Шарани Дашаев. Кража. Рассказ.

Безлунная,  темная  ночь.  От  холода  и  сырости  коченеют  ноги,  руки,  все тело. Особенно неприятно на берегу этой речки, журчащей в глубокой ночной тиши. Такое ощущение, что все живое и неживое в природе уснуло крепким, беспробудным сном.
– Леча, вставай… Пойдем… Я замерз, – умоляю я своего попутчика, что, скрутившись кольцом, лежит рядом на сырой земле.
– Да-да… сейчас… – сонно и невнятно шепчет он, но тут же издает очередной храп.
Я действительно мерзну. Оба мы одеты в одинаковые, короткие полупальто, лежим на сырой еще не согревшейся земле, да еще у самой речки, так что ноги с берега свисают.
Но  мой  попутчик  ничего  не  замечает:  ни  времени,  ни  погоды.  Для  него сейчас важно одно: чтобы его не беспокоили.

Я хорошо усвоил его привычки. Он так и дотянет до утра, лежа на одном и том же боку. Ему все равно: что мягкая постель, что круглый стул, что жара, что холод. Отсутствие какого-либо комфорта его мало волнует. Эта стальная закалка у него с детства.
Мы  с  ним  работаем  в  одной  школе.  Я  –  преподавателем,  он  –  заведует хозяйственной  частью.  Я  прохожу  практику  в  небольшом  предгорном  селе, он  –  коренной  житель.  Мы  познакомились  недавно,  но  уже  успели  крепко подружиться и почти все рабочее и нерабочее время проводим вместе.

И  нынче  мы  с  ним  накануне  вечером  прибыли  в  райцентр  по  каким-то  там  делам  и  возвращаемся  обратно.  Транспорт  здесь  не  ходит,  разве  что «молоковоз» раз в сутки приезжает на местную ферму, да и то с трудом, из-за бездорожья, петляя по руслу реки. Накануне вечером нам с Лечи повезло:
кто-то  в  село  вызвал  «скорую».  Она  и  подвезла  нас  в  район.  А  вот  обратно приходится добираться на «своих двоих».
Время медленно отсчитывает минуты. Хотя весенние ночи и стали заметно короче, но нынешняя ночь мне кажется бесконечной, особенно после того, как мы распрощались с девушкой, достигли этой речки и расположились здесь на отдых. Он решил вздремнуть малость.

Прежде  чем  выбраться  на  окраину,  мы  проделали  уже  немалый  путь  от райцентра на  окраину,  поскольку село это  районное растянуто  на  несколько километров по обе стороны реки. Здесь, на окраине, словно стремясь объять село в свои холодные объятия, река Мартанка берет резкий поворот вправо, далеко врезавшись в противоположный берег. А там, где она, успокоившись, выравнивает  свой  бег,  какой-то  доброхот  соединил  два  берега  длинным бревном, соорудив таким образом пешеходный мостик.

– Давай на этом месте чуточку передохнем, – услышав эти слова от своего попутчика, я нисколько не удивился, приняв его слова за привычный «фокус».
Но когда он застегнул пальто на все пуговицы и повалился прямо на землю, я понял, что это вовсе не шутка и намерения его вполне серьезны.
Я,  как  могу,  пытаюсь  помешать  ему,  придумываю  всякие  мыслимые  и немыслимые болезни, связанные с простудой. Но ничего из этого не получается.
Пока я продолжаю свои словесные излияния, он погружается в глубокий сон, громко всхрапнув для начала.
«Будь  что  будет»,  –  решаю  я,  пристраиваясь  рядом,  плотно  укутавшись  в полупальто.
Похоже, что на какое-то время меня тоже сморил сон, судя по тому, что я почувствовал страшный холод в боку. Какое-то время я ворочаюсь с боку на бок. Но меня хватает не намного. Мои бока ноют от нестерпимого холода.

– Леча, ну вставай, пойдем. Уже рассветает, люди проснутся. Неудобно, – давлю я на его совесть.
– Угу… Сейчас, – только и удается мне добиться от сонного человека.
Решил зайти с другой стороны:
– Ты как хочешь. Можешь оставаться, сколько хочешь. Я пошел! – требую я, выправляясь во весь рост, показывая тем самым свою решимость продолжить путь.

* * *
Наконец мы трогаемся. Он еще не успел выпрямиться, продолжает ежиться, я же не перестаю давать наставления, боясь, что он передумает и опять вздумает завалиться  на  полпути.  Нам  предстоит  пройти  всего  три-четыре  километра.
Там нас ждут тепло, мягкие постели. Но до них еще надо добраться.
Мое настроение прескверное, все тело разбито, ноги стали ватными и едва передвигаются, холод пронизал все тело, но все-таки надо идти, чтобы хотя бы согреться. Но мой попутчик, похоже, не чувствует всего того, что испытываю я: холод, тяжесть в теле, да еще какое-то смутное зло на своего молчаливого попутчика. Кажется, он и на ходу продолжает спать, как лошадь.

– Слушай, как ты так можешь? Не пойму никак: я и в мягкой постели долго ворочаюсь, прежде чем заснуть, а ты можешь спать даже на ходу, как лошадь.
Как тебе это удается? Завидую тебе… – я пытаюсь разговорить его.
А он, будто назло мне, продолжает упорно молчать. Он вообще не слышит меня. Это меня все больше злит, все больше распаляет.
– Не перестаю удивляться твоему безразличию к комфорту…
Наконец:
– Безразличие, говоришь?.. – его голос прорвался, словно из другого конца огромной трубы. – Это не понять тому, кто на себе не испытал то, что довелось повидать мне…
Его голос вновь замирает в темноте, словно выданная им информация могла меня  удовлетворить  в  познании  того,  что  пришлось  испытать  моему  другу на каком-то отрезке жизни. Нам, рожденным в середине прошлого столетия, выпало на долю немало испытаний, бед, тревог, разлук, всего того, что приносит человеку боль и отчаяние.

– Тогда рассказывай, – настаиваю я с завидным упорством.
– Долго рассказывать, – отпирается он.
– Даже если и так, – не сдаюсь я.
И в доме, и в во всем подворье чувствуется, что Леча и Табарик живет какой-то неприхотливой жизнью, во всем видится безразличие и беспечность. Все вокруг  заняты  на  своих  участках  уходом  и  выращиванием  разных  овощей или  традиционной  кукурузы,  наконец,  а  этим  ничего  вроде  не  нужно.  Сама Табарик, женщина крепко сложенная, добродушная, всегда сияющая. Но она не успевает рожать и растить детей. Возможно, что и при этих условиях она сумела бы выкроить время, если бы было кому стать с ней рядом, приняться за  какое-нибудь  домашнее  дело.  Но  в  лице  супруга  она  никакой  поддержки не имела, да, похоже, она и не ждала, жила, точно как и он, весело и внешне безразлично ко всему, что находилось за порогом ее четырех стен.

Их  дом  из-за  возвышенности,  на  котором  он  стоит,  выглядит  довольно большим и добротным по сравнению с соседними. Но отсутствие традиционных деревенских  пристроек  –  сарая,  навеса,  ограждения  –  делает  его  одиноким и  сиротливым.  Это  впечатление  усиливает  и  то,  что  дальше  этого  дома простирается огромное пахотное поле местного хозяйства.
Однако,  несмотря  на  скромное,  несколько  обособленное  пребывание,  эта чета хорошо известна не только в селе. Отзываются о них весьма лестными эпитетами, как-то: добропорядочность, щедрость, постоянный добродушный настрой  и,  конечно  же,  веселый  нрав.  Глава  семьи  считается  большим балагуром и выдумщиком. Скорее всего, это о них говорится в народе: чтобы соединить одинаковую пару, Бог железную обувку истаскал. Даже рождение одной, второй, третьей и даже четверкой девочки в семье никак не изменил их образ жизни, оптимистичный настрой.

Неприхотливый образ жизни не мешает этой чете щедро делиться с другими всем, чем сами располагают. Видно, поэтому в просторном «хозяйстве» Табарик редко  когда  набирается  больше  двух-трех  голов  птицы,  не  говоря  о  другой живности. Все ложится на стол гостей, а что остается – хозяин нередко уносит в школу, где он работает. В селе, где единственная задрыпанная полупустая будка под названием «Магазин», сельская интеллигенция тоже пребывает в ожидании спонсорской поддержки. Вот Леча и считает, что помимо хозяйственных дел на  нем  лежит  еще  другая  обязанность:  поддерживать  голодных  продуктами питания с собственного подворья. Такой уж он человек.

Другой раз, когда становится особенно худо, сам напомнит:
– Может, в курятник Табарик заглянем?
Иногда  и  нам,  названным  сельской  интеллигенцией,  тоже  становится интересно  заглянуть  в  курятник  сослуживца.  Любопытно  все-таки,  как это  будет  выглядеть.  И  получается:  мы  остаемся  на  шухере,  а  сам  хозяин забирается  в  собственный  курятник.  Но  хозяйка  и  без  того  наперед  знает, с  какими  намерениями  мы  к  ней  пожаловали.  От  души  смеется.  И  тут  же берется за стряпню с превеликим, как говорится, удовольствием. По крайней мере,  в  нашем  присутствии  так  все  и  выглядит.  Это  тоже  умение  блюсти такт при посторонних и бесконечное терпение, которым наделена не каждая домохозяйка.

И у себя дома, и за пределами собственного двора такой же щедростью славится и глава семейства. Готовностью кому угодно прийти на помощь. Поэтому по привычке  даже  технички  школы  всячески  пытаются  эксплуатировать  своего «начальника». Во дворе и в коридорах школы постоянно слышны их голоса:
«Леча,  Леча,  нужно  то,  нужно  другое…»  За  неимением  другого  поручения просят его помассажировать головы. В этом деле он тоже знаток и мастер. Все хорошо понимают, что отказать он не сможет, какое бы трудное дело ему ни поручили, исполнит должным образом.

Ко всему этому и мы, педагоги, не упускаем возможности подтрунить над ним. Вернее, делаем попытки, хотя часто и неудачные. Леча и сам принадлежит к числу тех людей, кто в карман за словом не лезет.
Ну,  а  насчет  поехать  куда,  приехать…  И  тут  он,  как  правило,  выполняет роль посыльного. С готовностью слетает на любое расстояние и непременно вернется с каким-нибудь презабавным приключением.
Прежде  чем  мой  попутчик  снова  заговаривает,  я  успеваю  мысленно перелистать  все  его  забавные  проделки.  Теперь  я  жду  от  него  какой-нибудь новый презабавный рассказ, который сократит нашу утомительную дорогу, а он, наконец, выйдет из сонного состояния.

– Ты хотел услышать, откуда у меня это кажущееся безразличие ко всему?
– в голосе Лечи вдруг зазвучали грустные, незнакомые мне доселе нотки. – Так
вот слушай…
…По прибытии на место нас разместили в старом не то в бараке, не то в производственном  цеху,  от  которого  остались  лишь  стены  и  прохудившаяся 9
ноябрь 2014 №11
крыша с множеством дыр и сквозняков. Много народу под одной крышей. Нам с сестрой, оставшимся без родителей (мать перед самым выселением гостила у  своих  родственников,  о  ее  судьбе  мы  ничего  не  знали,  отец  скончался  по пути следования), достался уголок в дальнем конце этого сооружения. И все же там, где много людей, было как-то не так страшно, о неустроенности не думали. Чужие люди, отдавая последнее, заботились о нас, детях-сиротах. Но постепенно люди стали покидать это холодное жилище и обустраиваться, как могли, наспех строили небольшие глиняные мазанки – как- никак собственное жилье. В конце концов, к следующей зиме в большом бараке мы с сестренкой остались вдвоем. Не знаю, сколько ей тогда было годков. Наверное, пять или шесть. Я был чуть постарше. Может, на год-полтора или два. Кому тогда до этого  было  дела?  Теперь  нас  мучил  не  только  голод,  но  и  азиатский  холод.

Единственная,  неизвестно  откуда  доставшаяся  рваная  ватная  телогрейка, служившая одновременно и одежкой и постелью – вот все, чем мы располагали.
Я, как старший, всеми силами старался больше укутать сестренку. Но это ей мало помогало. Она постоянно плакала с голода, просила еду.
–Кушать…хочу кушать,– постоянно повторяла она, судорожно обвивая мою шею дрожащими худенькими ручонками. Казалось, что других слов она вообще не знает. Измучившись до хрипоты, прямо на моих руках она тихо закрывала глаза, вздрагивая в чутком усталом сне. А когда широко открывала глаза, мне казалось, что смотрит она меня с мольбой и бесконечным укором. Каждый раз я  пытался  успокоить  ее,  пересказывая  ей  одну  и  ту  же  сказку,  которую  мне рассказывала  мама,  отправляя  ко  сну.  Но  никакая  сказка  не  могла  побороть проклятый голод. Будучи сам еще ребенком, мне больно было видеть ее муки и страдания. Она умирала. Я видел смерть в ее гаснущих день ото дня глазах. И от этого страдал не меньше, забыв собственный голод. И однажды на рассвете, улучив момент, когда она заснула, выбившись из сил, я вышел на дорогу. На воровскую, в прямом смысле…

…Рассыпавшись, медленно по проторенным тропам между густо разросшимся кустарником  понимается  вверх  по  крутому  склону  горы  небольшое  стадо коз и овец. Еще не рассеялся густой туман, что лежит там внизу, в глубоком ущелье. Туман и густой кустарник – мои верные помощники. И пастуха пока еще не видно – он плетется далеко позади, подгоняя рассыпавшееся по всему склону поголовье. Все мое внимание проковано к черному, как уголь, козленку, который  игриво  вертится  вокруг  такого  же  черной  козы,  что  бредет  чуть в сторонке от основного стада. Крупная коза меня не интересует, с ней я не справлюсь, истощенных сил не хватит. Я не отдаю отчета своим намерениям.

Перед глазами только одна картина – голодная сестра, укутанная в фуфайку, которую я оставил одну, предупредив, чтобы она не сходила с места до моего возвращения.  До  самой  смерти  не  забуду  эту  картину:  жалобное,  похожее на  детский  плач,  блеяние  этого  маленького  существа,  зовущего  мать.  Голод побеждает жалость…
На востоке еле заметно пробивается утренний рассвет. Отсюда, сверху, видны огоньки, что горят в окнах сельских домов, лежащих в низине. Вокруг тишина, слышны  только  наши  шаги.  Больше  я  не  решаюсь  задавать  Лече  вопросы.
Чувствую виноватым за то, что разбередил в нем мучительные воспоминания.
Но, похоже, теперь его не остановить. Ему самому хочется излить всю свою боль до конца, коль начал.

…Я  отрезал  заднюю  ножку  –  больше  не  смог  бы  осилить  –  и  поспешил обратно.  У  меня  не  было  времени  заниматься  разделкой  тушки  козленка или  думать,  как  запастись  оставшимся  мясом.  Боялся  быть  пойманным.  Я вначале  уже  упомянул,  что  жили  мы  на  холодине,  на  обжигающих  все  тело сквозняках. Короче говоря, даже спать нам приходилось на ледяном полу. Рано утром первым делом мне приходилось бежать за кураем (по-казахски – сухая трава), чтобы как-то согреться. С дровами в тех местах было туго. Но трава быстро сгорала. И чтобы огонь не погас, приходилось постоянно подбрасывать этот самый курай. Но и его не просто было раздобыть. «Самое главное – мы спасены», – думал я, суетясь и приговаривая:
– Я сейчас… Потерпи чуть-чуть…

Я не помню, какое имя ей дали наши родители. Да было ли оно вообще, кто его знает?
Она лежала в той же позе, в которой я оставил, уходя, молча и неподвижно.
Как всегда, первым делом я бросился развести огонь, набрал кое-как охапку курая. Не дожидаясь, пока огонь полностью разгорится, я бросил прямо в огонь отрезанный небольшой кусок мяса. До выселения я видел, как взрослые таким образом иногда жарили мясо на открытом огне.
Но мои усилия оказались напрасны. Напрасной оказалась и моя первая кража.
Оказалось, что она слегла навсегда, чтобы больше не встать. Не заговорить и не просить еду. Пробовал согреть. Накормить пробовал недожаренным куском мяса. Бога просил, как мог, как умел. Но она навсегда уснула на моих руках.

Мы  с  Идрисом  (был  в  селе  такой  человек,  который  считался  муллой) отнесли крохотное тельце и похоронили на казахском кладбище. Так я остался совсем одиноким на чужбине, без родственной души рядом, без поддержки, без обыкновенного человеческого сочувствия. В каждой семье было свое горе.
Поговаривали, что где-то у меня должны быть родственники. Но как мне было их искать?..
Лица своего попутчика я не вижу. Я боюсь заглянуть ему в лицо. Но слышу его дрожащий голос и вижу крупные капли слез, медленно сползающие по его широкому лицу. Я каюсь. Зачем было мне будить в нем горькие воспоминания, лезть в его душу?
…Ночь.  Темь.  На  небе  –  ни  единой  звездочки.  Вокруг  звенящая  тишина.

И точно такая же, как только что услышанный мной рассказ, темь. Природа словно замерла, боясь встряхнуться ото сна. Но какое ей дело до человеческой боли? Другое дело, если б она могла заговорить. Тогда, может быть, о многом рассказали  эти  надгробные  памятники,  что,  словно  часовые,  высятся  на кладбище, на самом краю села, или те вершины гор, что, словно сторожевые башни, опоясали лежащее у их подножья древнее вайнахское село, или те деревья и кустарники, что своими крепкими корнями приросли к горным склонам. Я вижу, как между этими деревцами и кустарником крадется маленький мальчик, а в ушах звенит слабый, умирающий голосок:
–Кушать… Хочу кушать…

Вайнах, №11, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх