Тауз Исс. Философия жеста.

Каждая эпоха рождает свой жест, наиболее ее отображающий и характеризующий, и если присмотреться внимательнее, то и вобравший в свою незамысловатую пластику философию повседневной жизни. Эти зримые, каждодневные ритуалы живут в каждом обществе, народе, цивилизации, возникая из множества причин и явлений, из стихий и обусловленности данного времени и реалий и необъяснимого провидения.

Когда мы вернулись из ссылочного небытия домой, своеобразным символом этого возрожденческого времени возвращения был традиционный жест-ритуал, в котором отчетливо проявлялась душа народа. Спустя некоторое время старики дали определение следующему этапу – «Время ускорилось», а последовавший за ним период был назван «Последнее время».
Мы еще помним, знаем тот старый жест, ритуал. Когда здоровались не спеша, степенно и даже самозабвенно: рука в руке, щека к щеке и сердце к сердцу. В этом было приятие, взаимность, любовь. В этом старом, добром жесте читалось достоинство равных, спокойствие и умиротворение. Так могли здороваться только свободные от суеты и себялюбия люди. Следом начинался обстоятельный разговор, пересыпанный самоиронией, притчами и шутками. Человек выговаривал себя, освобождаясь и освобождая, собеседники в этой немудреной беседе (в который раз!) открывали для себя… вечность, и все суетное становилось мелким и преходящим. К сожалению, ушли и уходят последние носители этой традиции, и новое время привносит в повседневность новые торопливые жесты.
Поразительнее всего, наверное, полное соответствие времени и его пластики, вернее, тех, кто живет и участвует в нем. Да и как же иначе, если ритм и темп времени и задают, как видно, эту наглядную иллюстрацию философии жеста, ритуала, позы.

И рвется или соединяется связь времен?!
Часто, если не каждый день, попадаешь в неловкое положение. Человек протягивает руку, а твоя уже обнимает приветствующего, или же наоборот, и возникает пауза, неопределенность. Новый жест еще не настолько устоялся, чтобы стереть из памяти традиционный. Как он возник, почему и откуда пришел? Как известно, ничто из ничего не возникает и никуда не исчезает.
Помнится, этот новый жест возник выпукло и зримо на сломе веков, в начале второй войны. Время и события приняли настолько плотный ряд, что стало «некогда», и человеку, чтобы выжить, надо было успеть за событиями, а не события поспевали за человеком. Из этой лавины и возник, судя по всему, этот торопливый жест-крик, хватающийся, чтобы устоять, за воздух или ближнего. В который раз порвалась связь времен… Новый жест прижился так же быстро, как и возник, и до сих пор приживается, утверждается. Только «сего-дня», «сей-час» мы перевели дыхание, хотя по-прежнему находимся во власти синдрома непредсказуемости «последнего времени». И живем и торопимся наспех, отрывочно, ненадолго.

Вспоминается один утренний эпизод. Припозднившийся на работу молодой человек, слегка похожий на стилягу шестидесятых годов прошлого века, едва кивнув присутствующим, не спеша раскладывался на рабочем столе. По всему чувствовалось, что его волнует предстоящая встреча. И чем ближе становилось свидание, тем звонче звучал его голос. Наконец, после всех телодвижений он с головой ушел в экран ноутбука.
Мы все больше становимся непохожими на себя, уносимые стремительным потоком временных событий, эмигрируя уже не «в себя», а в виртуальные миры, и все быстрее сокращается пластика жеста, сузившись уже даже не до «крика», а «клика». Все многообразие мира свелось к зеркалу дисплея, скармливающему потребителю нескончаемое зрелище, «информацию» вместо горизонтов и звездного неба. И время, пока мы сидим у мониторов, обрекая себя на неподвижность, сокращается до мгновения.
Не будем, однако, обижаться на время, легче обидеться на себя. И хотя бы мысленно попытаться исправиться. Ибо как же остаться собой, если не быть им?

Онтология тела

Пожалуй, мы и не думаем о том, что мы носим, и не знаем его, а носим мы всегда свое тело − всегда, пребывая в нем и во снах, и наяву…

1. Губы

Тяжелее всего нести губы, ибо за губами кроется язык, а за языком слово, а за словом молчание, а за молчанием единственная возможность сказать все… И поэтому тяжело носить губы: иногда они бывают непомерны от тяжести каждодневных молчаний, собирающихся в медленный крик. Сдержать его невозможно. И редок человек, смогший это сделать, сохранив мудрость молчания…
Губы молчат о том молчании, что всегда молчит внутри нас, и поэтому трудно нести губы. Они запечатаны этим молчанием. Губы рассказывают молчание молчанием и лукавят, когда разверзаются… Тогда за ними открываются пропасти и вершины… позор и слава… ложь и правда… Губы − затвор, граница, Голгофа, где слова умирают, не успев родиться… Рождение предугадывает смерть … смерть − рождение… если можешь, лучше пребывать за пределами молчаний в «нигде» и «никогда»… откуда все и произрастает…
Губы… печать… энергетическая точка, связующая нас с самими собой… с той внутренней тишиной… сущностью, о которой мы так мало знаем… разве что иногда догадываемся… первое и последнее слово принимают они…
Нет… не обо всем смогли смолчать губы… и не все смогли сказать… и никогда не смогут сделать ни то, ни другое…

2. Рука

Детская ручонка тянется из колыбели к смеющемуся материнскому лицу и осторожно трогает, щупая все лицо, словно рисует… или, пытаясь запомнить, запоминая… и затем, ликуя, вскидывается и долго машет перед материнским лицом…
Рука выводит первую букву… первое слово…тянется, тянется, порываясь сказать…
Рука, ежедневно дающая и берущая… рука-ладонь, рука-чаша… рука-кулак…
Рука, обнимающая… Рука, отталкивающая… Рука, водружающая знамя…
Рука в руке… Множество рук, взметнувшихся к небу, будто салют…
Правая и левая рука… как отражения друг друга…
Когда совсем плохо… человек берет лицо в руки и долго молчит… и лицо проясняется…
Руки-круг… Руки-мольба… Руки-полет…
Руки, сосчитывающие деньги и кладущие семя в землю…
И перед тем как отойти ко сну, рука в изголовье… С летописью дня и жизни…
Летопись длится дольше снов… дольше жизни… дольше времени…

3. Ноги

Как трудно мы становимся на ноги, и прежде чем сделать первый шаг и пойти, падаем и снова встаем, падаем и снова встаем, падаем и… падаем… И, наконец, встаем на ноги, прощаясь с колыбелью… вырастая на целую жизнь… Отныне мы всегда будем идти по земле… к горизонтам и небу… Всегда идти и идти, пока не дойдем до себя… И чем дальше будем уходить, тем больше нам будет казаться, что все дальше уходим от себя же… И все чаще будет просыпаться желание вернуться…
Тот, кто имеет крепкие ноги и ясный ум, дойдет…
Далеко-далеко… дальше детства и сказки… И совсем рядом… В каждом из нас… Искомое…
Сколько шагов от первого шага до последнего..? Вся жизнь? Вся мечта? Весь человек?
Ежедневно: миллионы шагов, миллионы судеб, миллионы ног, месящих землю, судьбу, счастье…

Мудрость языка и стихий

Время жизни всегда есть время удивлений… Разве не чудо этот грандиозный мир, в котором мы живем? Он созерцает нас так же, как и мы его… Мы миллионами глаз, а он – единым оком всех и сразу… И длится это дольше жизни всех… Смотри… Никогда не насмотришься… Никогда не поймешь… Никогда не забудется… Всегда в тебе живет и пульсирует этот вечный зов…
Разве не чудо вода, утоляющая нас в жажду… эта никогда не кончающаяся вода, уходящая рекой? Эта всегда держащая нас твердь земли? Этот невидимый воздух, дающий дыхание, насыщающий нас в каждое мгновение жизни? И этот завораживающий и согревающий нас огонь?
Четыре стихии окружают нас во все времена. Из глубокой древности люди допытываются, спрашивая себя и окружающий мир, состоящий из четырех стихий, пытаясь ответить на вечные вопросы: «Что же это такое?»
Большинство же из нас живет, не задумываясь над этими мудреными вопросами. Есть и есть. Пожалуй, ответ пришел бы сам по себе, если хотя бы одна из этих стихий перестала быть. И открылось бы всякому, что каждая из стихий и тем более все вместе взятые есть то, без чего не может быть жизни. И если мы хотя бы мысленно осознаем это, нам откроется одна из простых сущностей повседневного бытия, с ее составными элементами. Обыкновенная, можно сказать, заурядная и вместе с тем основополагающая истина.

Цивилизация и наука ответили на один из вопросов короткой формулой: Н2О. Вода, из которой мы состоим более чем из других стихий, свернута в лаконичное донельзя содержание. Сказать же, что такое земля, из чего она состоит, наука, видимо, несколько затрудняется. Воздух не менее загадочен даже для маститых ученых умов. Если же говорить о стихии огня, то она и вовсе сродни запредельной сущности. Человеческий ум вновь и вновь, возвращаясь к вечным вопросам, к попытке открыть мир, не переставал нарекать стихии именами и свойствами. Мир и стихии в нем, между тем, всегда были открыты и очевидны. И каждому в каждый из дней дано открывать этот мир заново.
Крайне интересно чеченское восприятие и определение жизненно необходимых стихий. Например, латта (земля) означает не только имя, но вместе с ним и прямое непосредственное предназначение, а именно способность стояния, держания, устойчивости. То есть язык вместе с именем дает определение о непосредственной Божественном предназначении одной из основных стихий.

Точно так же и даже в большей степени язык рассказывает о стихии воды (хи). При говорении слова «хи» горло производит булькающий звук, наподобие утоления жажды. Это, конечно же, точно подмеченное, вытекающее из природы и предназначения стихии слово-определение, слово-смысл, а точнее было бы сказать слово-имя-смысл. Более того, при более внимательном рассмотрении, слово «хи», вероятно, возникло из понимания сущности не столько стихии, но и человека, и структуры его организма и таким образом здесь можно говорить о завершенности понятийного, философского и вместе с тем повседневного образа. Следовательно, можно говорить о двухсоставной гармоничной сопряженности мышления и языка с окружающим нас миром и его сущностными началами.
Точно такую же картину мы можем наблюдать и в следующем определении стихии воздуха. При говорении слова «х1аваъ» мы выдыхаем и в самой оконцовке коротко вдыхаем воздух, то есть само говорение слова производит жизненно необходимый ежесекундный акт дыхания, означающий вместе с тем стихию воздуха.

Одним из сакральных слов в чеченском языке является слово «ц1е», означающее стихию огня и вместе с тем очаг. Оно входит в многосоставной комплекс : ц1а-ц1ий-ц1е-ц1ена (дом-кровь-имя-чистота). Оно же, слово «ц1е», означает еще и имя человека как единицу свободной личности в свободном обществе. При произношении слова «ц1е» слышится короткая вспышка, начальный звук огня, и в этом случае тоже мы видим полное соответствие языка не только предназначению стихии, но и ее действию, звуку. Такое органичное единство языка миропонимания и сущностей стихий, думается, крайне редко.
Сам по себе напрашивается вывод, что чеченский язык в своей философской природе в полной мере соответствует Божественному провидению, согласуясь с предназначениями всех стихий, гармонично объединяя весь бытийный круг, в котором и сам человек тоже, можно сказать, является стихией. И не эта ли стихия обязана жить в разумном согласии и мудрости со всеми остальными и прежде всего с самим собой?
Попросту говоря, вечно вопрошающему человеку стоило бы быть внимательным к себе, к миру, к простым и очевидным явлениям: стихиям, языку, слову. Ценить и приумножать данное нам Творцом. И, прежде всего, ценить, понимать и уважать друг друга.

Война и Мир

Человек создан для жизни, мира и созидания. История человечества, между тем, пестрит датами войн, сражений и битв. Много сказано и написано о Войне и о Мире. И если попытаться определить природу Мира, то можно сказать, что это совершенно естественная Норма, исходящая из Закона Творения, начала Жизни. Война же, конечно, есть не что иное, как Разрушение данной Нормы, существования самой Жизни, порядка и Мира, своего рода АнтиМир. Мир и Война – две крайности, где на одной смеется ребенок и благоухают цветы, а на другой взметается земля и льется горькое вино войны – кровь. Война есть отрицание Мира, самого факта существования Жизни, ее уничтожение. Как крайняя степень зла, она затмевает разум, проповедует смерть, парализует страхом.
Убивая другого, человек, прежде всего, убивает себя. Черта, за которой погибают оба – и убитый и убивающий – незрима и неотступна. В обугленном, раскаленном докрасна времени хоронится горячий пепел, прорастающий одиноким криком. Сколько их, взывающих о мире?

На исходе прошлого века в сознание чеченского народа, с устоявшейся календарной датой «до» и «после» депортации 23 февраля 1944 года, страшной вестью ворвалось 11 декабря 1994 года, а затем и 1999 год. Революция и две войны стали нашим неокалендарем на изломе веков и тысячелетий. Все опрокинулась, и время потекло вспять, вспоминая жизнь и звезды.
Мы живем после перестройки, после распада, после войны. Трудно возвращение к миру среди всеобщей разрухи и самое страшное из разрушений – разрушение духовное. Но, по милости Всевышнего, он дарует нам исцеляющее Слово.
Оно, не погибая, издревле живет в народе, простое и вместе с тем великое слово – Маршалла. Это слово-послание передается из уст в уста и хранится в народе, и оно в свою очередь хранит народ. В нем заключено триединое жизненное начало: Машар (Мир), Маршо (Свобода), Могшалла (Здоровье). Без них немыслима жизнь. И если быть внимательным к этому значительному и объемному слову, то мы поймем, что оно несет в себе глубочайшую философию народа, его бытийное мироощущение и смысл существования. В самом деле, без Машар (Мира) невозможна Свобода (Маршо), ибо там, где нет Мира, есть обратное, то есть война. Без Маршо (Свободы) нет и не может быть Могшалла (Здоровья), так как само отсутствие Свободы уже есть факт нравственной болезни, иными словами – это худшая из болезней. Без Могшалла (Здоровья) нет полнокровной жизни. Вот из этого триединства и сложено это удивительно цельное и многомерное слово – Маршалла. Оно ведет к Миру и Созиданию. И народ хранит Слово. Хранит и каждый день, каждый час, каждое мгновенье передает его из уст в уста, понимая его непреходящее значение и вещий смысл. И Слово живет среди нас с незапамятных времен, храня духовные высоты народа во всех его испытаниях. Это и есть наше Национальное Достояние – Бессмертное Слово, ведущее к Духовной Чистоте.

Испытание миром не менее сложно, чем испытание войной, потому как в войну человек отчетливо видит добро и зло, рассеченные войной, а в мирное время они смешиваются и порой трудно отличить первое от второго. Более того, иногда их можно даже перепутать. Для того, чтобы это не случилось нам на помощь снова приходит спасительное слово Маршалла. И во дни войны, и во дни мира оно, подобно Национальному Очагу, хранит в себе духовный огонь Народа, его нравственные ориентиры и вершины.
Нет сомнения в том, что после всех испытаний, выпавших на нашу долю, мы будем так же терпеливы, как были до сих пор, и впереди нас ждет Великое Национальное Возрождение. Для того, чтобы оно стало реальностью, нам надо трудиться, каждому на своем месте, с полной отдачей, в миру и в мире. В мире прежде всего с собой, со своей совестью, сердцем, душой.
Человек создан для жизни, мира и любви. Что есть мир без всеобъемлющей любви? Ведь и мир родился и жив любовью.
Война и мир, сопутствующие человеческому существованию, есть две противоположности. Как свет и тьма. Наверное, все испытания человека можно обозначить, как испытание на человечность. Остаться или погибнуть, как духовное существо. Каждому в каждом мгновении жизни дается право выбора. Слово за человеком.

Люди и вещи

Вещи живут дольше людей. Они остаются, когда уходят люди и тихо скорбят по ним, старясь где-нибудь в неприметных местах. Они еще живы, но уже покрываются пылью забвения. Каждый день они будут ждать и никогда не дождутся тех, кто ушел навсегда. И никто не знает, когда умирают вещи и куда они деваются. Они исчезают как-то незаметно, тихо и никто не плачет по ним, они уходят, будто и не было их, туда, откуда и пришли – в небытие. Когда живы и люди, и вещи, трудно порой понять, то ли вещи принадлежат людям, то ли люди вещам. С каждым днем мир традиций отходит на задний план, и на авансцене сегодня вырастает гигантский идол по имени Вещь. В чем же природа этого явления и что происходит в мире людей и вещей? Новое время несет с собой новые вещи. Их штампует всемирная фабрика из пластмассового теста, они движутся во всемирном конвейере, во всемирные маркеты. Одинаковые, как и все штампованное.

Если взглянуть на многоликий и всеобщий процесс вторжения вещей в нашу повседневную жизнь, то можно наблюдать достаточно резкий крен в сторону культа материи. Стремительно наступившая эпоха вещизма все больше и больше поглощает наше время, мысли и энергию. С каждым днем вещей становится все больше и больше. Они множатся, подобно выпущенным из ящика Пандоры существам, плодясь и размножаясь с пугающей прогрессией буквально на глазах. Кажется, уже не осталось ни малейшего вида деятельности человека от бытового до глобального, где не участвуют вещи. Гомо сапиенс создал образ жизни, в котором невозможно существование без тотального участия вещей.
Современная цивилизация, возникшая на основе знаний физических свойств мира и материальная по своему характеру, соответственно своему существенному началу занята бесконечным производством вещей. Так называемый западный мир преуспел в этом деле достаточно давно, и сегодняшний восток уже наступает ему на пятки во всеобщем процессе производства-потребления. Постсоветскому пространству выпала в этом всемирном процессе незавидная доля эксплуатации недр после былой гигантомании и перепроизводства единственной вещи – оружия. В производственной гонке, в которой закон конкуренции диктует жесткие условия, совершенствуется вещь и технологии ее делания. Человек же в этом процессе, набирающем все новые и новые обороты, постепенно становится чем-то вроде придатка. Попросту говоря, совершенствуется вещь, но не человек. Глобальный механизм существования цивилизации, пытаясь подменить собой многообразие мира, демонстрирует парад вещей, навязывая философию рынка, создавая тем самым духовный вакуум, где человеку отводится унифицированная роль производителя-покупателя-продавца – потребителя. Есть определенная опасность, что в тварном мире, заменяемом миром товарным, где и деньги стали товаром и предметом купли-продажи, сам человек может со временем стать некоей вещью и товаром, если уже не стал им. Словом, история вещи грозит закончиться для человека весьма печально. Она может подменить собой историю человека, очарованного вещью. Есть над чем подумать.

Больше того, и взаимоотношения людей меняющегося общества стали расцениваться с точки зрения голого прагматизма: «нужен-не нужен». Родство переходит в формальную сторону и подменяется интересами. Исчезает тепло, тайна, таинство жизни перед холодным расчетливым стандартом интереса и обладания. Нравственным и духовным идеалом становится покупательная способность вещей, выраженная в арифметическом количестве ассигнаций.
Вещи делаются для создания удобств и комфорта, но при этом отнимается слишком многое. Прежде всего, вещи отнимают у человека главный принцип жизни – движение. Возьмите любую современную вещь, будь то телевизионный пульт, машину, компьютер, мобильник – они отнимают у человека самое необходимое – движение. И, вместе с тем, дарят ему феноменальную возможность в преодолении пространства. Лежа на диване, человек имеет возможность смотреть сотни каналов телевидения, машина едет со скоростью сто и более километров в час, легким нажатием пальца письмо в интернете отправляется за тысячи километров, но сам человек при этом статичен, вещи выполняют его потребности. Роль человека сведена таким образом к потреблению и главным образом – к потреблению информации. Можно заметить, что наряду с развитием технологий и самой вещи развиваются и множатся потоки информаций, в которых утопает человек, но сам он постепенно отходит на второй план, уступая место вещи и ее продукту – информации, ставшей товаром всеобщего потребления. Человек создал такой образ жизни, в котором главным мерилом становится дело его рук – вещь. И это все более напоминает некую разновидность идолопоклонства.

Образы времени, жизни и человека, судя по всему, диаметрально разошлись. Духовное, создав из него культ, начинает поклоняться бездуховному. В обмен на так называемый комфорт и инфо, украшенные громкими и красивыми словесами, человек лишил себя движения, развития, мыслетворчества, равновесия, мира. И даже это показалось мало в лабиринтах иллюзий и блужданий. Следом разрушается слово. А это страшнее озоновых дыр и парникового эффекта.
Человек посылается в мир, где есть все необходимое для жизни: земля, вода, воздух, огонь. Имеющий глаза может видеть и небо. Если выйти ночью и посмотреть в звездное небо, там все написано. Все написано в каждом из нас, в каждой былинке и в каждом существе, в которых звучит всеобщая симфония мира.
Меняются эпохи, времена, притязания, мода, вещи. Человек остается, формируя образ жизни той или иной эпохи, человек остается движущей единицей истории. Сегодня, как никогда раньше, познав окружающий себя мир, человек разумный создал ситуацию, в которой фетиши затмили человека. Не слишком ли дорогая цена в иерархии ценностей, где Всевышним раз и навсегда определено место человека?

Родители

Теперь вы так далеки,
Как голоса всех журавлей,
Всех прошедших осеней…

Когда уходят родители, в мир приходит странная тишина. До сих пор от них уходили и возвращались мы, а теперь, чтобы никогда не вернуться, ушли они. С горькой правдой их будущего ухода мы свыкались, не желая верить в это. Теперь, когда эта сиротская тишина длится, не кончаясь, перелистывая дни и годы, полные их душевного света и тепла, когда нет возврата к былому, снова и снова понимаешь, осознаешь утрату. И не можешь постигнуть. Тогда казалось, что счастье будет бесконечным и что они всегда будут с нами. Время… нет, целая вечность ушла с тех пор, как они ушли, оставив все нам: и молитву, как труд, и труд, как молитву.
Тогда мы уходили всегда смело, зная, что за нашими спинами стоят они, ожидая нашего возвращения, теперь мы и уходим и возвращаемся одни. Вся жизнь, все дороги, все надежды и чаяния и в этом и в том мире связаны с ними. Они и теперь охраняют нас.

Сбылись все их предсказания. Они рассказывали нам себя, но мы были оглушены временем. Как прост и немудрен был образ их жизни, в котором выпало столько испытаний, что хватило бы и на десять поколений. Они всегда с благодарением встречали и провожали солнце, всегда во все дни и ночи жили в чуткой благодарности ко всему живому, оберегая, храня, приумножая. Чистым и незапятнанным был их мир. И жили они не временем, а вечностью.
Нам осталось молчание, в котором хранятся их далекие и близкие образы, и чем дальше во времени, тем они ближе. Молчание хранит их в этой долгой тишине. В ней мы слышим их праведные слова, оставленные нам как завещание. Не часто мы помним их, покрываемые коростой преходящего времени. Годы запутались в тысячелетиях, датах, безвременье.
Они ушли, несломленные, на сломе веков, на сломе тысячелетий, эпох. Оттуда, из прошедших времен, преодолев все тяготы и неправду, они донесли до нас святую Веру. С ней мы не заблудимся, не затеряемся, не исчезнем, пока стоит мир и длится жизнь. Каждый день мы видели их молчаливую, неустанную работу на этом Пути. Они были хорошими учителями.
Снова и снова приходится удивляться их терпению, искренности, открытости – исчезающим в наше меркантильное время качествам. Всегда сверяешься с ними, думая, как бы они поступили, что бы они предприняли в каждом из случаев. Уроки их длятся, помогая в каждую минуту быстротечной все ускоряющейся жизни.

Мир праведный, в коем они пребывают, не терпит суеты. Они ушли, все сказав и все же не успев сказать самого главного, оставив его нам, чтобы сказали мы. Это стало их главным завещанием. Может быть, нам удастся сказать то, о чем они всегда молчали. Сегодня мы понимаем это.
Как долго длится тишина. Так долго, что кажется – все кончилось с их уходом.
Их слова, их деяния, их молитвы примут от нас дети и внуки…

Строить культуру сознания

Прошедшие постсоветские десятилетия можно охарактеризовать одним словом – распад. Его губительная сила адекватна системе удержания, ставшей достоянием истории. Остановить болезненный процесс, создать поле общности, выстроить принципиально иные формы сосуществования – задача не из легких и, видимо, невозможная без участия всех или хотя бы большинства. Параллельно глобальным кризисам все острее встает проблема человека. Она в соотношении всех остальных проблем есть центральная. Если быть еще точнее: природа тотального кризиса кроется в сознании современного человечества. И чтобы решить все проблемы, надо решить всего лишь одну – проблему сознания человека.
Что для этого нужно сделать? Строить новое сознание, адекватное законам мироздания, а не принципу силы и потребительства. Как и на чем можно строить новое сознание человека? Для этого нужно немного, а именно – заново увидеть мир. Заново открыть человека. Есть ли для этого ресурсы, возможности? Они бесконечны и безграничны. И только инерция сознания, пребывающая в стагнации, может удерживать нас от участия в строительстве нового, от прорыва к новым, свежим идеям, несущим в себе оздоровление и успех. Мы оказались между упадком и блеском и, если отдаться тому или другому, мы никогда не обретем себя. Ведь спасение в нас самих и возможность истинного перерождения тоже. Пройти испытание – работа. Выстоять в нем и удержаться – труд. Обрести себя – творчество.
Жизнь не стоит на месте. Движение, развитие есть ее непременное условие. Неизменно новый мир приглашает нас к деланию, участию, созиданию. Заново открыть не только себя, но и этот мир – прекрасная задача. Ведь, по существу, открывая себя, мы и открываем этот грандиозный мир.

Одной из основополагающих цементирующих задач на постсоветском пространстве видится в строительстве культуры. Единство, множество человеческих деяний, освященные культурой, культом знания непременно приведут к сознанию нашей общности и к абсолютному взаимопониманию. Стратегия культуры и есть то самое «оружие», через которое мы сможем приобщиться к новизне и очищению. Именно культура и есть инструмент очищения нашего больного сознания, наследия прошлого, затянувшегося распада. Надо строить культуру сознания. Другого пути у нас попросту нет.

Вайнах, №1, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх