Султан Гичаев. Командир полка Висаитов

Понимаю – слепа судьба, идет то походкой гулкой командора, а то и ломится, круша все на своем пути. Обижают человека – хорошего, достойного – при его жизни. За что? Отчего так? Тяжелые, трудные вопросы. Но отвечать надо. Ради высшей справедливости. Нечуток, равнодушен один человек к другому. Живет рядом – и глух, и слеп. Лицом к лицу лица не увидать. А покуда отойдет время на должное расстояние, может быть уже и поздно. Совсем поздно! Правда есть о человеке, а человека нет. Или равнодушна власть, заоблачная верхушка ее, к отдельному человеку. Или так всегда бывает – не видят современники ни героев, рыцарей сердца, ни пророков, борцов за высшую правду, истину души… Злодеев видят, боятся, юлят перед их подлостью. И проходят злодеи буреломом по душам соплеменников, расчищая дорогу другим, еще более изощренным и потаенным (коварство и тайные умыслы – средства современных властолюбцев)… Понимаю все это, но не могу принять. Достойным людям необходимы правда и доброта при их жизни. Говорю, кричу, сложив длани рупором: «Граждане, послушайте!.. Берегите красоту окружающего мира и современного, еще живого, праведного, достойного человека! Потом, соплеменники, это потом…

Красив был этот человек. Душой, размахом поступков, волей и терпением. Три стихии владели его душой: реки, кони и ратная служба. Реки он брал вплавь и с боем, коней – хоть ахалтекинцев, хоть донцов, хоть орловцев, а хоть и тяжеловесов-владимирцев – обожал, боготворил сызмальства и считал отдушиной сердца. А ратные дела… Особая песня! Все сошлось в сердце, чтобы стать ему, Мовлиду Висаитову, служивым человеком. Нет, не форму любил он, не почет и уважение к звниям и наградам – остроту и опасность профессии чтил, строгую стать, мужество и достоинство, клином, лучом входящие в одно: в долг. Долг – это сфера чести, совести, внутреннего осознания быть необходимым». Понимал он военную профессию так: жизнь, смысл и удел ее – мир. От мира, при мире и труд, и семья, и покой женщин, детей, стариков. Жизнь – вещь великая, но, случается, не всегда надежная. Охранять ее кто-то должен. Всем воевать, как, скажем, в мировые войны, не годится. Нельзя все время быть в состоянии войны, видеть смерть и, не дай Бог, привыкнуть к ней. А вот ратникам быть всегда наготове, служивой когорте рыцарей хранить покой мирных сограждан – это совсем другое. Как-то Мовлид сказал:

Мавлид-Висаитов222– Военным человек может быть только по убеждению. По необходимости можно быть парикмахером или инженером. Хотя и тут было бы лучше, если бы все держалось на призвании. Заставить себя быть военным можно. Но это случается только на войне. Учитель взял в руки пулемет или автомат. И стал героем… Вынужденно? Да… Но учитель должен держать в руке указку или ручку. Война – беда. И чем быстрей она минует, тем лучше для всех. И для победителей, и для побежденных, – помолчал, нахмурил брови, грустно, одними губами, улыбнулся. – Самое трудное – оставаться на войне человеком…
А может, думаю я, оглядывая в какой уж раз судьбу Мовлида Висаитова, невозможно, чтобы все было ладно, по достоинству человека, настоящего Героя (с большой буквы), по справедливости. Но… Оставлю «этот хлеб» философам, социологам, историкам. Жизнь человека – то взлет, то падение, то струна прямая или луч, то чудовищный, с надрывами и надрезами, излом. Линия жизни состоит из эпизодов, как гряда гор состоит из вершин. Но ведь всегда у подножия горы не только чудесный благоухающий пятачок плато, терраски пасторальной, где в пору примоститься белоснежной отаре с пастухом в бурке, но и отвесная, с глубоким гудящим дном пропасть. Чем выше, тем ниже… Это уже мудрость чеченского святого и жертвенного праведника Кунта-Хаджи. Его учение и, главное, образ жизни Мовлид ценил безмерно. И все-таки жизнь – это жизнь. У смерти нет шансов подняться из пропасти и снова идти к своей вершине, к своей волшебной и заветной, единственной и неповторимой судьбе. Только жизнь (пусть и тяжелая, пусть и с напраслиной, болью и бедами) всему ответ.

А сколько раз Мовлид Висаитов шел по лезвию житейского клинка, по кромке случая, за которыми ожидало его небытие! Но ведь шел, терпел, возвращался на круги своя – к избранной сердцем профессии. Жаль, в который раз скажу, не дожил герой до вручения ему звания Героя. Жаль, не закончил военной академии, не стал крупным военачальником, а может, и маршалом. Но больше, чем он, потеряла страна со всем своим Министерством обороны. Ответ тут прост, хоть и жесток: вайнах он, Мовлид Висаитов, чеченец! А это, как я не устаю повторять, уже судьба. И судьба необычная. История соединила имя полковника Висаитова с ярким эпизодом встречи на Эльбе наших войск с союзными, американскими. Мовлид первым со своим кавполком примчался вихрем к немецкой исторической реке. Я еще расскажу подробней об этом ярком эпизоде в биографии Висаитова. Да только не стоит забывать, что были и другие реки в судьбе Героя: и родной Терек, и – уже военной поры – тихий Дон, и Кубань, и Днепр, и Волга… А потом уж победной звонкой точкой – Эльба. И все реки брал он вместе с четвероногими орлами-лошадьми, задушевными друзьями лихого конника.

Мало кто знает теневую сторону – то, что случилось прежде на легендарной исторической Эльбе. Проявил комполка подполковник Висаитов инициативу – изменил место переправы, сделал так, как подсказали обстановка и дар военного человека. А его за это, в двух шагах до победы, – в сырой подвал. Хотя победителей, вроде, и не судят. Увы, судили-рядили, расстрелом грозили, трибуналом без суда и следствия. И неважно, что грудь у тебя в орденах и что лучше бы никто эту самую Эльбу не одолел под носом у смертельно раненного врага. Но командующий корпусом, спесивый генерал-лейтенант, рычал, слюной брызгал, говорил с командиром полка, как с сопливым лейтенантом, только-только слезшим со скамейки училища:
– Ты почему маршрут изменил? Почему Эльбу форсировал не по букве вышестоящего начальства? Самодеятельность! – и кулаком по столешнице с оперативной картой и цветными карандашами хватанул. Карандаши полетели на пол. Мовлид хотел было поднять их, но нарочито стоял в струну, с поднятой головой. – Что молчишь, Кавказ?

Проглотил и это его хамоватое «Кавказ», спокойно сказал:
– Товарищ генерал-лейтенант, поставленная командованием задача выполнена… Атака – дело творческое, по ситуации. В шахматы можно долго думать, прежде чем пойти, а мы шли наскоком, чутьем… Они нас, немчура, ночью ждали, а мы днем… И чуть в другом месте…
– Что?! – сорвался тот на сиплый, визгливый тенорок. – Это не ответ и не объяснение. А если бы… Ты, брат, поступил как предатель, – и обрушился лавиной шестиэтажного мата.
Мовлид так не ругался, даже чтобы в атаку поднять однополчан, другие крепкие слова знал, да и любил молча командовать – чего тут глотку драть, слова кричать?.. Лопнуло терпение после того, как корпусной кинулся к нему коршуном и вырвал с двух плеч, с мясом, погоны. Удивился себе Мовлид – как выдержал, не влепил этому красномордому лампаснику по сытой физиономии. Адъютанты и штабной дежурный, чувствуя заваруху (знали они норов напрасно обиженных кавказцев), придавили Мовлида к стенке, его руки тисками своих казенных клешней стиснули. Мовлид тихо, но и веско, внятно прошипел:
– Ну ты и чудак на букву «м», ваше превосходительство! – вскинулся, развел руки: – А ну брысь, штабная пыль!..

Лежал в подвале. Ничего хорошего в голову не приходило. Думал горько и безнадежно: «Нет, так нагло генералы не вели себя в другие, отступные, времена войны. Таких вождь к ногтю придавливал. Сам поносом исходил от страха на своей ближней даче и других пугал». Вспомнил шутку из классики (или читал, или в кино довоенном видел): «Ты боишься?» – «Боюсь». – «Не бойся, я сам боюсь…» Из глубины души, из закутков ее потаенных, как выдох, выскочило слово «расстрел». У сердца застряло занозой… Но нет, не страшно и это. Обидно. Эти на чужом горбу в рай победы въезжают… А всех тех, кто держал передовые и срывался в отчаянные атаки, так вот, в вонючий подвал!.. Пятками, каблуками по чести!.. Потом (опять это заглавное потом) узнает, как ввязался в дело генерал Брикель, знавший Висаитова с первых дней войны. Объяснил он этой штабной крысе, с кого он боевые, кровью окропленные погоны рвал с корнями. Ну, словом, поговорили по душам – Брикель, бывший политкомиссар, умница, умел слово ядреное (но никогда не матерное) сказать. Дверь застонала, засов клацнул, вошли два офицера. Лица – камень.

– Выходите! – и встали за дверью. Но не сказали, чтобы руки назад и все такое.
По повадке догадался: особисты. Шли, вели его куда-то. Река… Эльба… «Вот здесь и шлепнут», – подумал. Про родной Терек вспомнил. Там бы и умереть… Но отвернули от сонной реки… Рощица. Птицы поют. Хорошо на воле!.. В голове шальная мысль, подростковая – садануть с локтей по животам и ниже одному, другому – и бежать. Абрек он теперь вроде бы как. Или он не чеченец, чтобы вели его боровом на заклание?! Сдержал порыв.
Вот аккуратная аллейка, ухоженный особнячок. Травка уже пробивается. Подумал: «Окрест ад, а тут, у этого буржуа-немца, такое благолепие…» Перевел дыхание, напряжение снял, когда понял, что облюбовал себе сахарный бюргерский домик корпусной генерал. Туда Мовлида «вежливо» и доставили. Ввели в кабинет комкорпуса. Мовлид, как человек сугубо служивый, докладывает по уставу:
– Бывший комполка Мовлид Висаитов, товарищ гвардии генерал-лейтенант…

Генерал выглядел совсем иначе. Китель на все пуговицы застегнут, причесан, щека лоснится после бритвы, «Шипром» сквозит и коньячком, кажется. Скосил Мовлид глаз по-лошадиному на стол. Да, две рюмки, ломтики яблока, два бутерброда (черняга с горкой масла). Улыбается генерал свежим блином.
– Ладно, чертяга!.. Не бывший, а действующий, – крикнул адъютанта. Тот вошел с подносом. На нем новые подполковничьи погоны. – Давай, кавалерист, дадим обстоятельствам обратный аллюр. Погорячился я. Прощения не прошу. Мы не жених с невестой. Война!.. Нервы… На исходе всегда… Понимаешь? Да и ты хорош!..
– Понимаю, – оттаял в момент Мовлид. – Как не понять, товарищ генерал?!
Генерал рюмку с коньяком передал Мовлиду, свою поднял:
– Давай, кавалерист, за победу… – улыбнулся. – Ты только, Висаитов, зря на меня так – про «ваше превосходительство»… Понимаешь, дед у меня из крепостных… Я не белая кость, а крестьянский мосол.
Сорвалось с языка у Мовлида, а надо бы, может, и промолчать:
– Наши предки… Гм… Не знали крепостного права… Бесправия… К нам, на Кавказ, беглые крестьяне и рекруты за волей прибегали. Мы их принимали. У нас, товарищ генерал, обычай святой… Гостеприимство!.. Вы меня простите… Сорвалось… – сказал другим тоном: – За победу, товарищ корпусной генерал! За скорую победу!.. И… за свободу!..

Не бегут реки вспять. Ни мирные, ни военные. Хотя, конечно, не реки воюют друг с другом, а люди. Реку памяти можно повернуть вспять. Он, Мовлид, где бы ни был, всегда помнил до последней складки берега, до камешка и травинки, до тени орла над водой или зависшей синей стрекозы над осокой, рогозой ли – помнил всегда живую в сердце его реку Терек, родную, незабвенную. Здесь, на Тереке, в ауле Нижний Наур, он и родился в 1913 году. Учебе предшествовала другая наука – познание жизни. Река – главный класс житейского обучения. Плюхался с разбегу в ее коричневатые мутные воды, гуляющие бурунчиками на перекатах. А еще лучше – входил степенно и с замиранием сердца в речку с конем. Сперва мыл его, тер пемзой или какой-нибудь самодельной скребницей бока, потом дурачился вместе с конем, в брызги играл, напускал с обеих ладоней, а то и с пяток, воды до пыли, до радужного перелива.

Так, благодаря лошади, любви к этому умному, сильному и красивому существу и пришел к призванию: быть конником! Видел во сне образ турпала (героя) на коне и с длинной пикой. Вот былинное поле, пылит богатырь у пропасти, у самого последнего ее края (как в старинной горской забаве) тормозил турпал. Иной раз срывался вместе с конем, падал… Но тут же просыпался. Удивлялся: отчего это сон такой расчетливый – отводит видящего его от боли? Лететь летишь, а падение… Что-то внутри человека (узнает Мовлид о подкорке, подсознании, равно как и об интуиции) мудрее ума человека… Учился хорошо и споро, был любопытным. Но уже знал, кем будет, времени только ждал… Ему девятнадцать. Понял: надо соединить любовь к лошадям с военным поприщем. А как? Военное училище, кавалерийское? Известная горская стезя. Но брали в училище далеко не всех. Ему повезло. В тридцать втором едет в Краснодар от Чеченской области (до тридцать четвертого года так называли Чечню, которая потом сольется с Ингушетией). Три года учебы. Служба в 9-й Крымской кавдивизии. Пять лет пролетели птицей. Недаром говорят: кони-птицы. Вихрь!.. Рядом с лошадью и человек становится птицей… Кавдивизия известного генерала Малеева по стратегическим целям переместилась к границе.

Западная Украина. Еще не знал (агитка Кремля – то откровенная брехня, то семь печатей), что освобождение советской армией районов Западной Украины и других – это игра в большую политику. Разыгрывали карту Европы Гитлер и Сталин. Кто на Польшу окусывался, кто на Прибалтику и Бессарабию… Отсюда так называемый Пакт о ненападении… Опять печать умолчания: об оси Молотова – Риббентропа потом, уже в перестройку, станет известно доподлинно. По документам. Народ песни до войны веселые и энергичные пел, ГТО сдавал, становился ворошиловским стрелком, модели самолетов лепил из фанеры и пергамента; а наверху, за зубчатой Кремлевской стеной, играли в опасные азартные игры: кто кого. Узнает об этом Мовлид за год до кончины. Сожмет кулаки, чертыхнется… «Что будет с нами? – подумал… – Когда все это будет обнародовано? Головы полетят… Или опять семь печатей: одно откроют, другое закроют». Не стал ни с кем обсуждать грустные и горькие думы – что толку, пусть молодые разберутся. А молодым выпадет другой крест: вслед за правдой истории – неправда новой войны – бойни! – на Северном Кавказе. Не доживет он до этого позора. Разве что в этом и утешение, что не доживет. Хотя по годам (семьдесят два) жить бы и дальше Герою.

Увлекались в части, где служил Мовлид, военными потешными ристалищами – смотрами. Смотр во Львове принимал сам кремлевский маршал Тимошенко…
Июль сорокового года. 10.00. Маршал – солидный, лысый, с суровым, каким-то «казенным», усталым лицом – объезжает эскадрон. Крики «ура», доклады и все такое. Потом скачки, выездка четверок при тачанках, стрельба на ходу по силуэтам-мишеням из «максима», рубка чучел с плеча, джигитовка. Надымили, напылили, накопытили. Маршал доволен. Он, задним числом говоря, сильно надеялся одолеть будущего врага конной тягой и силой, как некогда в Гражданскую. С таким гусарским настроем и усадили его в главное штабное кресло, в седло наркома обороны. Но вскорости, как известно, турнули. Война что-то не пошла по старой колее. А новую колею старики (Буденный, Ворошилов, Тимошенко и прочие «красные офицеры») не освоили, завязли в ней. Ну, это будет потом… А так, смотр прошел на «отлично». Политруку эскадрона и Мовлиду Висаитову маршал собственноручно вручил именные часы. И нарком обороны поехал инспектировать дальше. Комполка Редченко и комиссар Брикель (тот самый, выручивший нашего героя на Эльбе) вызвали к себе Мовлида:

– Поздравляем, товарищ старший лейтенант, с высокой оценкой маршала и присвоением звания капитана, – командиры руку пожали Мовлиду: – И еще новость. Штаб округа посылает вас на командирские курсы. Настраивайте свою конногвардейскую музыку на другой лад. Учеба – это, знаете, капитан… Долгая песня! Но очень важная.
«Долгая важная песня» оборвалась через полгода. Война началась. Ее не ждали. Хотя втуне ждали все. Снег на голову! 22 июня 1941 года намечалось конноспортивное состязание. Другое вышло состязание – на целых жарких четыре года. Ворвались конники в войну возле первой фронтовой речки Мовлида Рава-Русская. Перелесок, степное взгорье; речку перемахнули, вздыбив воду хрустальным крошевом брызг – весело шли, ходко, в азарт. «Вот она, война!» – мелькнуло в голове Мовлида. Или еще не война – а прелюдия? По небу гул; вскинул голову – плотная армада бомбардировщиков с крестами. Птицы залетные, нежданные… Понятно, налет на Киев. Мимо… Сюда они пешком придут, как в свои владения. А какие они – враги?.. Комэск-два Висаитов крикнул своим хлопцам:
– А ну, ребята-орлы, даешь атаку с флангов, рассеиваемся, в рощице сольемся… Там, похоже, кто-то копошится… В зеленом да мышастом…

Четверка взвода лейтенанта Николаева проверила рощицу тяжелыми пулеметами. Верхушки деревьев повалились, как трава под косой. На полянке, из балки, проявились тени. Вот они какие!.. Зеленые мундиры… Трескотня автоматов. Затеялась стрельба и захлебнулась. Оглохла в глубине чащи. Гул на небе растаял. Только эхо – будто гром отпавшей, отработавшей свое грозы. Наступила внезапная, до звона в ушах, тишина. Первая победа. Малая, не очень понятная. Потом будет славный конник-герой вспоминать эпизоды войны: все будут неожиданные своей странностью и непонятностью. Перед лицом смерти все странно. Потому что все может быть в последний раз. И подумать не успеешь… Через два дня кружили малой разведкой возле проселка. По нему гудели немецкие танки. За ними густо, муравьями – автоматчики. Хотели взять кавполк в удавку. Пробили окружение хитростью – спрятались в лощине (немец плохо знал местность), а потом ударили с тыла. Танки, ежели не в поле – увальни и слепцы. Закружили волчком и – полный поворот кругом. А десант со «шмайссерами» сразу осиротел. Уматерили его конники Мовлида – били прицельно из карабинов, добивали на отходе врага короткими очередями с тачанок. Более того, немец растерялся. Сам оказался в петле. И тут же – руки вверх. Несколько десятков пленных в начале войны – это удача. Будет о чем вспомнить нашему герою. Потом увидели страшное. Покинутые избы, некогда мирные гнезда, догорающие пожары, гарь и чад, вереницы беженцев, бледные, землистые, безразличные лица. Дети не плакали – утробно стонали. Куда шли все они, зачем? Смертельная усталость. Нет крова, нет и цели. И это вспомнит Мовлид – в свой черед, когда увидит своих собратьев, обездоленных, осиротевших, сосланных в никуда, а диктатор еще хотел, чтобы и в никогда. Не вышло! Хотя и ценой страшных потерь ополовиненных вайнахских народов…

Близко, в упор видел смерть. Она из обыденных, вроде, деталей. Запомнил первого немца-офицера. Схватка на бруствере окопа… Спрыгнул, а в окопе копошится фриц. Мовлид услышал сзади отчаянный крик связного.
– Товарищ капитан, немец с тыла…
– Собака!.. – обернулся Мовлид, вляпался в вязкую хлябь разбитого гранатами рва. Увидел холодные, со звериным нехорошим блеском глаза фашиста.
Стреляли одновременно. И в упор. Так показалось Мовлиду. Немец опередил на долю секунды. Обожгло ключицу, боль прошила хребтину, упала внутрь, потянуло кишки. Немец медленно падал. Упал, скорчился, застонал и умолк. На его уже не хищной физиономии встали удивленные глаза. На бледной щеке топорщилась щетинка недобритых волос. Рядом с немцем, на ящике от мин, лежала начатая пачка сигарет. Мовлид посмотрел на свой командирский ТТ, привычным жестом вдернул его в кобуру и… закурил. Затяжка, другая…

– Дерьмо! – сказал по-бытовому, повернувшись к сидящему на бруствере связному Быстрову. – Слабые и сырым сеном отдают, – отбросил сигарету. И только тогда подумал о ранении. Рука быстро немела. За одним ранением – другое. Вроде бы, после первой раны смелее глядится на собственные боль и кровь. Но раны бывают разные… На этот раз обошлось. Пуля прошла рядом с костью. Бой тот вошел в актив наших. Отступая, бились насмерть. Еще никак не могли понять – ни офицеры, ни рядовые, – отчего отступают? И сколько этих, «мышастых и настырных», и сколько наших?.. Через два года Мовлид Висаитов узнает о том, что за ту отчаянную атаку декабря сорок первого он был награжден орденом Красного Знамени. Но не вручили его тогда, не до того было. У Москвы готовился хороший мордобой фашисту, который уже наглаживал мундир к параду победы в нашей столице. Сценарий писали в Берлине. Уже коменданта Москвы назначили. Да вот режиссера не нашлось… Моменталиста. Не вышло быстро. А потом и никак не выйдет. Но… война только-только разгоралась, хотя и вступала в иную, добрую стадию – вспять.
Другое ранение – на Азове. Да и мелкий, вроде бы, эпизод. Отстал от своих фриц. Засиделся, может, по нужде за скалой. Мовлид на него наткнулся. Фриц, моложавый, озираясь, дал деру, но, сволочь, огрызнулся очередью из своего «шмайссера». Мовлид уложил его одним выстрелом. Но сам был ранен. Кость на этот раз процарапало. Остановили кровь, перевязку сделали, и – забыл он о ране. К ночи она напомнила о себе – рука отекла, стала желтовато-землистого оттенка. Температура, озноб, боль головная. Госпиталь неминуем. И операция…Услышал шепот хирурга. У Мовлида слух и глаз горца: речь шла об «антоновом огне». Еще со времен учебы знал: это гангрена. Знал, что в одночасье или общее заражение, или смерть. Подумал отчаянно: все, конец военной карьере. Сейчас отрежут руку под самое плечо… Но не знал он о волшебной силе мази («бальзама жизни») Вишневского… Медсестра сделала укол… Запомнил спокойное и усталое лицо хирурга с воспаленными веками часто моргающих глаз. Он ушел и тут же пришел.

– Чистить рану. Спирту бы ему, Вера… – наклонился к Мовлиду. – Или без горючего обойдешься, джигит? – капитан Висаитов неопределенно кивнул… И тут, на кромке сознания – укол окутал ватной сонной одурью – он и почувствовал этот запах. Потом он будет вкушать все лучшие запахи мира. Ближе всего – аромат родины, ее цветущих садов и долин, горько-сладкий задушевный запах родного очага. Но этот приторно-терпкий запах спасительной мази он не забудет никогда. Закроет глаза… Запах… То время… жизнь и смерть на лезвии клинка. И он – молодой офицер, конник, рубака, отчаянно смелый. И всегдашний ответ на вновь вставший в памяти вопрос: нет, не за этих, в Кремле и в больших штабах, явных и тайных властолюбцев, отдавали мы кровь и жизнь! За честь и достоинство, за свободу родины – большой и малой. Как оно и было в прошлые седые времена, когда над гордой Чечней в который раз нависал меч небытия.
Выжил наш герой в том пятигорском эвакогоспитале, что был в бывшей гостинице «Бристоль»… Встал в строй. Держу в руках книгу воспоминаний Мовлида Висаитова «От Терека до Эльбы». Напишет он ее через долгие годы терпения, мудрого осмысления былого, горечи и боли и подавления этого черного в судьбе всего вайнахского народа. Мазь Вишневского, руки опытного хирурга и нежные длани медсестрички… Узнаю из книги и другое. Тогда в знак спасения героя, словно с неба, высший дар коннику – приезд мамы в госпиталь. Не поверил. Сон, подумал. Как после глухой и черной ночи – чистое звонкое утро. Услышал тихий стук в дверь.

– Войдите! – не поверил, глаза стал тереть ладонью. – Нана!
Оставим, читатель, их наедине. Скажу только, что мать сразу бросилась к сыну, любимому Даге, руки оглядывать. Напугали ее люди… А как же без руки жить сыну?! Прижалась щекой к его ладоням. Но не заплакала. Горянки-матери горюют, радуются и сгорают внутренним вулканом. Это сильней слез. Сильней слов… Это их внутреннее, потаенное… Вот что пишет Висаитов в свой книге. «Мать!.. На любом языке нет слова более задушевного. Половину своей жизни я прожил вдали от нее. И после долгих лет разлуки судьба свела меня с матерью. Здесь, в Пятигорске. Она воспитала меня, научила любить свой народ, говорить правду и беречь честь. И когда я покидал родной дом и уходил в армию, она отпустила меня спокойно, без слезинки. Я восхищаюсь ее мужеством и навеки благодарен ей». Родина, горы шли за ним неотрывно. Счастливый случай – приезд матери.

Другой чудесный случай – вызов его, Мовлида Висаитова, после ранения в Чечню. Сбивалась в боевой кулак (как некогда Дикая конная) вайнахская кавдивизия. Назвали ее 114-я Чечено-Ингушская. Комиссаром кавалеристов назначен Муслим Гайрбеков, чудесный, смелый, умный, самоотверженный человек, в будущем – предсовмина Чечено-Ингушетии… Образец, эталон власти… Но в Кремле – крутолобые, натужные, угрюмые головы. Кто-то (хотя известно, кто) посчитал, что слишком много в одной части горцев. Вон как горцы – чеченцы и ингуши – держали Брестскую крепость! Это, конечно, хорошо, что есть такие отчаянные ребята. Ну, это тогда, а теперь война, вроде бы, повернула в другую сторону и… И рассеять бы надобно героев-горцев, лихих и бесстрашных конников, разбавить другими нациями. Страх диктатора, по известной диалектической борьбе противоположностей, обернулся необузданным капризом. Вызвал Сталин к себе Буденного.
– Там, на местах, – ткнул красным карандашом в карту Кавказа, – кавдивизию придумали… По национальному принципу, – и пауза. Глядел прямо своим мутным волчьим глазом на каменеющего конника номер один. Тот ус крутанул и на каблук лощеных сапог осел, оскалился ухмылкой внимания.
– Слушаю, товарищ Сталин.

– А я тебя, Семен, слушаю. Лаврентий мне сказал, что вайнахская кавдивизия – самодеятельность. Теперь не время пить крепкое вино. Разбавить надо… Чтобы голова не кружилась.
Буденный смекнул. Знал отношение Хозяина к горцам. Про узду знал: кто оттуда, с гор, родом, тому и особое внимание.
– Может, товарищ Сталин, разбить дивизию на кавполк добровольцев и кавдивизион?
– Дело не в этом, – тягуче и веско проговорил Верховный. – Они (понятно, кого Сталин имел в виду) жили по соседству с казачеством. Как жили, известно. То пламя, то полымя… Пусть теперь встанут с казаками в один строй. История, Семен, пишется в наши дни с чистого листа. Что было, то было, – опять тягучее безмолвие.
Вождь ждал ответа, нового предложения.
– Может, к генералу Малееву их – в 17-й казачий кавкорпус, товарищ Верховный Главнокомандующий?..
– Тебе решать, товарищ Буденный. Тебе и объявлять на плацу… Проветрись…

Так и вышло. Мовлид только после торжественного построения подумал про себя: «Поглядим, что из этой затеи выйдет». А потом радость встречи с отчим домом. Терек, родное село Нижний Наур. Мама, родные… Вышел на прощание на берег Терека. Бежит речка его жизни! Ничего с ней не делается. А где-то война… Глядел на воды Терека, а думал о Доне. Там становилось жарко. В излучине его. Уже знал от штабных, что туда кавдивизия и отчалит. И все-таки сбились соплеменники в один строй, боевой кулак – состоялся-таки 255-й отдельный Чечено-Ингушский кавполк под личной опекой генерала Малеева и маршала Буденного. Пусть горцы геройствуют там, где будет слишком «душно». А вот по части идеологии… Тут политика особая… Да и особисты. Лисы… Будет кому набрасывать смирительную петлю на уникальный воинский дух вайнахов. Начальником штаба 255-го полка назначен Мовлид Висаитов. Ждали приказа… Вектор движения теперь таков: Ростов-на-Дону. А тут (кому в голову пришло? Буденному, похоже!) смотр полка. Война закипает. Впереди Дон и Волга. Какие могут быть ристалища? Но помнил Мовлид до последнего слова разговор с Малеевым и самим Буденным. Маршал-рубака в обращении прост, чувствуется народная порода и сметливость. Говорил Семен Михайлович ловко и колоритно, как гопака любимого отплясывал, как с охотой (в компании лучшего своего другаря Клима Ворошилова) рюмашку-другую крепкой под грибок и огурчик уговаривал…

– Не спеши, джигит, в полымя, – щурился хитрым маслянистым глазом, пышный ус крутил. – Успеешь еще накопытить. Не на свадьбу, чай, к кунаку-горцу едешь. Врага бей расчетливо. Хотя и… – смеялся, обнажал желтый, прокуренный оскал зубов. – Хотя и спеши, медля. Сперва убей врага, потом затылок чеши и бабки итожь, подбивай, – подходил маршал к начштабу Мовлиду Висаитову мягко, пружинным шагом. Обнимал, хлопал по плечу по-отечески. – Береги себя, конник! Коня не обижай. Он тебе на привале брат, а в бою – отец родной… Да ты сам знаешь… Готовься, командир, к смотру.
Смотр позади. Все ждут слова Буденного. Маршал поднял своего коня, вздыбил (есть, дескать, еще порох в пороховнице, стариной тряхнул!), пролетел лихим аллюром, пыль напустил. Ловко спрыгнул на землю, обматерив сунувшегося было адъютанта. Пошел, припадая на больную ногу, мимо строя. Говорил звучно, нараспев: – Добро, хлопцы. Очень даже добро… – около начальника штаба Мовлида Висаитова задержался. Сказал так, чтобы слышали все: – Хорошая работа, товарищ капитан. Конь у вас хорош! Красавец… – потрепал по холке скакуна. – Люблю ахалтекинцев. Огонь и ветер!..

Жизнь Мовлида можно разбить на ряд эпизодов (впрочем, из этого жизнь любого человека и складывается: от быта обычного – к бытию необычному, а все остальное – как выйдет и как запомнится). Этот эпизод – как бы отдельная новелла. Я назвал бы ее: «Конь Шолохова». Как в каждой хорошей истории, рядом с правдой – малость вымысла, чуток фантазии. История развивается по закону интереса и красоты. Да плюс напряженность военной поры. Словом… Звали коня Шолоховец. Это был высокий, сухопарый (жилисто-пружинный), золотисто-рыжий дончак. Как конь попал к Мовлиду? Ранило тяжело разведчика, сержанта Балдина. Да и то – конь спас. Пуля от тяжелого станкового пулемета сперва ленчик седла пробила, а уж потом бедро хозяина проковыряла, малость остыв и потеряв смертельную прыть. Сержант лежал на операционном столе и все повторял:
– Коня берегите! Он мне жизнь спас… Командиру его отдайте. Только ему… Это, ребята, конь Шолохова… Писателя… Я его за Доном взял… И больше никаких подробностей о происхождении Шолоховца не было. Висаитов, увидев коня, понял волнение бывшего его хозяина, раненого разведчика, сержанта Балдина. Не конь – восьмое чудо света. Заметил опытный конник: конь, скосив умный глаз, принял его. Ткнул мордой в плечо, словно и вправду взялся исполнять волю разведчика Балдина. Мовлид оценил момент, приказал передать Шолоховца в руки своего коновода. Увидел коня в этот день и комполка Бережнов.
– Ну, экземпляр! – и онемел. Все ждали, что он скажет. Хотя знали, что на слово командир не слишком охочий. – М-да!.. – и руками развел. И пальцами щелкнул. Конники кольцом стояли возле командира, теснились к дончаку. Кто-то из разведчиков спросил:
– Похож, товарищ полковник?
Комполка принял шутку. А может, и не шутку. Кто знает, откуда берутся такие истории, герои и их имена.
– На Шолохова, что ли? – оглядел однополчан, засмеялся. – Очень! Особливо почерк. Цветистый и в самую точку.

После новеллы о коне – фронтовой эпизод. Тут уж чистая правда. Без фантазии. И опять скакала смерть, вилась по лезвию клинка. Нашего конника смущала, в сети свои ловила. Неверный шаг, подножка… И тут уж другая, что называется, обитель – небо. А было так. Эскадрон четвертый в одном бою увлекся атакой и оказался в тылу немцев, связь с полком оборвалась. Роща скрывала картину недавнего, еще не остывшего боя. Комдив приказал Мовлиду Висаитову наладить связь с «четвертаком» (как именовали эскадрон-четыре), охладить его ход и сообщить ему попутно указ – вдарить фрица с хвоста: дескать, чего впустую возвращаться. А уж, обещал командир, здесь, основным кулаком, они встретят немца анфас, стукнут по самой башке. Тенью исчез Мовлид с Шолоховцем в чащобе, скользящей по отлогой балке. Следом за Висаитовым шел его коновод Фролов, но что-то приотстал. И тут сквозь кущи открылись немцы. Мовлид обернулся: Фролов где-то позади валежник топчет, ломает на своем ахалтекинце. Назад уже поздно, вперед нельзя. Но горцу когда нельзя, тогда очень даже и можно. Вздыбил, взнуздал дончака, пришпорил – вихрем пошел вдоль балки. И врезался на опушке в самое становище врага. Немец опешил. Что за птица о четырех ногах? Стрелять или?.. А Мовлид опередил события, врезался в мышиную и жабью гущу, опрокинул пулеметчика наскоком своего Шолоховца, порезал вражину шашкой, другого также от души огрел, посадил на землю; потом, на ходу, обернулся, выхватил ТТ и через плечо еще двух гитлеровцев успокоил… Позже вспоминал свой «киношный» наскок, как в фильме «Смелые люди», и не верил, что так бывает… Вырвался в чистое поле. Фриц уже очухался. Брал лихого и дерзкого конника на мушку. Мовлид крутил дончака вправо-влево, берег от прицельной стрельбы. Да так к залетевшему в тыл врага эскадрону-четыре и вышел по наитию, чутьем воина и умом коня (или наоборот). А там уж, отдышавшись, гнали, выманивали немца на наши основные силы.

Был и другой случай с дончаком. И, что называется, по его теме. Брал Мовлид по служебной разведке Дон. Да и не где-либо, а как раз напротив станицы Вешенская, где до войны жил Михаил Шолохов… Утром, в хрупкий еще и бледный рассвет, плюхнулись с конниками в дымящий низким туманом Дон. Дончак радостно фыркал – чуял, что ли, родные места… Мовлид по надобности и привычке переправы держался за хвост коня, другие однополчане также одолевали речку (и кто умел плавать, и кто не умел). Их заметили с того берега – заиграл на своей гулкой и глухой бандуре, тяжелом пулемете, немчура; станковик пристрелялся, пули вздымались бурунчиками и с осиным гудом ложились рядом. Кони занервничали, стали отдаваться воле течения. Дон – он хоть и тихий, но, где надо, крутит очень даже чувствительно. Мовлид крикнул:

– Хватайся, хлопцы, за стремена, поворачивай оглобли… А то уплывем к шайтану в пасть. Поворачивай лошадей!..
Достигли брега. Уже светло было. Хоронились в кустах, сохли, грелись из фляг. Выяснилось: из семерых переправщиков плавать умели только двое. Спасибо Тереку!.. Глядел Мовлид на воды Дона, а мысленно видел свою родную речку. Там он учился плавать. Вот и пригодилось. Кто-то спросил:
– А где она, эта Вешенская?.. Родина вашего дончака, товарищ командир…
– А везде… Как поле Куликово… Где ты стоишь… И здесь, и там, выше… Да ты у Шолоховца спроси. Он тебе сам скажет. Это его родные места – задонские, степные, вольные…

Конь-дончак слушал, прядал чутким, будто точеным ухом, глазом умным и грустным (как у всех красивых лошадей) косил. У людей свой язык, у него свой – нездешний.
И все-таки опять расстались на время они – воин и конь. Опять по воле ранения. Нутром знал Мовлид, что за второй раной поспеет и третья. Знал (потом признавался родным и близким), что обойдет его смерть, будет тенью идти, на пятки наступать, но… Не более того. Третье ранение сызнова осиротило дончака. Взял его на поруки комполка, когда в госпиталь Мовлид отправлялся. Глядел на коня, душа ныла, кричала. Обнял Шолоховца, шепнул в ухо:
– Живи, чертяга! Помни меня, – и полковнику: – Вам коня оставляю, товарищ полковник. Только вам. Вы уж, пожалуйста… – и от потери крови глаза закрыл…
– Да ладно, Мовлид… Разве не знаешь мое отношение к этим умным существам?.. Поправляйся. И дончаку отдых не помешал бы. Им бы, красавцам, не фрицев поганых топтать, а по альпийским лугам летать… Как сказал бы Михаил Шолохов, «золотой тенью, отблеском перламутрового парчового заката…» Так примерно… Ты не сомневайся, дружище… Ждем тебя. И конь тебя будет ждать.

А когда вернулся наш герой, выдали ему дончака. С ним и пошел он в сторону Сталинграда. Выжил конь и в этом аду. А там уж, под Сталинградом, полегло их, лошадей, тьма. Там уже будет работать другая музыка войны: самолеты, танки, пушки. Погибнет и людей, и лошадей видимо-невидимо. Война – она не щадит никого и ничего. Ни умных, ни праведных, ни самых красивых… Война – слепая мясорубка смерти!
Бои крепли. Излучина Дона, междуречье двух великих рек; все катило к Волге и сгущалось там, в сердце России, до невозможного. Шли с лошадьми и против танков. Странно звучит. Но – было!.. Подбили мовлидовцы четыре танка. Гранаты, противотанковое ружье, пушка сорок пятого калибра, миномет. Лошадь подвозила куда надо; маневр на ней – миг и неожиданность. Но и мишень шальная – лошадь. Большая мишень… Шестьсот лошадей осталось лежать за Доном в том бою… Тогда Мовлид и его полк попали в окружение. Утешал он однополчан:

– Не страшно. Мы живые, стало быть… будем жить и бить гадов дальше… – оглядывал соплеменников. Говорить им про смелость глупо. Они и сами все понимают. В их лицах – спокойствие. Чем опаснее, тем горец спокойнее. В нем как бы вулкан включается. – Да и потом, джигиты, разные бывают окружения… Стратегическое – это да… Это… без штаба фронта, без ставки Верховного не обойдешься. А тактическое, так сказать, окружение… Это… неизвестно: кто у кого в петле… – улыбнулся, подмигнул. – Я вот парнем малым в зоопарке был до войны. Один старик, сосед наш, смотрел-смотрел на барса, потом говорит, отвернувшись от клетки: «Знаешь, Мовлид, сынок, о чем он думает? Он думает: за что их, человеков, мы в клетку посадили?..» То есть откуда, ребята, поглядеть… Вот в чем ход конем.
Пошли искать лаз в петле-удавке. И вдруг Мовлид Висаитов говорит:
– Не будем обходить гиблое место. Мы воюем, а не в прятки играем. Ввяжемся в бой… А там видно будет… Так Наполеон говорил.
Отвели лошадей в овраг, привязали к стволам деревьев. Пошли к хутору. А там возле хат танки – в затылок друг дружке, как в очереди за жалованьем. Охраны никакой. Тишь… И танкисты… Сытые, распаренные из хат потекли на свежий воздух… Облегчиться… Мовлид тихо, но внятно:
– Стрелять без промаха. Берем цель слева направо. Кладем… как фишки домино. Аккуратно… – щелкнули дружно. Одиннадцать танкистов – в землю уткнулись. Танки-сироты тут же… Без хозяев… Мовлид к своим: – Коня мы знаем от зубов и до хвоста. А кто, братцы, на рычагах работал, крутил, вертел?.. Хотя бы по части трактора?
Отыскался один механизатор-универсал из бывших колхозников. Завел машину – рев, гуд. Конники тут же стали десантниками, только вместо «шмайссеров» – карабины и ППШ. Пошел танк к оврагу, развернулся. Техника исправна. Отвязали лошадей, следом пустили. Кто-то из разведчиков (у них язык поострей, а шутки посолоней, с перчиком):

– Давай, командир, одарим генерала Чуйкова, командарма-шестьдесят два… Черную ему и мышиную свиту на стальном, с крестами, подносе… И скажем: «Вы, товарищ генерал, видите, как броню можно взять голой шашкой… То есть плетью обух…» А он, товарищ командир, скажет нам… Да пусть ничего не говорит… Пусть только удивится и вздохнет от….
– Ладно-ладно, – перебил разведчика Мовлид. – Ты, Ибрагим, дальше не фантазируй, а то мы с этим трофеем в историю попадем. Не наше это средство… Сжечь «тигра» к чертям собачьим!
Отсиделись в овраге. В сумерки, синие и слепые, выбирались из кольца. На ощупь. Миновали два перелеска и два болотца. Шестьдесят блуждающих верст позади. Днем хоронились, ночью одолевали опасные метры. Кони вели домой. Вот что удивительно – нюх и чутье лошадей к своему. Вывели! Кони и звезды. И отчаянная смелость конников, горцев, вайнахов. Терпение их…

Всякий раз, встречаясь с Мовлидом, я слушал его рассказы и удивлялся другому (небанальному) взгляду на события военных лет. Семидесятые годы грешили однобокостью; вдруг взахлеб стали возносить роль полковника Брежнева на Малой земле. Одно высвечивалось, одни эпизоды попадали под конъюнктурное увеличительное стекло, другие игнорировались. Меркли Сталинград, Курск и Орел, о «харьковском котле» и вовсе умолчание, а вот Малая земля… Я не раз был в окрестностях Новороссийска, в тех краях, изучал подробности битвы за Кавказ. Все было сложнее, многообразнее. А главное, героев больше… А они, еще живые, скромно доживали свой век, нехотя или весьма сдержанно рассказывали о войне, о том аде в Цемесской бухте, больше о других, чем о себе, темнели лицом и никли голосом, когда вспоминали погибших друзей. Одна милая, скромная женщина, малоземельская медсестра, вынесшая с поля боя свыше пятисот раненых наших воинов, в том ряду и десантников из отчаянной когорты Цезаря Куникова, сказала:

– Стыдно выдумывать истории о войне. Еще позорней выдумывать героев… – огляделась, словно боялась чужих ушей. – По политическим соображениям. Он воевал… Этого ли мало? Зачем раздувать?.. Стыдно перед памятью погибших.
Я рассказал об этом случае Мовлиду. Он поморщился всем лицом. Тень боли легла. Прикрыл рукой глаза.
– Скромней надо относиться к своим подвигам. Да и все слова эти – герой, подвиг, слава, награды, «я»… Мы выполняли долг перед Родиной и своей честью. Мы – все вместе. Один в поле не воин. В той войне – точно не воин. Хотя от каждого из нас все зависело. Но тогда мы были связаны единым желанием – добыть победу. Мы умирали от ран, увечий, ошибок штабов и «верхов», мы засыпали, смертельно уставшие, в жиже окопных ям и рвов, но… Мы всегда знали, ради чего все это… Ради победы!.. Одной… Желанной… На всех и для всех!
И он долго молчал. А я боялся нарушить его воспоминания.

– Мовлид, – спрашивал я через долгую паузу, – в твоей фронтовой судьбе были разные реки: и Кубань, и Дон, и Волга, и победная Эльба… Расскажи о Волге… О Сталинградской битве часто говорят масштабно, размашисто, категориями фронтов, штабов, ставки Верховного главкома… Виктор Некрасов написал пронзительную народную повесть «В окопах Сталинграда»… А еще часто, почти всегда, говорят о заключительной, наступательной поре великой битвы. Но были жертвы, прорывы и срывы оборонительной, самой, пожалуй, тяжкой поры Сталинграда, когда ничего еще не было ясно. Была излучина Дона, были Сальские степи, были озера Цаца и Сарпа. Мы мало что знаем об этом… Те, кто не воевал, но кто хочет увидеть войну – и эту, в том ряду великую битву, изнутри, глазами воина, а не статиста из генштаба, душой, увидеть и понять, как опальной «окопной душой» Виктора Некрасова…

– Да, Волга была моим главным рубежом. Нашего кавполка, кавдивизии. В Сальских степях в Гражданскую войну шла конная лавина, шашки наголо, «ура!»… Все понятно. Открытое поле… А тут самолеты в крестах. Пикируют ястребами, с жутким воем, а ты как на ладони. Лошадь валишь, прижимаешься к ее горячему, пахнущему домом потному, терпкому, жаркому телу и думаешь: «Все, Мовлид, конец!..» Страха нет… Конечно, страшно, но страх этот не животный, до урчания в животе, а страх, тоска души… Боишься за лошадь, боишься за своих конников, за родных… Вон они, конники, жмутся, как и я, к лошадям, лежат с ними в обнимку, ерзают, ютятся, втираются в малую кочку, любую складку степной почвы… А когда снег… Мишень та еще!.. Но взрыв, свинец пулемета – метелью с самолета; настоящая смертельная метель!.. Рядом… В полуметре… Закроешь глаза… А так еще хуже… Откроешь… Глядишь в небо. А то и со злостью наведешь ППШ или станковой, «дегтяря», и саданешь по наглеющей черной галдящей вороной птице… Но я хочу тебе рассказать о другом. Конница – гвардия мобильная. Мы иногда по этой причине события опережали. Оказывались в стане врага чаще положенного. Но… Выходили с боем к своим… А иной раз возвращались с того света…
– Это как?

– А так. Штабные писари не досчитывались нас, «летучих голландцев»… Писали домой похоронки. У меня так было. Не раз. Первый раз особенно тяжко, жутко… Ты есть, ты фрицев лупишь, а тебя как бы уже нет. По сводкам то есть. По извещениям домой. Мы-то мужики. Терпение, брат! Много дури на фронте. Это можно понять. А мать? Каково ей получать похоронку? Напрасную, нелепую, скороспелую… Получается, что тьфу на человека-воина… Опять тьфу! Мать держала в руках очередную (так-то вот!) черную весточку с фронта. Руки дрожат, в глазах пелена. Читает и не верит. «Ваш сын, гвардии капитан… пал смертью храбрых героев… в районе станицы…» А он в это же самое время живой. Вот какая дребедень войны и головотяпство фронтовых служб! Нет, чтобы подождать месяц-другой. Не первый ведь случай. Ушли в разведку и не вернулись. А через полтора месяца – снегом на голову – с потерями и добычей, горсткой обтрепанных неволей и страхом пленных фрицев. Конечно, потом будут разговоры с малинопогонниками, рапорты, перекрестные допросы, очные ставки. И когда дело, вроде бы, улаживалось, начальство, в компенсацию за промахи штабных писак (хотя, конечно, виноваты не писари-пешки), говорило как бы стыдливо о наградах. То лед, то пламень.

Мовлид не о себе заботился. Он что, он воин, ему воевать дальше, бить лютого врага до последнего вздоха, задавить гадину в собственной гнойной норе… А вот мама… Каково ей хоронить сына, а потом получать от него, живого, письма. Годы отнимали у матери такие вести. Завещал Мовлид, когда пробьет его час, похоронить вместе с горячо любимой наной, в ее могиле. А покуда очередная штабная «липа»… А Мовлид жив, хоть и крепко контужен. События словно затормозились, потеряли смысл и значение времени и пространства. Глаза открыл. Где он? Темная муть. В ушах навозной мухой гудение. Грузовик, кузов? Бьет бока до хребтины, до последней косточки. Слышит разговоры. Странная, не наша речь – лающая. Немцы? Кто-то в плечо его ткнул дулом автомата. На ладони ломоть хлеба с лепестком сала. Как будто из другого мира, издалека, из-под земли услышал свой голос, ломкий, осипший:
– Я офицер Красной армии. Мне есть из рук врага не положено.
Сказал и пожалел. Ждал выстрела в голову… Бросят потом, как дохлого шакала, в кювет, в грязь. Вот и вся война… Приоткрыл затекший глаз: пожилой немец сонно жевал, поглядывая на шматок сала, икал и тяжело вздыхал. «Обожрался, свинья!» – подумал тут же Мовлид. И опять небытие, тьма. Потом хрупкий луч, так, полосочка, с ладошку, сознания. Подвал, пахнет овчиной и едкой мочой. Голос… Украинский скорый говорок:
– Выбирайся трошки, сынку…

Спасли Мовлида. Эта женщина и десятилетняя ее дивчинка. Выходили. Как он оказался в этом подвале, погребе? Видно, подумали немцы, что умер красный воин. И бросили его в ров… Местная крестьянка с дочкой шли за хворостом, увидели… Выхаживали с риском для жизни. По селу шастали пьяные фольксдойчи, наглючие и потерявшие всякий намек на совесть. Потом поставили спасительницы Мовлида на ноги, скроили ему из простыней маскхалат и указали дорогу к нашим. Так, белой тенью, Мовлид и вернулся из небытия. Такое не забывается. Спасительницу звали Галя, дочь ее – Оксаной. После войны он найдет и своих, ссыльных родных, и вторую маму Галю… Так он ее будет называть. И ведь – удивительное дело – нашел! В шестидесятом году, как следует поломав голову… В далеком сибирском Ангарске. Мама Галя будет гостить у него и в Грозном, и в Надтеречном, а он, Мовлид, – у нее. Конечно, воскресшему из мертвых труднее, чем воскреснуть, было объяснить особистам обстоятельства своих злоключений. Спасла безупречная репутация воина, награды… Но что это!.. Еще один вздох на войне, шаг, несколько боев, атак и очередных ранений, – и самая лютая боль, беда, кровоточащая рана – весть о поголовной депортации.

– Вот Сталин и разоблачился до конца, – говорил мне Мовлид. Волнение росло. Он пытался держать себя в руках. Но уже возраст, тяжелая жизнь… Да и знавал он близко, было дело (о чем речь впереди), подлого сподвижника диктатора – Лаврентия Берию. – Вайнахи головы клали на плаху, грудью вставали за волжскую твердыню – Сталинград. А что же вождь? Оплошал… в очередной раз. Позорное изгнание вайнахов и других народов придумал. Работал по своей шайтанской схеме: нет человека – нет проблемы; нет народа… А там хоть трын-трава. Все Сталин забыл. Хотя все знал про героев-вайнахов. С его именем умирали, а он… Горько и то, что говорить об этом стало можно спустя столько лет. Да и то на кухнях. Большинство думает иначе. Дожил диктатор до преклонных лет. На его похоронах люди, старые и малые, слезы лили ручьем… Эх, знали бы!.. Вон Берию, подлеца, к стенке поставили… – провел рукой по лицу, по глазам, перевел дыхание. Лицо усталое, потерянное, болезненные складки у рта, напряженные. – Пройдет время… Ты еще вспомнишь меня… И начнут выворачивать из этих дьяволов достойное, а то и хорошее… Так человек, массовый обыватель, как говорят социологи, среднестатистический, устроен. Когда ему не хватает кнута, он сам ищет его. После пряника таким очень кнута хочется, чтобы кто-то, как пастух, кричал на него в голос, сек и на место ставил, в строй, в стадо… А сам человек по совести и по уму разве не может распорядиться своей судьбой, душой, поступками?.. Отдельный человек перестал быть интересом государства. Опасная игра!.. Опасное невнимание!..

Я исподволь отводил невеселый разговор. И Мовлид понимал меня. И опять я слышал голос его чудесно сохранившейся памяти. Он вспоминал Волгу, горячий снег Сталинграда, украинские степи, крымские горы, Севастополь после осады… Вспомнил он грустную и торжественную, как поминальная молитва, мокроусовскую песню «Заветный камень». «Вот ее, – говорил Мовлид, – лучше всех поет бас Абрамов… Хорошо, что ее на радио не забывают. А ведь и ее забудут в толкотне новых нервных песен, где души будет все меньше и меньше…» Он хотел в книге своей «От Терека до Эльбы» написать гневно и правдиво об этой гнусной депортации. Книга писалась в середине шестидесятых. Ни Сталина, ни Берии не было, съезд ХХ «отгремел под сурдинку»; вроде бы, «оттепель» объявили… А написать о ссылке не позволили. Он упирался, доказывал, а ему: тогда книгу кладем под сукно, товарищ ветеран! Вместо правды оставили цензоры вот это: «Прошло несколько дней. Неожиданно меня вызвали в отдел кадров фронта и управление кадров Красной армии…»

Был сорок четвертый год. Месяц депортации. Тысячи смертей – еще только в дороге – невинных мирных вайнахов… И вот то, что не вошло в его книгу воспоминаний. Он по натуре человек предельно искренний и горячий. Узнал о ссылке родного народа. Ворвался вихрем в штаб дивизии. Бросил на стол, где была разверстана и густо помечена цветными карандашами оперативная карта, все свои ордена и медали, военный и партийный билеты. И наговорил такое!.. Да за это, по тем временам, и расстрелять мало… А он – в пропасть правды. Он, Мовлид Висаитов, чеченец, ничего и никого не боялся. Пуля что! Лагерь что! Позор, предательство и напраслина – нет ничего хуже. Он поштучный человек – и всего-то. А народ? Весь народ? Женщины с детишками, старики; а потом… и взрослые, смелые, достойные, геройски сражавшиеся на полях войны горцы… Всех в бездну небытия… Всех! И за что?.. Затеялась страшная буча. Не миновать нашему герою трибунала. Но встали на его защиту маршалы: Буденный, Тимошенко, Чуйков, Рокоссовский… А потом проклюнулся приказ – летом сорок четвертого. Герой ты, не герой, а вот если вайнах, то есть чеченец либо ингуш, «пошел вон» из армии. Приказ подписал сам Верховный главком: всех невинно-виноватых горцев-вайнахов – в Сибирь и Среднюю Азию. Командир кавкорпуса-три генерал Осликовский (а линия фронта уже проходила по Белоруссии) получил приказ и… Как человек предельно порядочный, пошел поперек – то есть поперек самому Сталину. Риск? Еще какой!.. Головой… Вождь срезал головы и повальяжней, и поименитей… Еще с довоенной поры… Оставил комкор воевать Висаитова дальше. Оставил и офицеров-карачаевцев из разведэскадрона. Объяснил просто:

– Мовлид Висаитов и эскадронные разведчики – мои глаза, уши… Настоящие герои войны… Без них я ничто и никто. Хотите – оставьте их, а меня – к стенке…
Хотя могли и не оставить, а генералу пустить пулю в затылок. Но… Все фронтовики – а фронтовая совесть и честь скреплены кровью и смертью – нутром чувствовали, что вождь слишком уж перегнул палку. Людей потрошил – больших и всяких, а тут целые народы… Это что-то новое! И пошел Мовлид Висаитов добирать огненные версты судьбы дальше – по Белоруссии, Польше, Восточной Пруссии, Померании… А точку финальную ставил на Эльбе. А это один эпизод из тех, уже предпобедных времен, штрих к портрету нашего героя – из новеллы Мурата Кодзоева «Минное поле», что вошла в книгу «Пламя гор». «Подполковника Висаитова знали все. Не только в дивизии и корпусе, но, пожалуй, на всем фронте. Волевой, бесстрашный, вдумчивый стратег, хотя и скорый на решения. Когда он прибыл в автобат на своем «виллисе», молодой майор выбежал навстречу:
– Товарищ подполковник, командир батальона…
– Здравствуй, майор.

– Здравия желаю.
– Мне нужен самый разгильдяистый твой шофер. Но самый умелый и отчаянный.
– Есть такой – сержант Сергеенков. Разгильдяй, каких нет.
– А почему же он разгильдяй?
– Да пьет, в самоволки ходит. А под суд отдавать не хотим. Смелый парень. И водитель – что надо.
– Вот и давай его сюда.
– Слушаюсь!
Парень лет двадцати двух, угловатый и немного нескладный, однако в аккуратно приглаженной гимнастерке и сдвинутой набок фуражке, чуть смущенно козырнул и представился темноволосому, с редкой сединой, хмурому и знаменитому на весь фронт подполковнику. Висаитов несколько минут молча смотрел на него.
– Ну что, сержант, пойдешь, точнее, поедешь со мной на рисковое дело?
– С вами, товарищ подполковник, хоть на край света…

Апрель в Восточной Пруссии месяц теплый. Уже проклюнулись листочки на деревьях, и следом за растаявшим снегом зазеленела яркая свежая трава. Торгау – городок небольшой, но немцы в нем укрепились серьезно. На подступах к окраинам – доты, пулеметные гнезда. Между домами – завалы, противотанковые длинноствольные орудия. И все подступы заминированы. А поле просматривается хорошо, даже ночью. Ночи-то светлые. Разминировать под огнем – дело несладкое. Людей губить… Да и долго. А время не ждет. Наши к Берлину рвутся. Комдив, генерал, когда ставил задачу, дважды повторил Висаитову, что на взятие городка его полку времени – шесть часов. Да и то скрепя сердце… А тут – это открытое минное поле. С редкими округленными, аккуратно подстриженными кустами. Тогда и решился Мовлид на этот шаг. Отчаянный. Но весьма разумный. Любая смелость на фронте должна быть целесообразна и продуманна. Иначе она может стать самоубийством. А Висаитов – опытный воин. Умеющий серьезно и точно оценивать боевую обстановку, принимать взвешенное решение. В «виллис» подполковник посадил двух разведчиков, изучивших подступы к населенному пункту. По приказу подполковника разведчики налили в четыре кружки спирт. По полкружки. Все четверо выпили. Закусили черным хлебом с салом.
– Ну, вперед, – подполковник был спокоен и невозмутим.

«Виллис» стоял в полсотни метров от минного поля, чтобы разогнаться. Мягкая, разбухшая весенняя земля с пучками травы полетела из-под колес вездехода, и он рванулся вперед, к минному полю. Натужно ревел двигатель, водитель сжимал баранку, руля побелевшими от напряжения пальцами. Было прохладно, но капли соленого пота стекали со лба на глаза сержанту. Он не замечал этого, настороженно глядя вперед. Любой перебой в двигателе, замедление хода или, не дай Бог, заглохнет мотор – это все. Сразу конец! На максимальной скорости «виллис» проскакивает, и сзади него в трех-четырех метрах взлетают комья земли с травой, столб пламени и грохот взрыва очередной мины подгоняют быструю и хрупкую легковушку, которая благодаря отваге, расчету и водительскому мастерству остается невредимой. Через два часа конный полк Висаитова совершил бросок через минное поле по коридору, проделанному самим командиром полка лично. В предрассветном зыбком тумане конники и солдаты Висаитова ворвались в город…

Теперь все это называют хлестко и кратко – встреча на Эльбе. Поэмы писали об этом, ставили пьесы, фильмы снимали, обнародовали архивы… Неповторимы те мгновения. И уже забывается волокита расчетливых союзников с открытием Второго фронта. На Эльбе обнимались души братьев-воинов; вне этого были ставки, штабы, политика и корысть державная. Цель одна – добить зверя со свастикой и бесноватым, истошным, агонизирующим воем. Уже вкус победы – горько-сладкий – на губах. Встреча с союзными войсками, рука в руку, рукопожатия от души, объятия. Полк Висаитова первым вышел на Эльбу. Из его полковых орлов первый почетный караул. А вот как описывает Висаитов встречу на Эльбе с американцами. «Генералы и офицеры пехотной дивизии США и нашей 6-й гвардейской кавдивизии на импровизированной трибуне. Весеннее солнце играет на лощеных спинах лошадей (выбрали для парада сытых); лихие кавалеристы в новой форме, черные каракулевые кубанки на отлете, белозубые улыбки. В глазах, за светлым отблеском праздника, усталость и горечь. Долог был путь от Кубани и Дона до Эльбы. Впереди полка на горячем золотисто-рыжем, под стать майскому солнцу, коне гарцует сам комполка. Дошел он со своим Шолоховцем до ворот врага. Мовлид подарит своего дончака американцу. Тот посмотрел на коня восторженно и воскликнул: «О’кей!» – и поднял оба больших пальца. А Мовлид – горец. Кунаку нравится? «Бери, дорогой, и помни меня, брат. Мы с тобой хорошо поработали. Даст бог, увидимся когда-нибудь». И поцеловал в губы любимого коня, и потемнел взором. И рукой махнул. И отошел в сторонку покурить».

Еще одна заноза осталась в сердце у Мовлида с тех пор. За успешные операции на территории фашистского рейха был он представлен к званию Героя Советского Союза. Но… дрогнула рука у командующего 2-м Белорусским фронтом маршала Рокоссовского. Не посмел этот мужественный военачальник подписать бумагу. Герой – чеченец. Боялся боевой маршал гнева вождя (и не без причины; многие тогда боялись). Только после смерти Мовлида Висаитова на всходе перестройки, в девяностом году, спустя несколько месяцев после кончины героя, настигнет его награда. Если только перечислить, за что была эта Звезда… Да тут и двух будет мало. Судите сами: «…В период с 27 апреля по 2 мая 1945 года полк М. Висаитова прошел 160–170 км, разгромил до двух пехотных полков противника, овладел г. Райсберг и 50 населенными пунктами; было взято в плен 3500 солдат и офицеров, убито 600 гитлеровцев, захвачено трофеев (перечисляется), освобождено из немецкого рабства 3000 советских граждан, до 500 человек военнослужащих…» Зато американцы постарались. Удостоили его орденом «Легион чести, степень легионера». Перед кавалером обязаны вставать президент и члены Сената США. Сам Гарри Трумэн лично подписал представление. Вот они, реки и ухабы, судьбы нашего героя. Ярко жил, воевал так, как редко мог, всей своей породистой натурой, даром воина, доблестного офицера. И ведь родился воином. Рождаются воинами, хоть и говорят, что солдатами не рождаются, а становятся. Ну да, ежели война, а ты пахарь либо учитель словесности, то, конечно, становись в строй, будь солдатом, учись убивать и защищать – лавируй между жизнью и смертью. Но Мовлид – прирожденный воин. Милостью Всевышнего. По велению сердца, по воле всей судьбы. А его, такого, – в отставку!.. Молодого, статного, героя, хоть и без звания. Но звание – это от военной чиновной службы, а вот геройство – от Бога. После войны поступил он в Военную академию имени Фрунзе. А там кадровики, с буквой казенной сверху. А буква старая, подлая, пункт номер пять: вайнах. И – крест на карьере воина… Проводили стыдливо и неуклюже в отставку, полковничьи погоны, пенсия… И вся судьба, и карьера, и заслуги, и вкус победы, и свет ее ослепительный… Все это враз побоку. Как будто ничего и не было.

Представляю себе тоску героя. Наедине с собой. Обиду его… Горечь… Хотя смирял себя тем, что всем вайнахам теперь больно. На дворе год сорок шестой. Победа еще витает в воздухе. А дышать Мовлиду нечем. Он только-только вышел из огненного брода войны, ему бы теперь, подучившись, идти дальше по командирской колее, по главной реке жизни. А его рыбой на берег, об берег… Незадолго до своей смерти (в 1986 году) он написал рапорт на имя Сталина. В девяностых годах нашелся документ в военном архиве подмосковного Подольска. Есть смысл и необходимость дать его полностью. Здесь собственный огляд всей жизни, смелая позиция воина и горца. А ведь время было опасное. Писать такие письма вождю – идти по краю бездны, падать в нее. После окончательной победы диктатор полностью забыл про свой пораженческий страх и теперь компенсировал, так сказать, эту свою слабость, этот комплекс неполноценности. Надо сказать, что почти все диктаторы рождались и зверели на пути преодоления трусости, всевозможных фобий, что потом, как правило, сублимировалось в безмерную, изощренную жестокость. «26 сентября 1946 года. Генералиссимусу Советского Союза тов. Сталину И.В. РАПОРТ. Уходя в запас и вынужденный оставить ряды Красной Армии, где безупречно провел 14-летнюю службу, из коих четыре года в Отечественной войне, я решил доложить Вам, тов. Генералиссимус, о нижеследующем. В апреле 1932 г., будучи 14-летним юношей, я добровольно вступил в Красную Армию, избрав службу в ее рядах своей пожизненной профессией, считая защиту Советской Родины священным долгом. В октябре 1935 года я окончил трехгодичную кавалерийскую школу и был удостоен воинского звания лейтенант. В течение почти 11-летней службы в рядах офицерского состава Красной Армии я последовательно рос, начиная от командира взвода и до командира кавалерийского полка.

За четыре года Отечественной войны, командуя лучшими гвардейскими подразделениями на самых важных участках фронта, я приобрел богатейший боевой опыт, который подкрепил военными знаниями в стенах Военной академии имени М.В. Фрунзе в 45–46 годах. Каков мой морально-политический облик и мои волевые офицерские качества, говорят служебные, боевые и партийно-политические характеристики за период моей службы. Я всегда чувствовал высокую личную ответственность за защиту моей Родины – СССР. Я точно выполнял требования воинских уставов, стойко переносил все тяготы и лишения воинской службы. Таким меня воспитала Красная Армия». Неясно, читал рапорт вождь или не читал. Скорей всего, читал. Но передал право ответа своему дружку по застольям и прочим тягучим церемониям маршалу Буденному. Я не буду называть его «шутом Сталина», как теперь его называют многие. Семен Михайлович (как Молотов и Ворошилов) выжил все-таки рядом с вурдалаком. Да, обагрили они руки кровью невинных людей выше локтей. Пусть народная память их и судит. Дело не в кличках и оценках. История – это то, что было, а не то, что могло быть при других обстоятельствах. Другие обстоятельства – это средство художественных обобщений и сферы воображения. Буденный написал в левом углу рапорта: «Уволен правильно, доверие партии не оправдал, из академии отчислен, а в армии использовать по сокращению Вооруженных Сил не можем. С. Буденный. 1.11.46 г.». Сухо, казенно, неряшливо… Забыл, видать, бывший пышноусый конник, как в сорок первом, трагическом и совсем еще непонятном, доверил он двадцативосьмилетнему капитану Висаитову полк.

А жизнь продолжается. Хоть и тяжка она ему, мирная жизнь. Поехал отставной полковник в Киргизию к своим. Когда плохо, надо быть со своими. Я много слышал о жене Мовлида Рамнат. Милая, скромная и в почтенном возрасте красивая. Представил себе, какой она была в те юные годы, когда познакомилась с Мовлидом. Думаю, все-таки есть в судьбах людей отдушины. Не идет в игре карта – в любви козырь, просвет; загвоздка в службе – вдруг пробьется сквозь тучи лирическая нота, лучик надежды… О своем знакомстве с Рамнат и об истинно кавалерийском поступке, дабы возвратить в свое русло любимую, рассказывал сам Мовлид. Глаза его молодели, весь он преображался. Он смотрел ласково и нежно на жену и говорил:
– Ты, Рамнат, отвлекись по хозяйству. Я буду рассказывать про тебя, про нашу любовь… Всю правду… Не хочу тебя смущать.
Она улыбнулась, сказала что-то про «тайну мадридского двора» и «секрет Полишинеля» и вышла из комнаты, накинув на плечи красивый, с восточным узором, платок.

– Я увидел ее в Шали… Когда у дяди гостил. Влюбился в Рамнат сразу. По-кавалерийски… Я прежде уже был женат. Но что-то не заладилось. А тут… Хотя и война. Подумал: вот добью фрица, тогда… Так многие думали. Война не для личного счастья. Хватит забот и печали для мамы, а тут еще жена… Нет, не время семью заводить! Письма от меня доходили до Рамнат. Конечно, первый вопрос не о здоровье дяди, а о Рамнат. А тут ссылка… И конец войне. Я стал учиться в академии Фрунзе… Вдруг получаю письмо от тети: украли мою Рамнат. Ты понимаешь, такая весть из далекого края. Я, конечно, упал душой, учеба уже не в радость. Заметили мое состояние друзья. Трижды Герой Советского Союза Александр Иванович Покрышкин (мы с ним одногодки) спрашивает: «Ты чего, Мовлид, нос повесил?» Я рассказал. А он улыбнулся, подмигнул и говорит: «Мы этих жуликов любви будем окорачивать не осадой и не сбоку, а сверху… Бери, Мовлид, мой «кукурузник» с летчиком и… выручай свою невесту. А ежели что, дружище, мы и истребитель в воздух поднимем…» В тот же день мы прилетели в Киргизию. Рамнат еще дома застали, хотя жених ее, самозванец, уже голову вазелином напомаживал. Но я поступил сперва по-горски. Стариков отправил к этому… Дескать, оставьте Рамнат в родительском доме. И пусть она сама даст ответ. У нас, говорю, слава Аллаху, не крепостное право. Пришли старики сердитые. Руками разводят и сопят. Послал я молодых: если опять жених этот бычиться будет, скажите ему, что разговаривать будет с ним мой наградной ТТ. Родственники самозванца поняли все, а несостоявшийся жених тут же остыл… И отстал… А я решил не терять времени. Заслал сватов, уладил дело и в этот же день на покрышкинской «стрекозе» увез любимую в Москву… И вот живем мы душа в душу более сорока лет.

Рамнат переживет Мовлида всего на год с небольшим. Как не хотелось бы мне омрачать лирическую ноту другой – коварной, подлой. Но правда заставляет. Хотели спецы, особисты использовать Мовлида в деле, задуманном Берией, «вывести на свет» за границей, в эмиграции, великого борца за свободу, политолога Абдурахмана Авторханова, земляка Мовлида и знакомого. Кружили вокруг Мовлида молодцы, сладкими посулами кормили, дорогим коньяком угощали. А что предлагали? Предлагали герою-горцу, вайнаху, выдать своего соплеменника, который писал правду про Кремль, про Сталина и его камарилью и который был обстоятельствами судьбы связан с абреком Хасаном Исраиловым. Мовлид сказал веское нет! Пошли против Висаитова козни и пакости. Сценарий писал обком партии – этот, по словам великого чеченца Махмуда Эсамбаева, «белогвардейский гадюшник». Не вышло. Более того, как-то пришел в дом Мовлида особист, исполнитель обкомовских и гебистских штучек, и признался:
– Простите меня, Мовлид Алероевич, виноват я… И вся наша позорная кодла… Вы такой человек, а мы на вас… Простите!

Мовлид сказал ему:
– Дорогого стоит твое слово, брат! Ты… это пойми. Так и живи дальше… По совести. А прощать мне тебя не за что. У тебя такая служба. А у меня такая жизнь.
– Я уйду из нее, – тут же обещал молодой офицер в стального цвета макинтоше и с мальчишеской озорной улыбкой. – Уйду к черту из органов!
Мовлид проводил спеца. Выглянул в окно. Казенная черная «Волга» поехала в одну сторону, а молодой агент, уже бывший, – в другую. И теперь вот бьет час этого потом… Лукавого и справедливого, обидного и неотвратимого. Достигло героя звание… Как было сказано, уже после смерти. Потом случилась новая страшная беда – чеченская война, о которой, в память о Мовлиде Висаитове, и говорить как о войне стыдно и недостойно. У него была другая война, народная и священная. А эта так – бойня… Созвучная очередной волне державного геноцида. Потом сын Мовлида погибнет. Молодой, статный, весь в отца… Все будет потом! Только здесь и сейчас течет Терек, как текут Сунжа и Кубань, Дон и Волга, как стынет и теряет память о страшном былом Эльба, ухоженная и холодная, как чужая невеста. А все реки Мовлида – все! – впадали в его жаркое сердце… Начиная с самого чистого и самого святого родника – Чечни, его Родины, Отчизны.

Вайнах №5-6, 2016

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх