Тауз Исс. Очаг Окончание. Начало в №№ 3-4, 5-6, 7-8. Притча четвертая Плен

Повсюду была Смерть… И Смерть Собирала Свой Урожай…

Нохчий – Народ Ноя, в который раз входил в новые круги и спирали испытаний…

Давно, так давно, что они и не помнили, Люди Ноя сошли с Ковчега и продолжили род человеческий на земле… На Кавказе… Затем, по прошествии многих лет, оставив в горах Кавказа Сакральные Башни, часть их сошла в Сенаар, Сийна Аре, в Месопотамию… И заложили здесь города-государства… Цивилизацию… Волна за волной, веками – сходил с Обетованной Земли Кавказа во все стороны земли Ноев Народ… И повсюду на земле – на Ниле, в Средиземноморье, в Скандинавии, Америке, Японии – зажигались Очаги, рождались цивилизации… Так возникли Египет, Эллада, Рим…

И другие древние цивилизации… Кавказоид нес миру свет, знания, ремесла, культуру… И ойкумены, где кавказоид строил жизнь, становясь империями, шли с Востока на Запад и с Запада на Восток в поисках утраченной колыбели – Кавказа… И в этом состоял и состоит Алгоритм Планетарного Движения… Кавказ, как Прародина, исходная точка, где началось время и пространство послепотопного человека, узел вечного Исхода и Возврата был и остается заветной мечтой Всех…

Века и тысячелетия сменяли друг друга… Доктрины империй становились прагматичнее и жестче… И век девятнадцатый, по сути, стал веком противостояния Кавказа и трех мировых империй: Российской, Турецкой и Английской… Это была Битва Рыцаря и буржуа… В конце этой Столетней Войны начался самый трагичный исход Рыцаря со своей Родины… Теперь он уходил как Изгнанник… Так утрачивались Свет и Свобода…

И снова, в веке двадцатом, при сатанинском режиме, Народ Ноя был изгнан с Кавказа самым коварным образом.
Об этом рассказывают Документы, Свидетельства, Память. Послушаем, что говорят они.

Свидетельства и Документы

Холлам. Мемориал

Свой боевой путь он начал четырнадцатилетним подростком на Кавказском фронте под началом легендарного героя Великой Отечественной войны Мовлида Висаитова, который со своим подразделением первым вышел на Эльбу в апреле 1945 года. В книге воспоминаний «От Терека до Эльбы» он напишет впоследствии о юном бойце, которого учили стрелять: «В разгар боя рядом со мной с винтовкой в руках оказался четырнадцатилетний Ваха Алиев, который служил в одном из сабельных эскадронов. Как он попал на фронт, мне до сих пор неизвестно.

Наши бойцы называли его «сыном эскадрона». Узнал я о том, что он в полку, когда мы уже передислоцировались». «До ноября 1942 года Ваха Алиев находился в личном составе полка. С переходом моим на должность начальника кавалерийских курсов вестей о судьбе мальчика я не получал».
А боевые пути «сына эскадрона» пролегли через Украину, где он был участником знаменитой операции по форсированию Днепра, освобождал Белоруссию, Прибалтику, он участник Сталинградской битвы, битвы на Курской дуге.

Затем осколочное ранение, которое оказалось неизлечимым, ставшее потом в 1979 году причиной безвременной кончины. С фронтовым осколком он так и прожил остаток недолгой жизни. Вот вкратце весь боевой путь, который успел пройти боец Володя – этим именем его нарекли однополчане. Может быть, суждено было ему дойти до самого Берлина, если бы не еще одно событие, о котором он узнал из письма своего младшего брата Шарпудина (впоследствии профессора, доктора медицинских наук).

В 1944 году В. Алиев долго не получал из дома писем. И когда получил, узнал от брата две самые горестные новости: о смерти отца Амира-хаджи и депортации чеченцев и ингушей за «сотрудничество с фашистами».

Боль утраты дорогого человека и чудовищная несправедливость лишили его сна на несколько ночей. И в конце концов, достав где-то клочок бумаги, с юношеским максимализмом он выплеснул свою обиду словами, которые многие боялись произнести даже про себя. Под утро письмо было готово. Адрес: «Москва. Сталину». Письмо, чуть было не стоившее ему жизни. Вот несколько строк, обращенных к отцу народов: «Мы верили в Вас. Мы служили Родине верой и правдой, не жалея жизни во имя победы, тысячи моих земляков остались лежать на полях сражений от Бреста до Сталинграда. А Вы назвали нас предателями? Мой народ никогда не простит Вам этого!

В то время, пока мы погибали за Родину, Вы расправились с нашими матерями и сестрами, не пощадили даже стариков и детей». О своем письме В. Алиев никому не сказал. Даже самому близкому боевому товарищу Николаю Гипичу. Ответ не заставил себя долго ждать. Он был безжалостным и коротким: «Расстрелять». Кстати, этот эпизод приведен в качестве примера мужества в учебнике для студентов «Курс советской истории 1941-1991 гг.» под редакцией А.К. Соколова и В.С. Тяжельниковой, изданном в Москве издательством «Высшая школа».

К этому времени эскадрон дошел уже до Прибалтики, и уже Берлин казался совсем близко, а значит, и долгожданный час победы был не так уж и далек. Вахе исполнилось 17 лет, и уже не раз он был представлен к государственной награде за мужество. И его арест стал для всех полной неожиданностью.

Но он никак не повлиял на крепкое фронтовое братство. И только потом он узнает, что его однополчане Гипич из Краснодара, командир полка Барвинский из Киева, Тумаков из Нижнего Тагила, Скляров из Одессы, многие другие писали письма во все инстанции, обосновывая незаконность его ареста, рассказывая о боевых подвигах Володи. До сих пор неизвестно, кому В. Алиев обязан жизнью. Кто посмел ослушаться приказа вождя, наверняка рискуя собственной жизнью. Его несколько месяцев продержали в подвалах, и при случае отправили этапом в Магадан вместе с дезертирами, мародерами – словом, с теми, кого он презирал за трусость и нежелание защищать Родину.

Начались совсем другие будни: изматывающий труд каторжника, обреченного всю оставшуюся жизнь провести на лесоповалах. А остаток этот был совсем незначительным, учитывая недавнее ранение, которое давало о себе знать болью и сочащейся кровью. Голод, холод, каторжный труд без перерывов и выходных превращали людей в людоедов. Совсем ослабевший становился добычей более сильных. Его убивали и тут же съедали.

И как знать, может, и В. Алиев стал бы легкой добычей изнуренных голодом, холодом, непомерным трудом людей, превратившихся почти в животных, если бы не медсестра Лида, которая поддерживала его медикаментами из скудных запасов. Был еще один человек, имя которого, к сожалению, неизвестно, осетин по национальности, работник хозчасти. Узнав о том, что Ваха почти земляк, он старался подкармливать его, давал добавки. Благодаря этим людям, он окреп, а потом стал лагерным фельдшером. Пригодились знания, полученные на фельдшерских курсах в самом начале войны. Видя страдания людей, памятуя о своих мытарствах, тогда же дал себе слово: «Если выживу, если когда-нибудь освободят, стану врачом».

Затем была оттепель 1953 года после смерти Сталина, и на горизонте забрезжила слабая надежда вернуться домой. В 1954-м настал день, которого В. Алиев ждал 10 долгих, тяжелых лет. В далекой Киргизии в городе Ош нашел своих родных: мать и брата. Младший брат Шарпудин закончил к тому времени медицинский институт, работал над диссертацией, одновременно трудился в местной клинике. На родину в Чечено-Ингушетию вернулись в конце 50-х.

Данному себе слову В. Алиев остался верен. В 1970 году он окончил Северо-Осетинский медицинский институт. Работал врачом, а вечерами зачитывался книгами, одной из любимых была «Длинные ночи» Абузара Айдамирова, которую читал детям вслух, восхищаясь смелостью и прямотой писателя, любил поэзию Некрасова за ее искренность и патриотизм. Ни на минуту не забывал он и своих однополчан, с кем несколько лет делил кусок хлеба, промерзший окоп. Особенно переживал за судьбу своего друга Николая Гипича, выжил ли?

Очень долго писал в Москву. И только в середине 70-х в Москве был создан Совет ветеранов, после долгой переписки ему помогли найти товарища. Через 34 года! Никогда не забыть первых писем, которыми обменялись друзья-фронтовики. Как и их первую встречу на День Победы, 9 мая 1978 года в Грозном. Затем была новая встреча в Краснодаре, боевые друзья вместе встретили Новый 1979 год, а в промежутках между встречами были теплые, трогательные письма. Это были недолгие несколько месяцев, которые скупая судьба отпустила двум товарищам.

В том же году страна готовилась отметить 35-летие освобождения Белоруссии от немецко-фашистких захватчиков. Друзья договорились о новой встрече со всеми боевыми товарищами в Белоруссии. Увидеть однополчан через 35 лет… Узнают ли, ведь тогда он был безусым бойцом, самым маленьким в полку? А теперь – пятидесятилетний, седоволосый человек. В центре города, перед гостиницей стояли ветераны, бряцая наградами, не стыдясь своих слез. Когда до этой многочисленной толпы оставалось 100 метров, из нее выбежали несколько человек с криками: «Володя!» Опасения оказались напрасными – даже седым и усатым его узнали. Несмотря на то, что Володя был самым молодым из ветеранов, друзья по-прежнему его опекали. Три дня общения, экскурсий по местам боевой славы, в Хатынь, на курган Славы, в музей Славы в Минске пролетели быстро, а расставаться не хотелось. Договорились следующую встречу организовать на Украине, через которую тоже пролег их славный боевой путь. В минский аэропорт проводить Володю пришли все.

На обратном пути был визит в Музей Министерства обороны в г. Подольске. Через 35 лет ему дали свидетельство о его фронтовом ранении и инвалидности 2-й степени, были возвращены все награды. Справедливость, казалось бы, восторжествовала. А по прибытию домой была срочная госпитализация, сложная операция без наркоза. За его жизнь бились лучшие врачи республики, прежде всего его брат Шарпудин, к тому времени уже именитый врач, доктор медицины, два его сына – Руслан и Тимур, тогда еще студенты мединститута. И настал неотвратимый осенний день 10 ноября 1979 года, который подвел черту под жизнью скромного, чуткого человека, потеря которого с годами все больше становится ощутимой. И был нескончаемый поток телеграмм из разных концов тогда еще Советского Союза: из Краснодара, Киева, Нижнего Тагила, Одессы, Днепропетровска: «Не могу смириться. Глубоко скорбим, соболезнуем».

Залпа Берсанова

Холодный февраль 44 года. Товарный неутепленный вагон. Измученные люди, трупы с остекленевшими глазами, которых еще не успели выкинуть конвоиры. Я не забуду этот ужас, который мне пришлось тогда пережить – это просто невозможно забыть. Невозможно забыть молодежь, все это время кое-как стоявшую на ногах, не смея присесть из-за уважения к старшим. Даже в этом ужасе никто не забыл законы предков, даже перед лицом смерти не пренебрегли тем, чему учили нас отцы и деды. В углу лежал друг моего брата Ахьмад – он умер от разрыва мочевого пузыря, не смог опорожниться при старших и женщинах. Брата же убили еще в селе – он напал на конвоира, ловким ударом выбив у него винтовку из рук, но три пули из трехлинейной винтовки прошили его прежде, чем он сам направил винтовку на врага.

Люди обессилели от холода и голода. Все легко одеты, мало кто успел взять какие-то вещи, ночью не сообразив ничего; всех просто вытолкали из домов… по крайней мере тех, кто мог идти, а кто не мог – расстреливали на месте. Я еле успела натянуть на себя платьице и легкий платок, прежде чем меня вытащил за волосы сотрудник в шинели и в красно-синей фуражке, и если бы не телогрейка, щедро данная мне нашим соседом Салманом, мужчиной лет пятидесяти, я бы, наверное, уже лежала на полу вместе с другими окоченевшими от мороза. Я сидела на холодном полу, укутавшись в нее вместе с худенькой девчушкой Аминой, живущей… точнее, уже жившей через два дома от нас, и тихо плакала. Горячие слезы немного согревали щеки, одновременно обжигая их.
Смерть будто забыла о всех делах и, кружа над поездом в своем жутком шабаше, косила людей оптом.

Неожиданно поезд замедлил ход, и к нам приблизилось несколько конвоиров с автоматами наперевес. Двери на ходу отворились, и нас повыкидывали, как котят, из поезда в обжигающий казахстанский снег.

Поезд отставал от графика и останавливаться не было времени… График… Чеченцы и ингуши никогда не вписывались в графики, не помещались в царские, а потом и в компартийные советские шаблоны.
Мы один за другим падали из вагона в объятия суровой зимы, словно колючей проволокой по телам проходил суровый мороз Казахстана, ветер встречал непрошенных гостей. Непрошенных и нежданных… Конвоиры, которые должны были нас встречать, не дождавшись, уехали обратно в лагерь.

Дети и женщины плакали. Где находимся? Куда идти? И самое главное – как дойти полураздетым, уставшим и изморенным голодом людям? Как? Сволочи! Бессердечные сволочи! Будь они прокляты со своим равенством народов! Они сидят в теплых домах в то время, когда мы умираем в этой всеми забытой глуши, кажущейся бескрайней.
Я слышала, как стучит тихо мое сердце, заглушающееся звуком выбивавших морзянку зубов. Ветер трепыхал на мне платьице, кусая, словно озверевшая от голода собака, готовая разорвать нас всех на куски, чтоб никто не ушел отсюда живым.

Я наблюдала, как мужчины, обсудив что-то в стороне, начали расчищать глубокий снег, превозмогая усталость, голыми руками, забыв про боль и мороз; они понимали по нашему виду, что у них очень мало времени, почти нет…
Выкопав снег, они покидали теплые вещи, снятые с себя, на промерзлую землю, сделав подобие матерчатого настила, и приказали всем залезать в яму. Мы тогда еще не понимали, какой ужас предстоит пережить нам и им за эту ночь, не понимали, что они задумали.

Когда мы все залезли в яму, прижимаясь друг к другу, парни и мужчины обступили нас, создавая некое подобие шалаша… шалаша жизни. Когда они уплотнились в кольце вокруг нас, став так, что если даже и захочет кто-то отступить назад, то вырваться из этого «жилища» не сможет. Они немного склонились, образуя купол, прижимая головы друг к другу, а руками обхватывая друг друга за плечи так, чтобы ни капля их тепла не осталась бесполезной.

Я смотрела в глаза этих мужественных чеченцев и понимала, какой ценою нам достается наша жизнь. А они улыбались и ни один не отступил в борьбе с природой за наши жизни. Они улыбались до последнего, до последнего вздоха, теплого и такого родного. Я с испугом смотрела в глаза парня ошеломленным детским взглядом. Он смотрел на меня, и ничто, казалось, не может стереть ласковую улыбку с его лица. Ничто не может: ни мороз, ни снег, ни смерть, уже вгрызающаяся в его тело. Его глаза стали стекленеть, а он все улыбался, знал, что должен. Должен – и все.

Прошло уже несколько часов, а он все улыбался, даря нам тепло своего тела, тепло души и спокойствие. Я на мгновение вышла из ступора и осмотрелась вокруг, Амина спала у меня на плече, многие заснули от усталости и от тепла, разморившего обессиленных женщин и детей… Я посмотрела вокруг…. Они все улыбались, я протянула руку к парню напротив меня и тихонько коснулась его уже окоченевшего тела. Он был мертв, они все были мертвы, в голове все закружилось и засверкало, и наступила тишина, звонкая и безмятежная. Мир потускнел в одно мгновение, стал похожим на размытое непонятное пятно.

Я открыла глаза от начинавшего проползать потихоньку в «шалаш» холода. Протерла сонные глаза и осмотрелась вокруг, надеясь, что это был сон, всего лишь кошмарный сон. Но это была реальность. Вайнахская страшная реальность. Вокруг водружался монолитный ледяной шалаш. Я зарыдала, навзрыд, дико взвыла, как раненая волчица.
Снаружи раздались шорохи, и шалаш упал. Перед нами стояли конвоиры, смотря на нас ошеломленными глазами. Один не выдержал, его вырвало прямо здесь же.
Нас отвезли в лагерь, он стал нашим домом на долгие годы.

Однажды я услышала от конвоиров, идущих впереди, историю о наших спасителях, историю, которая приводила их в ужас самообладанием наших мужчин, – их так и похоронили в виде шалаша, как будто боясь их разъединять, боясь, что они оживут и тогда-то никто не уйдет от возмездия. Никто не уйдет от возмездия в той жизни.
Памятник из тел с того времени по сей день, как сверло, врезался мне в голову и все свербит и свербит… памятник с красивыми голубыми глазами, который ничто и никогда не сотрет из моей памяти. Ничто и никогда.

Записал Азамат Минцаев

Депортация «успешно» шла к своему логическому завершению. Тысячи эшелонов увозили на вечную ссылку вайнахов в далекие и суровые края Сибири и Казахстана. История, о которой сейчас пойдет повествование, произошла на одной из многочисленных безымянных станций, где поезд с «врагами народа» остановился на короткую стоянку. Конвоиры открыли вагоны, и на перрон, глубоко вдыхая холодный февральский воздух, выходили обитатели теплушек в поисках воды и хоть какого-то пропитания.

Несколько мужчин, ведомые комендантом поезда, стали выносить тела умерших из вагонов и складывать их в конце перрона. Следом за ними, плача и причитая, шли несколько женщин. Озлобленные конвоиры злорадствовали над траурным процессом: в адрес «предателей» и «врагов народа» пускали едкие и грубые комментарии. Невольными свидетелями хамоватого поведения оказались молодые люди, которые вышли из вагонов на перрон и вели невеселый разговор. Один молодой человек, находившийся среди них, решительно было двинулся к содатам, дабы заткнуть обидчиков, но был остановлен товарищами постарше. Внезапно в его голове возникла одна полусумасшедшая мысль, вызвавшая у него презрительную усмешку. С вызовом окинув взглядом надзирателей, он громко крикнул товарищам по несчастью: «Д1а тоха т1араш!» («Бейте в ладони!») – и неожиданно… пустился в круг с лезгинкой.

Вмиг каменные и суровые лица товарищей посветлели, и они, будто сговорившись, образовали круг и громкими в такт, хлопками и возгласами «Орс-тох!» поддержали парня, танцевавшего будто в последний раз в жизни. Находившиеся в вагонах было подумали о массовом помешательстве, так как нарастающие звуки искрометного ловзара искажали трагическую реальность. Из вагонов стали выходить удивленные соплеменники, женщины, оплакивающие своих родителей, мужей и детей, перестали причитать, а опешившие солдаты, словно находясь под гипнозом, не предпринимая никаких действий, смотрели на неистовый древний танец. Тем временем молодой чеченец кружился в танце под громкие хлопки вихрем, подобно орлу, взлетая ввысь и камнем падая на дно ущелья. И в самом зените этого невероятного действа, ободряемый земляками, он, словно воин-берсерк, в пике своей лезгинки выдал коронные движения, называемые «бохьбог1ар».

Когда поезд тронулся, конвоиры, покуривая цигарки, вглядываясь в проплывающие мимо бескрайние снежные степи, обсуждали увиденное. Сетуя и недоумевая, они не понимали, почему эти дикие горцы, вместо того чтобы смиренно ехать к местам своей вечной ссылки, ведут себя так, будто отправляются в увеселительную поездку. Искренне веря в то, что чеченцы наказаны за предательство, они так и не поняли, что стали свидетелями истинных причин депортации вайнахов: непокорности, свободолюбия и силы духа, который невозможно сломить.

Магомед Ульбиев

Когда чеченцы были высланы в Казахстан, дальний родственник Цинцаевых, Дельмаев Сайд-Эми возвращался с фронта на родину, в село Чишки. Несмотря на выставленные кордоны и заставы, он сумел пройти их незамеченным. Однако последний кордон, расположенный между Аргунским урочищем и непроходимой в это время горой, обойти не смог, хотя до родного дома оставалось всего около полутора километров. Пришлось возвращаться.

На этот раз путь пролегал уже через Старые Атаги. Заглянув в один из домов обезлюдевшего селения, Сайд-Эми обратил внимание на фотографии, сваленные в кучу на полу: на двух из них были изображены довольно миловидные девушки. Эти два понравившихся снимка он положил в карман и вышел на улицу. Как и другие фронтовики из депортированных народов, Сайд-Эми отправился в Казахстан на поиски выживших родственников. К счастью, ему не пришлось искать их долго, и Цинцаевы были первыми, у кого он остановился на ночлег.

Гостю накрывала на стол жена Магомеда, Ч1ехаг. Сайд-Эми видел невестку Цинцаевых впервые, но все же ее лицо показалось очень знакомым. Только вот, где они могли встретиться раньше, вспомнить не смог. Позднее, вернувшись к своим и разбирая привезенные вещи, он наткнулся на фотографии с атагинскими девушками. Его осенило: на одной из них была изображена Ч1ехаг! Возвратившись из выселения на родину, одну из этих двух фотографий Сайд-Эми передал Цинцаевым.

Хаваж Цинцаев

Аллах может дать силы и от одного зернышка, дать баракат в этом.
Дед моего друга, казаха Эркена, был старшим, когда к ним привезли чеченцев в холодном 44-м. Людей было много, они были истощены, многие болели. Продовольствия не хватало казахам для самих себя. Тем более сложная задача была накормить прибывших. Все понимали, что того количества зерна, которое было, на всех не хватит, и не могли найти выход. Тогда дед, знакомый с положениями религии, вынес решение.

Он будет кормить каждого прибывшего… одним зернышком в день. Старик, очевидно, знал из Сиры (из истории – прим. ред.) Пророка (с.а.в.), как молоком из одного сосуда Посланник Аллаха (с.а.в.) напоил десятки и сотни людей. И как сахабы (сподвижники) питались сначала фиником в день, а потом и половинкой финика. Что Аллах может дать силы и от одного зернышка, дать баракат в этом. Аксакал решил, что будет читать молитвы и давать лично каждому по зерну. И, по безграничной милости Аллаха, люди вытянули, смогли пережить этот самый тяжелый период.
Азамат Исмаилов

Слышала рассказ о пожилом чеченце, который, узнав о разрешении вернуться на родину, соорудил крытую повозку, в которую впряг своего ишака, и отправился в путь. Ехал через все эти степи больше месяца и успешно добрался до места. Он просто не мог сидеть, ожидая, когда все соберутся в дорогу. К тому же боялся, что власти запретят возвращаться. Раздумают.

Малика Арсанукаева

За день до выселения умерла моя бабушка по матери, и моя мать, которой было всего 7 лет, оказалась в тот злополучный день 23 февраля 1944 года разделенной со своим отцом. Их выселяли раздельно, и они были в разных эшелонах… На одной станции она попросилась выйти из вагона, и взорами искала своих родных по отцу, бегая вдоль десятков вагонов… и когда дали команду трогаться, обнаружила, что все вагоны одинаковые… Когда ее спросили, чья она, она, не раздумывая, сразу назвала имя своего отца, Азиза Джабраилова, которого не было в списках этого эшелона, и только случайно ее увидела женщина из их села Герменчук и попросила солдат разрешения добежать до вагона, где были ее родственники по матери….

Всю жизнь ей было стыдно перед родственниками матери, что на вопрос, чья она, она сказала Ширди Азиза Джабраилова, и родственники по матери посмеивались над ней: что же твой отец не ищет тебя, а ты пошла искать его…. Уже потом, со слов своих теток, она узнала, что отец и дяди во время каждой остановки пытались найти их, спрашивая всех, не видел ли кто двух девочек 7 и 2 лет из Герменчука… Несколько лет понадобилось девочкам, прежде чем они вновь увидели отца. За ними в другую область Казахстана приехал их дядя и забрал к себе.

Один из моих смертельно больных родственников в Лениногорске, рассказывают, мечтал: «Глоток воды из Аргуна меня бы вылечил…»

Аббаз Осмаев

Вайнах №9-10, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх