе разбитого дома на койке и, закинув руки за голову, смотрел на луну, пришла и стала надо мной огромная, аж до луны, мысль и поведала великую тайну. Тут я вообще успокоился.

– Что это за мысль? – с любопытством спросил Лева.
– О, ее лучше держать на толстой цепи в сердце и не пущать никуда. Мысль эта, впрочем, старинная, держалась в тени или ее держали в тени. Дьявол и бесы не бросили ее еще на знамя толпы. Или берегут до времени большого зла. Но только воздвигнут ее на знамя толпы – о, вот тогда и потекут реки крови.
– Но что это за мысль?
– Подойди, скажу на ухо.
– Но никого же нет, кроме нас с тобой.

– Ты ошибаешься, вся Вселенная – ухо бесов и дьявола, – засмеялся Хасбулат.
Лева, улыбаясь, поднялся, подошел и наклонился к Хасбулату. Тот нашептал что-то.
– Да-да, мысль опасная. Если бесы и дьявол воздвигнут ее на знамя толпы, как ты говоришь, пойдет плясать губерния, то есть планета Земля.
– Не переживай. Мир таков, каким его хочет видеть Бог.
– Так что же, по-твоему, не биться за человека, за истину?
– Я этого не говорил. Бейся! Смело бейся. Надо же за что-то биться, пока в груди бьется сердце. Бейся, но не пытайся быть святее папы, как говорится. И помни слова: и волос не упадет с головы человека без воли Бога. Я понял Бога и понял дьявола.
– А человека понял? – задал вопрос Лева, как-то странно глядя на Хасбулата.
Хасбулат подумал, отпил из стакана и ответил:
– Человека не понял.

– Послушай, эта твоя банда… виноват, виноват, эти твои родственники, чьи разборки ты приехал разбирать, не могли бы тебе купить квартиру в Москве? Какую книгу мы написали бы! И навечно закрыли бы всю эту книжную шарашку. Никому в голову после нашей книги не пришло бы что-то еще писать.
Хасбулат долго смеялся. Он не раз думал эту мысль. Думал, мечтал, как ребенок, написать великую, величайшую книгу. А все книги, писанные до сей поры, чтобы само человечество повезло на Тихий океан и утопило в Марианской впадине. Но сказал он совсем другое:

– Я уже написал такую книгу и послал ее Архангелу Гавриилу. И отзыв его уже получил. Архангел Гавриил в восторге. И, если Творец миров одобрит, заверил, что напечатает ее золотыми буквами от востока до заката над планетой Земля. Скоро твоя мечта сбудется: повезет человечество свой хлам на Тихий океан и утопит в Марианской впадине. И начнем с чистого листа, то есть с моей книги.
Посмеялись. Посмеялись. Посмеялись.
– А банда квартиру мне не купит. А Архангел Гавриил может – в дальней галактике.
В это время зазвонил телефон Хасбулата. Он поговорил с кем-то.
– Завтра наша банда встречается с другой бандой, – сказал он, окончив разговор.
– Но ведь… – подыскивал слова Лева. – Все-таки и опасны же эти разборки, ведь бывают случаи, примеров тьма.

– В Будду не стреляют.
– Что? – не понял Лева.
– Завтра, после дела, я объясню тебе, почему не стреляют в Будду.
– Выиграй дело и купи квартиру в Москве.
– Дай бронетанковую дивизию, с ходу выиграю дело.

Разборки финансовые застопорились. Спор отложили на неопределенное время. Лев проводил Хасбулата домой и остался один со своей тайной любовью и печалью к Пелагее.

С того момента, как Назаров проводил Хасбулата и вернулся домой, на молекулярном уровне ходила в его теле лихорадка – любит, не любит буйная Пелагея его? Прав или не прав Хасбулат? Заслышав шум в коридоре, он подходил к двери, смотрел в глазок, хотя точно знал, что там нет Пелагеи. Та, приходя или уходя, так хлопала дверью, что двадцатый этаж дрожал, как осиновый лист на ветру.
Однажды позвонили в дверь, он подлетел, открыл. А это был сосед из другой квартиры, молодой человек лет тридцати.
– Лев Степаныч, соседка Ваша так хлопает дверью, что ребенок пугается. Можете ей сказать?

– Она и твоя соседка, сам и говори ей, – сказал он и захлопнул дверь. Потом снова открыл и дал совет:
– Напиши письмо в администрацию президента и пожалуйся на нее, – сосед дернул вверх плечами и ушел. – Болван, – бросил Лева дополнительно в адрес соседа. А потом и мысленно облепил его с ног до головы русским джентльменским матом. Прошел на кухню, налил водки, выпил, прошел в зал и упал в кресло.

– Нет, Хасбулат, ты не пророк, ты другой рок. Не любит меня Пелагея и не придет, не позвонит в дверь, – сказал он вслух и сидел в полудреме, ясно видя вокруг своего сердца космы печали. Кто-то позвонил в дверь. Он с усилием сбросил с себя облако дремоты и пошел к двери, думая, что это опять сосед, придумывая на ходу хлесткие слова , которыми окольцует его. Он резко, на всю распашку, открыл дверь и не поверил глазам своим, даже потер переносицу. Перед ним стояла Пелагея. Нет, не буйная Пелагея, не русская амазонка, пугающая фанатичностью и фантастичностью характера, а простая милая женщина, прекрасные черные глаза которой смотрели на него с просьбой, надеждой, любовью. Они смотрели друг на друга где-то девятьсот лет, если иметь ввиду время параллельных миров и глубин душ.
– Я же кролик, – сказал Лева, наконец.

– Нет, это я кролик, а ты Лев, – прошептала Пелагея, и две слезинки из ее глаз медленно докатились до ее губ. Она облизнула губы и повторила:
– Это я кролик, а ты Лев.

Под утро Пелагея сидела рядом с диваном на полу и плакала.
– Почему ты плачешь? – со страхом и удивлением в голосе спросил он.
– Глупый, как же мне не плакать, если я счастлива, – ответила Пелагея, всхлипывая. – Когда была несчастлива, никогда не плакала. А эти слезы я лью Богу, эти слезы – моя благодарность ему за счастье.
Через неделю зашел разговор:
– Пелагея, ты знаешь, что Хасбулат мне…
– Знаю, знаю, закадычный друг. Приедет, извинюсь перед ним, – с кухни, что-то жаря там, крикнула Пелагея.

– Да я не про это, и извиняться не надо, испортишь хорошую пьесу. Я про другое. Ведь Хасбулат один, жены нет. И годы уже не молодецкие. Дом разбит. Одним словом, дела у него одни овраги.
Пелагея вышла из кухни.
– Если ему там худо, пусть приезжает, у нас теперь две квартиры.
– Да не это, не это. Женить его надо, вот что.
– Женить, женить, женить, – повторяла Пелагея и, что-то думая свое, прошла в зал, держа вилку в руке, которую забыла положить, и села в кресло.
– Работает со мной одна оригинальная симпатичная женщина.
– Русская? – спросил Лева.
– Русская.

– На русской он не женится, – вздохнул Лева.
– Как не женится, русские разве хуже?
– Ах, причем тут это – лучше, хуже. Нюансов разных миллион. Тем более, туда, в эту кашу.
– Ох, Левочка, откуда я ему возьму не русскую?
– Тут я иногда, прогуливаясь по дальнему тротуару, встречаю двух женщин: одна пожилая, вторая молодая, примерно твоего возраста…
– А какой мой возраст? – лукаво блестя глазами, для шутки, прервала Пелагея.
– Тебе семнадцать лет, – серьезно ответил Лева.
– То-то, говори дальше.

– Молодая, милая, как ты, женщина, – улыбнулся Лева. – Думаю, что они оттуда, с Кавказа, хотя и на гречанок похожи. Как узнать, кто она и замужем ли? Если не замужем, Хасбулат атаковал бы. А я с фланга поддержал бы его.
– С двух флангов, ты с одного, я с другого.
– Да-да, с двух. Но как узнать?
– Ох, и делов тут на две спички. Прямо подойду и спрошу: скажи-ка, милая, какого роду-племени ты, откуда прилетела и куда летишь? Вот и все. Ой, там что-то горит у меня, – вскрикнула Пелагея и побежала на кухню.
Через день Пелагея так и сделала. И докладывала Леве:
– Эта милая женщина – чеченка. Не замужем. Муж погиб. С матерью приехали и живут у брата. Звать Амина.

Лева, выслушав Пелагею, в волнении вскочил с кресла и заходил по залу. А потом, торопясь, как в скорую, позвонил. И после приветствия и первой тарабарщины кричал в трубку.
– Хас, приезжай! Завтра. Ночью. Ну, словом, как можно быстрей. Лети! Лети! Лети! Да ничего худого у меня не случилось. Все нормально. Для тебя сюрприз грандиознее двугорбого Эльбруса. Клянусь тебе Москва-рекой и куда-то исчезнувшей речкой Яузой. Если с деньгами напряг, я возьму тебе билет. Спеши. Что? Кто не зовет? Эта твоя банда не зовет? Да оставь ее, тут совсем другое… Молодец!
И, отключившись, почему-то шепотом доложил Пелагее:
– Хасбулат прилетит завтра.

Ночью созвонились, Хасбулат доложил, что билет купил и к пяти часам завтра будет в Москве. «Меня не встречай, меня встретят и привезут», – добавил он.
На следующий день во Внуково его встретил тот самый невзрачного вида молодой человек, что и в первый раз, и привез его к дому Левы. Он отпустил молодого человека и позвонил.
– Ты прилетел? Где ты? – спросил Лева.
– Стою на Тверской, против театра требуховцев, – ответил Хасбулат.
– Почему там? – удивился Лева. – Тебя что, не подвезли? Надо было разрешить мне встретить тебя. Но ладно. Стой. Ни шагу с Тверской. Еду.
– Да шучу я, шучу, я тут внизу у твоего дома, – засмеялся Хасбулат.

– Ах ты, ну черт. Ни с места, я спускаюсь. Вместе поднимемся, – и Пелагее: – Хасбулат внизу, я сбегу вниз, а ты держи дверь настежь и сама стой в прихожей. Я побегу в магазин, а ему скажу, чтобы поднялся, дверь, дескать, открыта. Вот будет сюрприз. Ха-ха-ха!
Так все и сделал Лева. Когда сбежал вниз, когда обнялись:
– Я побегу в магазин, куплю боржоми, а ты поднимайся, двери там открыты, – сказал Лева.

Когда Хасбулат поднялся на этаж, подошел к распахнутой двери и увидел стоящую прямо против него лукаво улыбающуюся Пелагею, которой он сказал: «Смерть от руки такой богини, как Вы, счастливая и желанная смерть. Стреляйте!» – он не удивился, потому что ясно предвидел этот конец и предсказал его. Он стоял и улыбался.
– Хасбулат, входи, – пригласила Пелагея. А он все стоял и улыбался, чему-то радуясь, чем-то плененный, наверное, сюрпризами мировой судьбы. А впрочем, кто его знает…
Пелагея вышла в коридор, взяла сумку Хасбулата, занесла ее, помогла ему снять плащ, отнесла картуз на вешалку, чуть наклонилась к Хасбулату и прошептала:
– Помнишь пословицу: кто старое помянет, тому глаз вон.
– Если я помяну, можешь выдернуть мне и правую ногу плюс к глазу, – тоже шепотом ответил Хасбулат.

Когда Лев вернулся (дверь была открыта) и вошел в прихожую, он слышал разговор между Пелагеей и Хасбулатом, доносившийся из кухни.
– Если бы ты знал, какую невесту, какую женщину, какую раскрасавицу я нашла для тебя, ты не сидел бы, не пил бы спокойно чай, а побежал бы, – говорила Пелагея.
– А почему стоят высотки? Почему работает метро, двигаются машины, ходят люди и почему, наконец, застыв, не глазеет вся Москва, если объявилась такая женщина – жар-птица? – говорил Хасбулат.
– Да еще надо уметь оценить. Подожди, все это, что ты говоришь, скоро и случится. Он не верит, что я нашла для него раскрасавицу, – сказала Пелагея Леве, когда тот вошел на кухню.

– Как увидит, сразу поверит, – сказал Лева, выставляя на стол свои покупки. – Очередь была, поэтому задержался, – сказал он. А очереди не было, это он нарочно дал паузу Пелагее и Хасбулату, чтобы они, как это сказать, попривыкли психологически друг к другу.
После чаепития Пелагея при мужчинах позвонила Амине:
– Аминочка, это я, Пелагея, здравствуй. Сестреночка, выйди к магазину, я приеду туда через четверть часа. Соскучилась по тебе, моя лапочка. А вы идите туда сейчас, стойте или расхаживайте – отдала приказ Пелагея мужчинам.
– Но разве это так к спеху, – сказал Хасбулат.
– Ха-ха-ха! Ой, не могу слушать этих чудаков. Да твое сердце уже там. Донеси к нему свое тело.

Хасбулат засмеялся и встал.
– Идем, Лева, она права, твоя грозная и проницательная супруга.
Хасбулат и Лева, исполняя приказ Пелагеи, прохаживались по тротуару.
Вдруг Лева кивнул налево: Амина идет и Пелагея тоже, сойдутся на пересечении шаг в шаг. У женщин точный глазомер.
Да, шла женщина в сером плаще. Лицо из-за расстояния нельзя было еще разглядеть, но женщина была стройна, легка в походке. Пелагея и Амина, как и сказал Лева, шаг в шаг сошлись на пересечении тротуаров, несколько раз поцеловались, минуту журчали в разговоре и пошли к магазину. Проходя мимо, Пелагея даже не взглянула на Хасбулата и Леву. Чем удивила Леву больше, чем Хасбулата. Оба взглянули друг на друга и пожали плечами. А Лева спросил:
– Ну как?

«Воистину красавица, правду говорила Пелагея», – это пролетело по немому полю сознания, а вслух Хасбулат сказал:
– Женщина как женщина.
– Давай, давай, выпячивай грудь, это положено, – засмеялся Лева.
– Не спорю, футляр красивый, – немножко сдался Хасбулат.
– Выпячивай еще круче грудь.
– Чего ты требуешь?
– Я спрашиваю, столкнула она твое сердце в овраг или нет?
Пока Хасбулат заканчивал смех, Пелагея и Амина вернулись и остановились перед мужчинами.

– Амина, вот мой муж Лева, Лев Степаныч, а это Хасбулат, он сегодня прилетел из Грозного.
Амина по-чеченски спросила, что нового дома. Потом полчаса гуляли по тротуару. Проводили Амину и вернулись домой.
– Ну, что я говорила, красавица? – был первый вопрос Пелагеи Хасбулату.
– Красавица, подтверждаю всеми крыльями сердца, – сказал Хасбулат. – Но…
– Никаких «но»! Никаких «но»! Тебе Бог ее послал.
– А меня ей кто?
– Тоже Бог. Я ей сказала, что ты вдовец.
– Но я же не вдовец, просто от меня ушла жена.

– Ага, не вдовец. Давай разберемся. От тебя ушла… как ее имя?
– Малика.
– Итак, Малика ушла от тебя, она умерла для твоего сердца?
– Умерла.
– Значит, ты вдовец, и не спорь со мной. Вот Лева. Ольга ушла от него, она умерла для его сердца, и он в это время был вдовец. Этот вопрос решен. А теперь вы здесь, я на кухне, ужин надо готовить.
Через некоторое время из кухни вылетела песня:

Хасбулат удалой,
Бедна сакля твоя.
Но зато у тебя
Раскрасавица жена.

Хасбулат улыбался и качал головой.
– Хороший голос, – кивнул он в сторону кухни.
– В хоре поет, – сказал Лева.
На следующий день Хасбулату позвонили, звали третейским судьей на разборки.
– Может, и я поеду с тобой? – говорил Лева, вопросительно глядя на собирающегося Хасбулата. – Ведь всякое бывает.
– Совсем тебе не надо ехать. И никакой опасности для меня. Я же говорил тебе – в Будду не стреляют. Вот я в тот прилет ходил на разборки, что я там делал? Ничего. Сидел и иногда задавал вопросы той и другой стороне. Как Сократ. Ведь Сократ ни с кем не спорил, а только задавал вопросы спорящим. И спорящие сами или закапывали себя, или откапывали.

– Ну ладно, ладно, – не стал настаивать Лева. – Только скажи, эта банда… Виноват.
– Да, банда, продолжай, – засмеялся Хасбулат.
– Ну, эти твои родственники… Допустим, разборки прошли в их пользу, там на кону что-то приличное должно быть, раз тебя из Чечни в третейские судьи приглашают, квартиру они не купили бы тебе в Москве?
Хасбулат смеялся целую минуту.

– Друг мой, Лев Степаныч, – заговорил он, наконец, справляясь с последними клочками смеха, – у тебя и до сей поры, то есть и в сорок пять лет все еще застольная философия, а у жизни совсем другая философия. Банде никогда не придет в голову купить квартиру философу. Банда – люди той категории, которая не видит свое богатство, как бы велико оно ни было, а видит чужое и алчет его. Как говорит пословица: голодную душу не насытит и вся земля. Человек страшен не тогда, когда желудок его пуст, а тогда, когда душа его голодна. Ладно, я поехал, – сказал он, прикладывая зазвонивший телефон к уху. – Через пять минут, – сказал он в трубку. – А Пелагея пусть убедит Амину, что я Ахиллес благородный, – попросил он.

– В случае бузы не лезь в трубу, – напутствовал Хасбулата Лева.
Хасбулат вернулся очень поздно, за полночь. Разборки были долгие и занудные. Лева встретил его на площадке, провел в квартиру.
– Ну как, все нормально? – спросил Лева.
– Порядок, – сказал Хасбулат. – Закончили дело. Мне отстегнули двадцать пять тысяч баксов.
– Всего лишь, – разочарованно растянул Лева.
– Да ладно, на большее я и не рассчитывал. Пять тебе.
– Что ты, что ты! У меня есть, квартира тверская еще не дотаяла. Да я и работаю. И Пелагея тоже. А тебе дом там восстанавливать. Я и Пелагея решили все расходы на свадьбу взять на себя.

– На какую свадьбу?
– На твою и Амины, – проткнул воздух прямым жестом Лева.
– Ну, это же…
– Стой, не перебивай. Утром ты уйдешь погулять где-то часа на три. А когда ты вернешься, здесь будут Амина и Пелагея. Через короткие минуты Пелагея под благовидным предлогом улизнет во вторую квартиру. Ты и Амина останетесь нос к носу. Сначала вы будете говорить про погоду, потом о праздных московских воронах, о японских сыроежках и между разговором завязывать морской узел.
– Какой-такой морской узел? – полюбопытствовал Хасбулат.
– О, святая простота! – вскричал Лева. – Такой наивный вопрос не задают даже на безжизненной луне.

– А-а, понял, понял, – засмеялся Хасбулат. – А теперь я могу спать?
– Можешь. Только никаких сновидений, они вредны перед большой битвой.
Лева пожелал спокойной ночи и ушел. А Хасбулат уснул с улыбкой на губах.

Утро и день получились по программе Левы. Он уже бродил по Москве, доехал до Кремля, ходил по ГУМу, еле удерживая на ногах замученную товарной бездной душу. Вспомнил старого босого Сократа, который, бродя по афинскому базару, с грустью сказал: «Сколько есть в мире вещей, в которых я не нуждаюсь!» – «Сколько есть в ГУМе вещей, в которых я не нуждаюсь!» – подумал Хасбулат и покинул его.
Когда вернулся домой, точно, в зале в кресле сидела Амина и смотрела телевизор. А Пелагея вынесла ему выговор.

– Почему так долго? Почему на звонки не отвечаешь?
– Я не слышал, ей-Богу.
– Дай сюда свой телефон. Так в нем зарядки нет. Тут и не знаешь, что думать, когда не отвечает телефон, – вздохнула облегченно Пелагея. – А вот и Амина у меня, зашла в гости.
Хасбулат поздоровался с Аминой и хотел было пройти на кухню, но Пелагея остановила:
– Посиди в зале с Аминой, а я вернусь через пять минут.
И Пелагея вышла. Само собой, ни Пелагея, ни Лева не вернулись ни через пять минут, ни через пятьдесят, ни через два часа. Они сидели в другой квартире. Лева смотрел телевизор, а Пелагея на журнальном столике раскладывала карты и изредка вскрикивала: «Ага, попались рыбки в сети друг к дружке!»
– Что там? – спрашивал Лева.

– Нравятся друг другу. Его душа переехала в ее сердце, ее душа – в его сердце. Одна дорога на двоих, и долгая, – заключила Пелагея.
А в это время Хасбулат и Амина успели уже вычерпать Терек, потом Каспий, добрались аж до Волги. Но вычерпать Волгу не успели: Пелагея вернулась.
Душа Хасбулата была в смятении: Амина ему понравилась. Когда Пелагея вернулась, он встал и сказал:
– Пойду к Леве.
Но он не пошел к Леве, а спустился вниз и ходил вдоль детской площадки. Да и Пелагея поняла, когда заметила, что он надел туфли, что идет он не к Леве, а побежал вниз успокаивать разбежавшееся под косогор любви сердце. А потому подошла к окну и стояла, пока Хасбулат не вышел из подъезда. И дальше стояла, наблюдая его хождения у детской площадки. А потом подозвала к окну Амину:

– Иди, посмотри. Видишь, у детской площадки Хасбулат в волнении ходит маятником туда-сюда? Это он тебя переваривает. Влюбился по уши. Ты ему проткнула сердце. Это уже, извини за грубый реализм, твой шашлык. Никуда не денется. Знаю я их, горе-богатырей. Пузырятся, грудь колесом, мушкетеры, а в колыбели женского сердца беспомощны, как слепые котята. Нравится тебе Хасбулат? – спросила Пелагея, обнимая Амину за плечи. Амина густо покраснела.
– А Москву придется покинуть, – тихо проговорила она.
– А что в этой Москве? Ну я – и все! – рассмеялась Пелагея. И запела:

Хасбулат удалой,
Бедна сакля твоя.
Но зато у тебя
Раскрасавица жена.

– Но я же еще не жена ему, – сказала Амина.
– Ха-ха-ха! Это уже решено там, – показала на небо Пелагея. – Не обижай его, у него сердце грустное. И голова… – не договорила Пелагея.
И закружилось. Никто не хотел ждать. Да и мировая судьба сказала: чего ждать? Все ясно. Торопитесь. Жизнь человеческая короче Млечного пути.
Теперь нужно было переговорить с Асхабом, братом Амины, таков был этикет.
– Я пойду к нему, – вызвалась Пелагея.
– А не лучше, чтобы пошли мужчины, – сказал Лева.
– Мужчины? Потом, пожалуйста, но сначала я, – отрезала Пелагея. – И не противься, Лева.

Вечером, позвонив и предупредив Амину, Пелагея отправилась к ним.
– Мама отдыхает, у нее поднялось давление, а Асхаб в своей комнате, – сказала Амина.
– А я как раз к нему, – сказала Пелагея, снимая плащ и поправляя, глядя в зеркало, волосы. – В какой он комнате?
Амина показала на дверь и хотела предупредить брата.
– Не надо, я постучусь, я хочу явиться неожиданно.
Пелагея постучалась и на голос вошла. Асхаб вскочил с дивана и застыл. А Пелагея, не здороваясь, остановилась у стола и сразу объявила:
– Я подруга Амины. Я по делу. А дело вот такое. Амину полюбил один прекрасный человек, друг моего мужа, Хасбулат Дикаев. Повторяю: он прекрасный человек, умный, образованный, с мужем моим они друзья с юности. Вместе учились в МГУ. Я даю честное небесное слово (она так и сказала – небесное) – Амина будет счастлива с Хасбулатом. Я и все остальные просим твое согласие на их брак. Ты даешь согласие?

Асхаб ничего не понимал. Нет, понимал, о чем речь и что требуется от него. Но не понимал эту бурю, это грозное явление роскошной женщины. Эти пылающие черные глаза под разлетающимися золотистыми бровями; золотой сноп волос, венчающий голову и плечи; это прекрасной формы женское тело; этот голос – сила голоса. У него было такое ощущение, что какая-то могучая сила взяла его с тихой солнечной поляны и швырнула в морскую бурю, отняла мысль и волю и грозится утопить в пучине морской, если он что-то, чего требуют от него, не сделает. Он все стоял, молча, в стойке смирно и смотрел на Пелагею.

– Да ты не стой, садись, – почти приказала ему Пелагея. Асхаб сел, но тут же встал. А Пелагея вдруг захохотала, как-то сбоку увидев себя, свою мощь и среднего роста Асхаба.
– Ты даешь согласие на брак Амины и Хасбулата? Почему ты молчишь, отвечай? – смесью ласкового и грозного голоса спросила она.
– Что? – наконец, тихо отозвался Асхаб.
– Я, Пелагея Назарова, спрашиваю тебя, ты даешь согласие на брак твоей сестры Амины с Хасбулатом Дикаевым, другом моего мужа Льва Степановича Назарова? Отвечай положительно. Положительно отвечай.

– Даю… даю согласие, – ответил Асхаб, в сущности, не понимая до конца, о чем речь. И сильно потер ладонями лицо, очевидно, еще надеясь, что это не женщина, а видение.
– Спасибо, – сказала Пелагея и шумно вздохнула, очевидно, буйная речь далась и ей не легко. Потом подошла к Асхабу, сжала ладонями его голову, поцеловала в лоб и вышла, оставив гадать того, что это было? В коридоре она обняла Амину и шепотом на ухо: «Дал согласие. Он и ахнуть не успел, как на него медведь насел, то есть я, медведица. Ну, прощай, моя лапочка. Пойду докладывать результат похода».

Колесо судьбы катилось дальше. Родственники Хасбулата, чьи разборки он разбирал в Москве, отправились к Асхабу, тот подтвердил данное Пелагее согласие. На следующий день (это была воля родственников Хазбулата) Амину повезли на Ленинский проспект в их квартиру. Туда был привезен мулла Ризван с двумя помощниками. Хасбулат и Амина стояли у косяка двери. Мулла Ризван поочередно задал им вопросы – согласен ли Хасбулат взять в жены Амину, дочь такого-то… и согласна ли Амина быть женой Хасбулата, сына такого-то. Получив утвердительные ответы, мулла Ризван долго читал аяты из Корана. Потом прочитал Мовлид. И само собой, приступили к трапезе. Стол был не беден. Царство стола венчал огромный индюк, лежа навзничь, задрав свои толстые, как бутылки шампанского, ноги, и как будто говорил: «Жрите, гады, меня, а в той жизни, когда мы поменяемся телами, я буду жрать вас».

Но мулла Ризван, плотный мужчина средних лет, широкоплечий, с бычьей шеей (очевидно, в молодости был штангистом), круглое свежее лицо которого было окантовано короткой смольной бородой, не интересовался муками и философией индюка. Да и муллой мулла стал совсем недавно. Был бизнесменом, но прогорел несколько раз. Не пошел бизнес. Переквалифицировался.

Мулла придвинулся к столу, оглядел разную мелочь на столе – котлеты, куски мяса и так далее. Мощными пальцами взял индюка за ногу, дважды крутанул ее и без всякого усилия, как морковь из влажной почвы, извлек. И, уже не глядя ни на кого и ни на что, лишь изредка бросая взгляд на вторую ногу индюка, растерзал и отправил в желудок все, что было на кости. Со второй ногой индюка мулла поступил не более любезно, чем с первой. И потянулся, было, уже к груди индюка, намереваясь своими мощными пальцами раздавить ее, как плетенку. Но вдруг остановил руку, вспомнив, что зван нынче еще на одно подобное событие в другое место – сплести две судьбы в одну. Крылом сознания подумал: «Ведь у тех тоже будет стол, а посреди стола – атаман-индюк, а у индюка обязательно две ноги. А там посмотрим, кто кого». Мулла запил две ноги индюка четырьмя стаканами зеленого чая, одним стаканом боржоми, отказался от торта, заявив: «Не пользуюсь, детские шалости». Поблагодарил Аллаха за трапезу, пожелал молодым счастья на три квартала, поднялся и двинулся к выходу.

Два помощника муллы Ризвана, два его мюрида, тоже с виду разбойники по части мясоедства, были разочарованы поведением своего мюршида. Ведь они за столом из уважения к нему тормозили свои аппетиты, не налегали, собираясь полномасштабно атаковать стол после того, когда их мюршид отодвинется от стола и заведет поучительные речи. Но что делать, в одной и той же ситуации не всем одинаково везет. Мюриды вынуждены были последовать за своим мюршидом, то есть муллой Ризваном.

Пришел следующий день. Амина была у своих, готовилась к отъезду. Хасбулат сидел в зале, в кресле, сначала читал, потом задремал. Вдруг кто-то потряс его за плечо, он очнулся, посмотрел. Над ним стоял Лева. Тот делал знаки, чтобы он поднялся.
– Пойдем, послушаем шекспировскую пьесу, – шептал Лева.
Хасбулат, любопытствуя, послушно поднялся и последовал за Левой. Прошли в квартиру Пелагеи.

– Тсс, – приложил палец к губам Лева. Был слышен голос Пелагеи, она с кем-то громко говорила по телефону. Но Лева повел Хасбулата не к Пелагее, а на кухню и, сдерживая смех, показал рукой. Хасбулат увидел на холодильнике две фотографии – Ольги и Пелагеи. Фотографии были расположены друг против друга. Ольга смотрела с фотографии серьезно, сжав губы и склонив голову на бок. А Пелагея, широко раскрыв глаза и высунув язык. Одним словом, Пелагея показывала язык Ольге. Хасбулат и удивился, и в груди у него вспыхнул зов на смех. Но он удержался и посмотрел на Леву. Тот опять приложил палец к губам и шепотом сказал:
– А теперь подойди к двери и послушай. Пелагея разговаривает по телефону с Ольгой. Поставила на громкую обратную связь, это пьеса для меня.

– Подслушивать? – в голосе Хасбулата был протестный тон.
– Да оставь эти этические нежности, это же Шекспир. – Хасбулат подчинился.
Из-за двери несся интересный диалог:
Пелагея:
– Ха-ха-ха! Хотела бы вернуться к Левочке. Полетала с космонавтом, а теперь в старое теплое гнездышко. Губа не дура у кривоногой.
Ольга:
– Это я кривоногая? Да стройнее моих ног нет во всей Москве!

Пелагея:
– Ха-ха! Скажи, на берегах Москва-реки нет коряги кривее твоих ног. Левочка каждый вечер глубоко вздыхает и говорит: «Господи, прости меня, что я столько лет жил с этой кривоногой, сухой корягой!»
Длилась продолжительная пауза. Потом Ольга вскрикивает:
– Врешь, слониха, он не мог так говорить, позови его.
Пелагея:
– А чего его звать, он тут и брезгливо морщится от твоего скрипучего, как старая арба, голоса.
Ольга:
– Врешь!

Пелагея:
– Ой, космонавтка, Эллочка-людоедка, у тебя нет других слов. Все долдонишь и долдонишь: врешь, врешь. Говорят, твой миленочек-космонавт залез в барокамеру, готовится лететь на Марс. Представляю картину: миленочек сидит в барокамере, а ты сидишь снаружи и дух его, так сказать, поддерживаешь. Ха-ха-ха! Будущая вдова марсианина.
Ольга:
– У-у-у, знаю слово, но не скажу.
Пелагея:
– А ты скажи, гусыня.
Ольга:
– Это я гусыня? Скорее, я куропатка, а ты гусыня.

Пелагея:
– Нет, ты гусыня. Помню, как ты надевала свое это гадкое трикотажное платье. А я Венера. А когда иногда мы вместе выходили на прогулку – ха-ха! Какой это был смех. Ты, кривоногая мелкота, рядом со мной, Венерой. Семенишь, царапаешься по тротуару рядом со мной и раболепно снизу вверх заглядываешь мне в глаза, благодаришь, что я позволила тебе царапаться рядом со мной по тротуару.
В трубке что-то булькнуло.
Пелагея:
– Ах, это ты за Левочку. Не плачь. У него все о кей. Он спит. Ой, как бы ты ему не приснилась, уродина кривоногая.
Ольга:
– Не будешь ты хозяйкой в квартире, где я была хозяйкой.

Пелагея:
– Га-га-га-га-га-га! Приходи, гусыня, прогони меня. С двадцатого этажа полетишь…
Голос Ольги замолчал, видно, она бежала с поля боя, понеся жестокие потери. Хасбулат развел руки и держал смех, пока не вернулся в другую квартиру. А потом смеялся, сидя в кресле, четверть часа.
– Неисповедимы закоулки женского сердца, – повторял он.
– Вот такая тайна моя Пелагея, – сказал Лева.
Глубокой ночью был разговор между Пелагеей и Львом:
– Лева, ты не спишь? – тронула Пелагея Леву за плечо.
– Не сплю.
– Скажи, почему люди воюют?

– Правду говорить или покружиться вокруг да около?
– Правду.
– Все из-за вас, из-за женщин. Не рожаете нормальных мужиков, а все одних шизофреников. Ева, наша прародительница, родила шизофреника Каина, а он убил своего брата Авеля. И поплыли братья по кровавой реке. И все плывут и плывут. И долго еще будут плыть.
– Ведь ты, Лева, ругая Еву, ругаешь и меня, – вздохнула Пелагея.
– Нет-нет. Ты из другого потока. У Адама была еще одна жена, и имя ее было Пелагея.
Пелагея спрятала голову под подушку и тряслась в смехе, тряся и весь диван.
– После жизни на этой планете попрошу у Бога в другой галактике одну планету с пятью лунами вокруг и молниеносный корабль.
– Один будешь жить?

– Нет, и тебя возьму. Одну тебя. Пусть в очередь ко мне выстроится миллиард женщин, а я возьму только тебя.
И женщина, которая только что тряслась в смехе, спрятав голову под подушку, заплакала.
– Пелагея, что с тобой? – тревожно спросил Лева.
– Левочка, как ты не понимаешь, счастье требует слез, как и печаль.
– Ладно, успокойся и не мешай мне думать. Я тут решаю одну проблему.
– Какую?
– Надо в Кубинке заказать военный истребитель.

– Это для чего? – удивилась Пелагея.
– Хасбулат загорелся идеей, он хочет полететь домой с Аминой на истребителе и катапультироваться над Тереком.
– Что?! Амину не дам, – поднялась на локоть Пелагея. И вдруг, поняв, что это шутка, захохотала. Насмеявшись, вздохнула и сказала:
– Как вы похожи друг на друга, Хасбулат и ты, вы любите юмор, а юмор целебен.
– Мы же близкие родственники, – сказал Лева.
– Правда?
– Правда.
– Истинная правда?

– Истинная. Ведь прародители наши – Адам и Ева.
Тут Пелагее ничего не оставалось, как закутать голову Левы в одеяло и еще раз посмеяться.
Через два дня Лева и Пелагея провожали Хасбулата и Амину. Москва соткала для себя серебряные дни сентября, была жива, роскошна и бурлива. Ехали во Внуково. Когда шли на посадку, Пелагея полушутя, полусерьезно говорила Хасбулату:
– Хасбулат, не обижай мою сестренку. Ведь в Тереке еще много воды. Бойся.
– Боюсь, боюсь, не буду обижать, – улыбался в ответ Хасбулат.

24 марта 2015 г. г. Грозный

Вайнах №5-6, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх