Тауз Исс. Очаг. Роман-дагардийцар.

В японской художественной традиции есть литературный стиль – «дзуйхицу», означающий «вслед за кистью». В чеченском сознании существует сокровенное повествование, именуемое «дагардийцар», означающее – «разговор сердца». Роман «Очаг» – художественное исследование исторической судьбы народа, в ее разломах и откровениях в традиционной канве.

В то утро разорили очаги, горевшие со времен Ноя (мир ему)…

Пролог

Неумирающее………………………………….……………………………….
Очаг… Сердце… Звезда…
Из тишины…
В пальцах вспыхивает зерно спички… превращается в росток…
Росток цепляется за щепы… вырастает в розу… пламя…
Очаг поет… как весенний улей…
Огненные блики бегут по лицу и стенам… уводят в Непрерывное время…
Время Очага… Дома… Имени…
Следом врывается Прерванное Время…
Прерванные Узлы и Узы… Земли – Народа – Языка…
Очаг… рассказывает…
Вскрикивает тонкий, словно оборвавшаяся струна, звук в очаге…чистый, как сам огонь… и отдается эхом в сердце…
Дом – Очаг – Кровь – Имя…
Огонь сеет угли и пепел…
Гул очага полнит сердце… мысли текут…
Вслед за сердцем…
…Очага нет…
На пути твоем все еще стоит Прерванное время…
Нет же… очаг в твоем сердце…
Оно и есть твой очаг…
Как солнце для мира…
Слушай… Сердце…
… … … … … … … … …
Как твое имя?
Человек.
В длящемся Прерванном времени вспыхивают неоном миллионы черных квадратов…
Светает…
Там… в вышине… летят облака… реют вершины…
Небо… Синее поле… Родина души…
Здесь… на земле… все…. сбывшееся и не сбывшееся…
Очаг…
Его все еще нет…
И он есть…

Притча первая. Сны. Небесная земля. Исход

Пришел человек из рая небесного – в райскую обитель свою, в колыбель тесную… на земле небесной… слушать песни материнские… видеть сны дивные… вcпомнить забытое взрослыми…
Каждое утро Мелси чувствовала, как издалека, сквозь разноцветные детские сны, в ней самой и где-то вдалеке просыпается солнце. Оно нарастало медленно и торжественно, в радугах и пении, вливаясь в нее сладким, как материнское молоко, теплом. И все ее существо, и весь мир наполнялись радостным светом. Вот и сейчас, среди зыбкой тишины раннего утра, белая колыбель рядом с очагом казалась светящейся. Солнце было далеко, так далеко, что и жизни всех живущих на земле людей не хватило бы, чтобы дойти до него, и совсем близко, в каждом человеке, в каждом существе, в каждой былинке, в которых пульсировала, радуясь жизни, жизнь. Солнце шло зажечь сердца, согреть, пробудить всех в новый день, быть очагом для мира, для всех живущих на земле. Музыка солнца была громогласна и беззвучна, и тьма, готовясь пасть, хмурилась перед близким рассветом.
Два месяца жизни в солнечном мире научили Мелси многому. Она умела плакать и улыбаться, видеть и слышать, чувствовать боль и радость, любить материнское молоко и солнце. Солнце всегда приходило в ее сны, а может никогда и не расставалось с ней. Солнце и материнское молоко были одинаково теплыми и живительными. И еще она любила свою обитель – белую колыбель, качающуюся рядом с теплым, красивым очагом. Сон о солнце длился в ее тишине, баюкая и взращивая в ней жизнь, которой было шестьдесят дней и ночей, Так они и жили, скликаясь в снах, в предутренние часы: девочка, солнце, колыбель, очаг. И каждый раз певчее солнце, вставая, разворачиваясь, обволакивало, топило все ее существо, и Мелси уплывала все дальше и глубже в лоно света, пока совсем не истаивала, не исчезала, будто возвращалась в обитель небесную, откуда пришла в этот тесный и огромный мир.
Сакля теплилась очагом, дыханием спящих людей, ароматом кукурузного хлеба, испеченного в эту последнюю ночь и еще тем, что объединяет в себе каждый дом, как солнце – мир, и как душа объединяет тело, делая его живым – для жизни.
…Солнце вспрыгнуло, бежит, катится золотым мячиком из-за высокой горы… брызжет светом… а она летит навстречу, раскинув руки… падает в солнечные снопы… солнце пеленает ее в горячих лучах, баюкает в солнечной колыбели, играясь и смеясь… мир смеется в цветах и травах…порхают разноцветные бабочки, лопаются пузыри одуванчиков… летят пушинки… девочка улыбается сквозь разноцветные сны, чмокает пухлыми губами… очаг дышит ровным, жемчужно-алым теплом…
Солнце летит издалека… спешит к ней… еще на одно близкое мгновение… близкой и далекой весны…
В последние минуты Непрерывного времени, длящегося от Ковчега…
…Задолго до этого утра Рябой, последыш Нимрода (криворукий палач, с молоткасто-серпастыми усами, в ядовитом френче и плоской короне-кепи), раскурив трубку и осклабившись в усы, подписал красным росчерком по желтой бумаге смертный приговор.
«Идите и разорите Дом Ноя! Придите к ним, как гости, гость для них свят, и, пользуясь их простотой, потушите их очаги! Пока их мужчины сражаются на фронтах, прервите их время, их сны и молитвы! Рассейте их в изгнание! Пусть поглотит их пространство без конца и края, пусть смерть станет их утешением! Пока на земле живет этот народ, мы не сможем завершить нашу власть! Пока мы не прервем их время, пока не потушим их очаги, наш «-изм» не победит! Сотрите память их, и память о них!» – приказал он, и мягко попирая ковры, воровато выскользнул через черный ход и уехал в свое дальнее логово.
Главный опричник Рябого по кличке Четырехглазый, проводив «хозяина» и посверкивая окулярами, бросился в апартаменты писать циркуляры.
Угрюмордынская машина заскрежетала свинцовой силой и пришла в угрюмое движение…
Четырехглазый, так же как и Рябой, был из революционных хамов, недоносок и бастард. В короткое время он развил институт Иуды, и четыре глаза умножились в сорок, а сорок в сорок сорока и, наконец, в Сороковище. Оное само себя наблюдало, доносило, погоняло…
…Тьма слилась с тьмой, и не стало видно ни зги в эти долгие минуты, растянувшиеся впоследствии на… тринадцать лет. А пока, вырастая из этой непроглядной сырой мглы, отовсюду копились смутные кривые тени вперемешку с холодными остриями…
Первой заплакала горлица в голом февральском саду… и следом ребенок в колыбели. Малика проснулась от причитаний горлицы, сжавшей ей сердце и, взяв дочь из колыбели, стала кормить. Опять заплакала горлица… И снова заплакал, оторвавшись от матери, ребенок…
Раздался выстрел, и горлица смолкла. Через вечность или через мгновение раздался громовый стук. Настежь открылась дверь, и ворвалась свинцовая, леденящая стужа. С ней ворвались крики кривых слуг Рябого, стоящих на порогах с искаженными от страха лицами. В лбах их кровавились кривые меты. Ядовитый холод, шедший от них и тысячеверстной пустоты, проходил сквозь души и тела, руша сны и явь, тепло и мир, жизнь и труды, корни и крылья. И вышли люди под штыками и дулами в неизвестность, в сумерки, в небытие…
И Время………………………………………………………… Прервалось…
Прервался, нарушился закон гор, закон гостя и закон хозяина. И то, что делает человека человеком. И наступила немота. Рвалось солнце… Рвалось время, память, рвались узлы и узы. И остался удушливый сумрак. Не день и не ночь. Мутная нескончаемая тень.
Смолкли птицы и родники, горели люди и книги, взрывались башни и сакли…
И не потекли над домами утренние дымы…
Солнце сверкнуло в утренних сумерках и погасло…
…Больше она ничего не помнила… То время ушло… в одно мгновение … Этот выстрел и этот стук разъяли время… Помнила только, как свекровь молча взяла свой саван перед тем, как выйти в небытие, и как сама она второпях взяла треуголки писем мужа и собралась, будто во сне, в забытьи, и как осталась пустая колыбель, и как остывал выдуваемый ядовитым холодом, не разожженный в это утро очаг…
«Шаг влево, шаг вправо – стреляем!» – кричали кривые в спину…
Вереницы сокрушенных людей: женщины, старики и дети брели под дулами кривых в никуда…
В забытьи… в небытие…
Мимо остывающих очагов, мимо родников, мимо кладбищ… (да простится вам все земное…) в рвущемся… прерванном…. прерывающемся времени…
Все женщины завернулись в толстые шали, будто припасенные для этого дня… и стали непохожи на себя…
Четырехглазый «заблаговременно и во исполнение» разослал инструкции во все структуры: «Совершенно секретно. Готовьте население к прибытию спецпереселенцев, распространяя слухи о том, что едут людоеды, хищники, бандиты. К спецпереселенцам применяйте особый режим. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Четырехглазый – Сороковище».
«Половину выморим в дороге, оставшихся по прибытию, а мне новые погоны», – смачно хмыкнул главный опричник, любуясь собой в зеркало во всю стену. «Нет, что ни говори, а погоны маршала будут оч-ч-ч-ень к лицу, – любовался он, глядя на себя в раззолоченном генеральском мундире. – Да что маршала, пора и в «хозяины»… Выж-ж-ж-дем… подожде-е-е-м… Главное, вы-ждать… С этими чеченами кончено… вымрут как мухи…» Из огромного зеркала, поблескивая четырьмя ледяными глазами, смотрелось жирное лицо-трясина. «Сеять недоверие, подозрение, страх… лучше всякого оружия…» Вдоволь повертевшись у зеркала, Четырехглазый начал расхаживать по кабинету. За столом, во всю стену висела красная карта, утыканная разными значками, и поверх карты топорщились усища «хозяина». Четырехглазый после аудиенций «с ним» отводил душу с портретом. «Лошадь. Лошадь и есть, – думал он, глядя на него. – Кто бы ты был, не будь меня? Давно бы с потрохами съели. Только и делаю, что берегу, охраняю, лелею. Не ценит, собака. По-до-ждем. Вы-ждем». Он подошел к красной карте и начал втыкать черные флажки туда, куда должны были прибыть «спецпереселенцы». «Всех в расход. И делу конец. Вечером, в Большом – новый балет. «Этот» тоже пойдет. Говорят, свеженькие актрисочки». Щелкнув пальцами и сверкнув окулярами, он торжественно водрузил массивное тело за огромный красный квадрат стола и, надев привычную брезгливо-благодушную маску, вызвал адъютанта.
«Всех в расход», – повторил он, кривя мясистые губы.
Мелси, похожая на кокон, досыпала на спине матери. Как долго длится эта ночь… а солнце встало и ушло, пропало… как много людей в этом мире… и какие они разные… и как долго длится эта дорога… вот, наконец, и я вышла в большую дорогу… из тесной колыбели… как огромен мир… и как много в нем тишины и крика… как тускло… только слышится чей- то стон… то стонут горы…
«Шаг влево, шаг вправо!..» – взбадривая себя от страха, беспрестанно орали конвоиры.
Падает в пропасть отступившийся старец, сраженный сзади… он навсегда останется с Родиной… бурный поток подхватит его… и понесет, отпевая, в последний путь среди Прервавшегося времени…. среди голосящей тишины… неправды… а живым идти и идти по небесной земле, среди высоких гор по узкой, как нить, дороге изгнания… в тринадцатилетнее небытие… идущие в изгнание шепчут слова молитв… а позади дотлевают очаги… первые минуты… первые часы в долгом пути… и последние в Доме Ноя…Все осталось позади… и время двигалось вспять…впереди зияла пустошь… эрна аре…
…Малика очнулась среди потемок, словно проснувшись из невнятного забытья и дурного сна, и удивилась тому, что она вдруг оказалась одна в целом свете, среди надвигающейся лавины ночи, на острие горной тропы, и начала осознавать, что отстала от колонны, неизвестно, как и когда. Это было место перед выходом на равнину, откуда в ясную погоду просматривалась вся глубина в горы и далекая равнина. Смертельно уставшая, она осмотрелась, вспоминая о том, как юными на верховых лошадях ездили с гор на равнину группой и, выйдя на равнину, пускали коней вскачь и за день оборачивались обратно, сделав необходимые дела и покупки. В одной из таких поездок она и познакомилась с Оздемиром. Это и есть то самое место, где я сейчас стою, вспоминала она… Ночь рушилась с высот, поглощая собой время, пространство, воспоминания.
Треуголки писем Оздемира, в которых она помнила каждую строку, каждое слово, лежали у сердца. Каждый раз он спрашивал в письмах: «Как наши горы?» Вороной конь его славился на всю округу красотой и бегом, и на войну они ушли вместе, с другими добровольцами. Это было через неделю после их свадьбы. Прошлой зимой командование наградило Оздемира орденом и отпуском домой. Он приехал из госпиталя с еле зажившими ранами и, побыв всего три дня, снова уехал.
Сейчас, в эти горькие минуты, она чувствовала себя совсем одинокой среди близящейся ночи и оглохшего мира. Все осталось там… Там… вдалеке… в глубине гор она хранила, веря в его возвращение очаг… там всходило солнце, качались белые колыбели… текли родники… росли травы и цветы… Что сейчас там?.. Тьма… кругом надвигается странная тьма… Она стояла, как вкопанная, смотря в сторону гор. Куда идти?.. Может быть, вернуться? Нет… Вдруг… среди надвигающейся тьмы, в глубине гор… гроздьями света возникли далекие, как сон, белые вершины. Они выросли из того, прошлого мира… и виднелись долго… так долго… будто никогда и не разлучались с ней… в закатном или лунном свете… прощаясь… давая знать… что и сердца уводимых остаются с ними, как и они будут в сердцах уводимых в плен… Вершины вторили сердцам… В детстве бабушка рассказывала о том, как когда-то… обманутые… они ушли на чужбину за море… и как потом прорывались на Родину… Она часто напевала песню, сложенную в то памятное время. «Нет, это не мы плачем вдалеке от Родины….Плачут наши сердца…» – часто шептала она слова из этой давнишней песни… Так же внезапно, как появились, вершины исчезли…
Среди пугающей, жуткой тишины раздался детский плач. Он слышался где-то неподалеку. В обрушившейся тьме Малика, осторожно ступая, пошла вниз по тропе на этот плач. Она пробиралась в потемках, наугад и смутно, сквозь забытье узнавала голос Дагара, пятилетнего соседского мальчишки. «Где ты, Дагар?» – спросила она, вслушиваясь. «Зде-е-есь!» – отозвался детский голос. Она пошла на этот слабеющий голосок и, скликаясь, нащупала, наткнулась на голову мальчонки, увязшего по грудь в месиве грязи, оставшейся от прошедших людских верениц.
Видимо, мальчонка, как и она, увяз во тьме и грязи. Забыв все на свете, она бросилась откапывать бедняжку, но грязь цепко держала свою жертву. Стылая земля леденила руки и кровь, но она, работая руками, упорно пыталась освободить мальчонку из плена, и тот старался изо всех сил помочь себе и ей. Наконец, в последнем рывке вместе им это удалось. «Деци… деци», – шептал мальчишка своей спасительнице, дрожа от холода. Надо было согреть бедняжку. Малика сунула похожего на выпавшего из гнезда птенца мальчонку за пазуху – поперек, как кладут в колыбель и, чувствуя учащенные отзвуки маленького сердца, впала в забытье и тут же, очнувшись, вспомнила о Мелси. Дочери не было. Малику объяли страх и стыд. Потерять дитя было бы позором в любых обстоятельствах. Она начала лихорадочно шарить руками по спине. Руки наткнулись на что-то мягкое. Это была ножки дочери, висевшей, свесившись со спины, вниз головой. Она взяла ее холодеющее тело на руки и обняла всем существом. Мелси пискнула и потянулась к материнской груди. Покормив, она водрузила дочь выше Дагара и в объятиях двух детей побрела дальше, вниз, на равнину, где виднелись резкие всполохи.
Через время впереди появились какие-то неясные очертания. Это маячил силуэт массивного дерева. Под деревом виднелась небольшая горсть земли, казавшаяся наростом огромного дерева. Горсть слегка шевельнулась и претворилась в прислонившееся к дереву человеческое тело. Это был Эзи, немощный от рождения пожилой человек. Изможденный непосильной дорогой, он отдыхал, слившись с деревом. Увидев перед собой женщину, он рывком встал и спросил: «Ты тоже отстала?» – «Да», – ответила она. «Пойдем, – сказал Эзи, – пойдем к своей судьбе». И, взяв у нее мальчонку, повел их на всполохи.
Они шли в забытьи. Это был день забытья и памяти. Через время всполохи, оказавшись фарами машин, приблизились. Десятки машин стояли с включенными моторами и фарами. Оттуда к ним бросился один из кривых, передергивая затвор винтовки. «Стой, кто идет?» – заорал он в страхе. «Люди», – ответил Эзи.
Стояло столпотворение, сотворенное кривыми. Сорок сорока стояли вокруг согнанных с гор людей с дулами наперевес. Среди ослепляющих фар и шум моторов все происходящее казалось страшным сном. Люди до сих пор не понимали, зачем они здесь и что происходит, и сохраняли спокойствие, полагаясь на Всевышнего. Ясно было одно – вершится неправда. Многие пребывали в шоковом забытьи, потому что невозможно было понять и тем более принять и осознать здравым умом масштаб коварного злодеяния, с его неоправданной бессмысленностью. Рассказывали, что одна женщина утратила дар речи, онемела. Малика с трудом отыскала среди множества растерянных и потерявшихся людей свекровь и родителей Дагара, у которого началась горячка.
Далеко за полночь грузовой «студебеккер», набитый все еще ничего не понимающими людьми, среди которых теплились жизни Малики и Мелси, прибыл к нескончаемым составам дощатых, красных эшелонов, в которых предстояло умереть в черной дороге многим и многим из тех, у кого сегодня отняли очаг.
Оставшуюся ночь люди провели на земле…
Утром, когда началась погрузка в эшелоны, откуда-то издалека зазвучало илли. Голос был чистый и глубокий. Одновременно с звучанием илли открылись далекие сияющие вершины. Илли подхватило несколько голосов, затем десятки, затем сотни, тысячи… старых, юных, женских, детских. Все, кто всходил в вагоны смерти, в разлуку, пели о Родине. И когда погрузка закончилась, все встали у дверных проемов, прощаясь с вершинами. С Отчизной… Домом Ноя… Очагом… В грохоте и лязге закрывались железные двери. Эшелоны трогались и трогались раз за разом. Из них звучала древняя народная песнь: «Еще не родился злодей такой, чтоб горы уставил гробами, чтоб сдвинул Казбек дерзновенной рукой, чтоб сделал чеченцев рабами!…»
Голова красного дракона была в Азии, а хвост все еще на Кавказе…
Эшелоны-тюрьмы, эшелоны-морги шли и шли навстречу смерти…
На третий день черной дороги сгорел, не приходя в себя, Дагар. Родители как могли прятали его от конвоиров. Насилу отобрав у матери, оставили лежать на снегу обочины… Он остался под тишиной неба и среди земного грохота, среди ветров и вьюг… Плененный орленок…
На пятый день умерла свекровь Малики. Ее тоже прятали от конвоиров, чтобы довезти и похоронить. Но на одной из больших станций кривые узнали, что в вагоне есть усопшие. Люди, воспользовавшись долгой стоянкой, похоронили ее как могли. Могилу вырыли прямо в снегу, среди огромных сугробов обочины. Она легла в последнем одеянии человека, обернутая в саван, припасенный ею, вторым саваном стала белая снежная могила и третьим все Великое заснеженное пространство. Малика навсегда запомнила ее лучезарное лицо, высеченное из праведной жизни и этих… последних дней.
На тринадцатый или четырнадцатый день их выгрузили среди степи, на одном из полустанков…
Эшелоны продолжали идти…
Циркуляры были на месте…
«Совершенно секретно. Готовьте население к прибытию спецпереселенцев, распространяя слухи о том, что едут людоеды, хищники, бандиты. К спецпереселенцам применяйте особый режим. Шаг влево, шаг право – расстрел. Четырехглазый – Сороковище».
…Все двери домов Дома Ноя, все калитки, все ворота остались открытыми настежь, зияя в крике вслед уведённым …
С гор пришёл ветер-плакальщик, качать опустевшие колыбели… кружить в пустых дворах… лететь в долгом зове вслед ушедшим… говорить шелестящую тишину… рассказывать мёртвое время…
И уже не было в очагах ни одной искры………………………………………
Будто унесли ушедшие всё с собой… В сердцах и очах…

Продолжение следует

Вайнах №3-4, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх