17.05.2015

Шаран Дашаев. Здравствуй, сестра. Рассказ.

1
Каждый раз, собираясь в путь, мы договариваемся выехать чуть свет, чтобы до обеда прибыть на место, и засветло успеть возвратиться обратно. Но, по разным причинам, ничего из этого не получается: на сборы времени уходит много. Особенно у Эмина, для которого мы потом не жалеем своих полушутливых, полусерьезных замечаний.
– Пока ты примешь ванну, перед зеркалом покрасуешься, освежишься, прическу поправишь…
Последний намек на наших лицах вызывает дружные улыбки: прическу поправить он не может, потому как начисто лишен ее – голова у него лысая, без единой волосинки. Поэтому он редко снимает тюбетейку или кепку. Это его немного старит, на первый взгляд. Но когда он начинает травить анекдоты, притом, называя вещи своими именами и ничуть не смущаясь, начинаешь понимать, что в нем еще бурлит молодая кровь. Не зря же он имеет еще и двух жен, официальных, зарегистрированных по шариатскому браку. Чаще мы выезжаем на его новой машине. Водит он ее лихо. Даже чересчур. Так что, и здесь нам приходится его сдерживать, насколько это возможно. Хорошо, что мужик он необидчивый и почти не реагирует на наши замечания. Кротко улыбается и продолжает нажимать на газ.
Вот и на этот раз мы его заждались в условленном месте. Уже забрезжил рассвет, смутно стали вырисовываться придорожные столбы, редкие кустарники, лесопосадки. Засуетились птицы, перекликаясь и покидая гнезда, чтобы заняться своими обыкновенными, повседневными делами.
Путь нам предстоит неблизкий: километров 400 до пункта назначения и обратно. На дворе апрель месяц. Дни уже теплые, а ночи морозные. Зима в этом году нехотя уступает свои права. Накануне синоптики сообщили, что в соседних регионах выпал мокрый снег.
Когда мы пересекли границу своей республики, солнце поднялось высоко, стало жарко. Но по обе стороны дороги в канавах и лесополосах засветились большие белые пятна.
– Смотрите, здесь еще зима, – заметил Эмин удивленно, словно сделал чрезвычайно важное открытие.
Вместе с ожившей природой и беседа наша как-то оживилась, музыка заиграла веселее. Когда едешь куда-то подальше от родного дома, пейзаж и предметы вокруг кажутся в диковинку: и придорожные столбы, что тянутся неизвестно куда, города и села, утопающие в зелени, птицы, что кружат над головой, перекликаясь на своем птичьем языке. Все это разнообразие воспринимаешь так, словно видишь впервые, восторгаясь и предаваясь тихой радости.
Нам предстоит пересечь границы трех республик. И на каждой из них – минимум по два поста дорожно-постовой службы: на въезде и на выезде. Нас особенно раздражает один из них за чрезмерную придирчивость. Не хочу называть адреса и грести всех под одну метлу – есть и там парни порядочные и обходительные. Можно сказать, в каждую поездку именно здесь у нас возникают хотя и мелкие, но все ж неприятные разборки. Постовые умеют вывести из себя даже самого устойчивого человека. Иногда создается впечатление, что служивые здесь подобраны, как в той известной притче. Пришел однажды, какой-то человек устраиваться на работу в милицию. Кадровик ему и говорит:
«Можешь придраться вон к тому столбу?».
«Нет, – говорит посетитель, – не могу».
«Иди, ты нам не годишься».
Приходит другой. Ему задают тот же вопрос.
«Могу», – отвечает.
Подходит к столбу и начинает расспрашивать:
«Ну, что? Стоишь? Окопался? Связями обзавелся? Еще и бумажками облепился?» – кивает на объявления, приклеенные на столбе и на провода, бегущие в разные концы.
И дальше в таком же духе. Подошел. Приняли на работу.
Примерно такие вопросы задают и здесь: куда едете? зачем едете? что в багажнике? что в саквояже?.. Карманы выворачивать, правда, не заставляют. Пока. Кто знает, как завтра обернется. Это же уже было. Даже закоренелый стоик Адам и тот не выдерживает. А уж «горячий» Эмин – тем более. Тогда Хасану, самому представительному из нас, приходится пускать в ход всю свою дипломатию и солидную комплекцию.
К счастью, на других постах у нас никогда не бывает проблем. Если и остановят, то проводят обязательно с пожеланием счастливого пути и удачного дня. Приятно иметь дело с воспитанными людьми, особенно в полицейской форме.

2

А вот и очередной пост у въезда в знакомую нам республику. Впереди пара машин: идет проверка документов. Подходит и наша очередь. Постовой подает знак: езжайте. Похоже, что он мельком взглянул на регион и этим ограничился. Ведь как-никак мы исторически связаны верой и дружбой. Впереди не крутой, но затяжной спуск. Отсюда на расстоянии с километра пути хорошо виден длинный ряд придорожных кафе. А за ними на таком же отдаленном расстоянии – разбросанные сельские дома, откуда в основном и сами женщины, открывшие у трассы небольшие семейные кафе и мелкие продуктовые точки.
Здесь мы обязательно делаем дважды остановку: утром по пути следования до пункта назначения и вечером на обратном пути.
Эти неказистые придорожные кафе выстроены в один ряд и так схожи по своему нехитрому дизайну, что распознать их можно только по лицам их владелиц. Правда, на некоторых все ж красуются модные вывески, типа: «Мадина», «Карина»… Скорее всего, это имена приветливых, зазывающих хозяек. Но и эти вывески теряются в загромождениях: каждый продавец желает выставить свой товар на обозрение клиента с расстояния. Большая часть продуктов разложена на выносных лавках, развешана на разных там крючках и проволоках. В результате всего этого нагромождения трудно определить, кому отдать предпочтение.
Обычно к завтраку мы заказываем кофе, чай с лепешками, начиненными мясом, творогом, или сладкие круглые булочки, тоже начиненные сгущенным молоком или джемом. Адам почему-то предпочитает еще и сладкую воду. А вот у Хасана отдельное меню: он заказывает в первую очередь 6 штук вареных яиц дополнительно к прочим блюдам, опросив всех по очереди:
– Яйцо будешь? – И получив от каждого из нас чаще отрицательный ответ, он делает собственный заказ:
– Десяток яиц…
У хозяйки кафе это вызывает конфуз: шутка или нет? Она только что слышала, что все мы отказались от этого «удовольствия», а на одного – это слишком.
Зная его привычку, я заранее готовлюсь внести корректировку:
– Куда столько?
И тогда он начинает сбавлять счет, сбиваясь и путаясь: восемь, семь… ну, никак не меньше шести. Поедает он их с аппетитом, быстро и даже с каким-то азартом, так, что пока наш основной заказ греется на плите, он уже готов присоединиться к нам.
У Хасана бодрый, здоровый вид, высокий рост, а голос звучен. У него продолговатое лицо, длинные руки и ноги. Словом, все в нем как-то вытянуто: и лицо, и руки, и ноги, словно его растягивали специально на дыбе. Носит старательно подправленные короткие усы. Голова с ранней проседью редких волос. Когда он шагает впереди, за ним трудно поспеть: приходится бежать, едва не падая, задыхаясь. Но знакомиться с женщинами умеет. Это ему удается легко и свободно, как бы само по себе, с двух-трех слов умеет расположить к себе.
Другой раз, кажется, что берет своей лучезарной улыбкой. Улыбается он почти всегда в разговоре с людьми. И тогда начинает светиться не только лицом, но всем нутром. От этого делается неотразимым и привлекательным. Похоже, об этом он и сам хорошо знает и поэтому непременно первым заводит разговор и первым спешит признаться любой смазливой даме, оказавшейся в поле его зрения.
Вот и на этот раз, еще не успев разместиться за столом, он начал задавать хозяйке этого скромного заведения свои стандартные вопросы. Первым делом спросил:
– Можно узнать, как вас зовут?
– Оксана, – коротко ответила она, но на дальнейшие его вопросы дала знать, что они совершенно излишни при ее нынешнем положении.
– Я замужем, – подчеркнула она, что само по себе означало: на счет близкого знакомства не стоит питать никаких иллюзий. Сказано это было не так, чтобы грубо, но подчеркнуто.
Не знаю почему, но мне понравилось такое независимое и твердое «дистанцирование» от знакомства этой совсем не знакомой и чужой мне женщины. Но Хасан, как всегда, воспринял ее категоричность без какого-либо огорчения, абсолютно равнодушно, внешне – даже весело. Его это нисколько не задело. По крайне мере виду не подал. Как мне показалось, такой категоричный ответ даже позабавил его. Не теряя улыбки на лице, он тут же выпалил, как отрубил:
– Все! Сюда я больше не ходок! – И безо всякой заминки выдал откровение:
– Ничего не хочу иметь с замужними женщинами!
Не знаю почему, но мне стало не по себе, почувствовал себя виноватым перед ней за бестактность своего товарища. И в следующий приезд я предпочел как-то загладить эту вину.
– Не хочу быть предателем, – сказал я, на ее глазах проводив товарищей в соседнее кафе, а сам устроился за ее столиком.
Мне показалось, что встретила она меня радушно и с благодарностью.

3

С того дня Хасан, а заодно и Эмин с Адамом действительно сменили адрес: стали останавливаться у соседки. Я же продолжал навещать прежнюю знакомую. Так что, мы с друзьями оказывались через стенку и за разными столиками. Было в этом что-то несуразное, непривычное, но мои друзья на меня не обижались, только слегка подшучивали.
Каждый раз, навещая это скромное, гостеприимное заведение, я забираюсь на свое излюбленное место на низком, но уютном диванчике так, чтобы я мог видеть ее, почти не оборачиваясь. Правда, я едва поспеваю за ее движениями, она просто мелькает у меня перед глазами взад-вперед к столу и обратно в боковой закуток, где она готовит или греет пищу. Но странно, не пойму, почему я все больше и больше начинаю при этом испытывать какое-то щемящее внутреннее чувство вины, неловкость, будто все насквозь видят мое нутро, затаенные там мысли. Это меня страшно напрягает, боюсь открыто смотреть в ее сторону, чтобы с головой не выдать себя, притворяюсь, делаю безразличный вид или сижу, уставившись в одну точку.
Но и тех коротких мгновений, когда мне иногда удается встретиться с ней взглядом, хватает, чтобы почувствовать всю ее трогательность, привлекательность и чистоту. Хотя она и выросла из того молодого возраста, когда немедленно приковывается к женщине мужской взгляд, но есть в ней что-то необыкновенное, завораживающее, что заставляет меня мучительно размышлять. «Вот напасть, – думаю я, – к чему мне все это, когда сердце сковано равнодушием от прожитых лет? Грех – да и только. Зачем и ей, несвободной женщине, бередить душу? Нет, все! Надо оставить эти поездки. Если не поездки, то, по крайней мере, пора прекращать эти встречи. Но каждый раз я снова возвращаюсь именно к ней, и каждый раз успокаиваю себя слабым утешением: «Подумаешь, велика беда, очередное увлечение. Не впервой же. Всегда проходило. Пройдет и на этот раз. Это всего лишь мимолетный, но сладостный сон».
Я терзаю себя, но ничего не могу с собой поделать. Чувствую, что наши отношения раз за разом становятся теплее и непринужденнее, продолжаю посещать только ее заведение.
– Давно вас не было, – замечает она в очередной раз, ставя на стол прибор. Конечно же, я это многозначительное замечание отношу на свой счет.
– Да, давно, – мямлю в ответ, не находя ничего более путного. И вообще, при встрече с ней весь мой словарный запас почему-то иссякает, я начинаю путаться и заикаться, подбирая слова и выражения. Может, отчасти это со мной происходит оттого, что рядом с ней почти всегда находится ее супруг, что-то подносит, зимой поддерживает дровами огонь в железной печурке в углу, а то просто сидит, забившись в дальний угол и бесстрастно взирая на окружающее. Раз-два я пробовал заговорить с ним, но разговор у нас не получился, на диалог он шел, как мне казалось, крайне неохотно. И я никак не мог угадать от природы это у него или… Словом, еще больше теряясь в его присутствии, я стараюсь больше молчать, меньше глазеть по сторонам, а в особенности в сторону хозяйки. Я даже имя ее не произношу, называю просто: «Сестра».
Эта мысль пришла ко мне после того, как она однажды рассказала мне историю своих предков. Оказалось, что они приходились мне не только земляками, но и односельчанами. Ее отца, точно также как и моего друга, звали Хасаном, а дядю Исмаилом. В недалеком прошлом их отцы то ли из-за кровной мести, то ли по другой причине вынужденно переселились в здешние места, чуть изменили фамилию, и навсегда остались в чужом краю, переняв язык и обычаи местного населения.
После этой истории я предупредил ее:
– Отныне я буду звать тебя Сестрой!
Это была еще одна причина, по которой ни за что на свете я не смог бы в открытую признаться ей, но и роль молчаливого благородного существа тоже день за днем начинала меня нестерпимо тяготить. Я чувствовал, что душевные силы покидают меня. Я уже не мог переносить такое напряжение от неопределенности. И тогда я взялся за перо. «Ничего, – решил я, – напишу как есть, а потом навсегда исчезну из ее жизни». Через пару дней мой рассказ, в котором я с головой выдал себя, был готов, а спустя месяц опубликован в одном из местных изданий.
Что из этого вышло – в следующей главе.

4

В теплые дни я садился на открытом воздухе за единственным столиком под навесом. Раз-два со мной оказались и другие попутчики. При моем появлении, если столик оказывался загруженным, она мигом прибирала его, освобождая место и расставляя стулья. Протерев стол влажной тряпкой, спрашивала на ходу:
– Что будете?
Мои попутчики начинали переглядываться друг с другом, а потом наперебой сыпали заказы:
– Кофе…черный…с молоком…
– Чай… крепкий… с лимоном.
Потом очередь доходила до легких закусок, если дело происходило во время завтрака. А вот ужин – совсем другое дело. Тут уж и сама хозяйка отлично усвоила наши вкусы. А если откровенно, как мне кажется, – мои вкусы.
– Мясо разогреть или птицу? – спрашивала она первым делом.
Иногда сюда заглядывали и мои «друзья-перебежчики» из соседнего кафе. Загадочно улыбались – и только. Что им до моего настроения? Да и откуда им понять, что происходит со мной. Благо, когда они опережают меня, не торопят.
– Не спеши, – говорят, – доедай. – Садятся в машину и ждут.
А мне, ох, как не хочется уезжать. Даже когда ее нет рядом, мне почему-то чудится, что она наблюдает за мной. Наблюдает не просто из любопытства. В такие минуты она представляется мне прекрасной с ее крупными чертами лица и крупными черными глазами. Мне страстно хочется писать только для нее и о ней. И… не расставаться.
До сих пор все в моей жизни было ясно, как день, весь распорядок был расписан, словно по нотам. Спать я ложился поздно, но и по утрам долго отлеживался. Но зато днем я напряженно работал: много читал, много писал и только изредка занимался мелкими домашними делами, да и то в свое удовольствие, делал то, что мне нравилось. А нравилось мне, кроме чтения и письма, только одно занятие: возиться на грядках, летом – в огороде, а зимой – в небольшой теплице.
Теперь мой распорядок был окончательно нарушен. Что бы ни делал, я постоянно ловил себя на мысли о ней, и все у меня валилось из рук. Я уже не мог ни на чем сосредоточиться. За чтением мне приходилось один и тот же абзац перечитывать по нескольку раз и в конце концов закрывать книгу, не дочитав и одну страницу. Писать тоже не получалось, ничего в голову не шло, словно мозг мой застопорился. Я тщетно ломал голову, на чем с отрадой могла бы остановиться моя измученная мысль. Пытался вспомнить все лучшее, что было в моей жизни, но не мог вспомнить ничего путного, что еще больше усиливало мою хандру.
Я уже сказал, что рассказ-признание у меня получился. Но очень скоро я об этом пожалею. А случилось ли это по вине злых людей или случайно – не все ли равно.
Наконец-то, как мне показалось, я избавился от тягостного груза неизвестности и поспешил свой только что опубликованный рассказ, названный ее именем, передать не ей самой в руки, а сестрам. (Они работают тут же, рядышком, заняты той же коммерцией). А дальше, по всей видимости, мое творение пошло «по рукам». Как и было задумано, в дальнейшем я остерегался встречи с ней. Под разными предлогами пытался уклониться от лишних поездок или придерживался установленного графика: выезжал только один раз в месяц. Но однажды мои друзья, побывавшие в тех краях, рассказали мне, что у нее из-за меня были большие семейные неприятности. И тогда я решил:
– Нет, так нечестно! Я обязательно встречусь с ней! И с кем угодно, если надо!
В очередной раз я выехал туда со своей прежней компанией, и когда машина притормозила под вывеской «Мадина», ничего не сказав друзьям, прямиком направился на свое привычное место, водрузился на привычном стуле, а когда она показалась из своего кухонного закутка, я приветствовал ее также по привычке:
– Здравствуй, Сестричка!
– Здравствуй…
Сколько прошло?.. Секунды, минуты?.. Не помню. Я ждал от нее других слов. Я очень хотел их услышать. И…услышал:
– Как долго тебя не было…

5

…Над головой висел полный диск луны. Было светло и немного сыро. Справа видно было все село, хотя от трассы его отделяло километра полтора-два. А может, и более. Оттуда не доносилось ни звука, будто все вымерло. Мертвая тишина стояла и над пустырем по левую сторону от трассы. От этого покоя и мягкого лунного света становилось как-то тепло и уютно на душе.
Дальше должна быть холмистая гряда, которая на расстоянии выглядит полукруглой, готовой опоясать все обозримое вокруг пространство. Ну, это днем, а ночью кругом одна темь да тишь.
Эмин выруливает на трассу, мы вливаемся в поток машин и несемся дальше, домой. Небо чистое, прозрачное, без единого облачка. Среди множества ярко светящихся звезд прямо над головой повис одинокий диск луны. Когда пристально смотришь в одну точку, кажется, что не машина движется, а мимо нее уплывают обнаженные кусты, деревья, столбы, зеленеющие полосы озими или сухого прошлогоднего бурьяна, селения, большие и малые. Но впереди еще более ста километров и границы двух соседних республик, которые нам предстоит пересечь. Это уже на своей родной территории чувствуешь себя окончательно дома. В приемнике звучит легкая музыка, но его никто не слушает, мои друзья заняты разговорами о впечатлениях от последних встреч.
– Ну, как вам Мадина? – спрашивает Хасан.
– Да, ни-чего се-бе, – тянет Адам обычным своим неразборчивым, ломким языком. Если он говорит одиночными словами, его еще можно понять. Но иногда он начинает выбрасывать слова, как воду из желоба, комкая и ломая их до неузнаваемости. Попробуй понять, о чем он хотел поведать. Правда, мы давно привыкли к нему и, если что недопонимаем, не переспрашиваем, а делаем притворный вид, мол, все ясно. А когда это необходимо, отвечаем наугад. Важно, что сам он не только не замечает за собой этот пробел, но считает себя образованнейшим человеком, эрудитом. Пусть. Считать, как и мечтать – не вредно.
Но Хасан стоит на своем:
– Что значит «ничего?» – упирается он взглядом в Адама. – Тебе что, Нефертити подать? Красивая женщина, – подводит он итог и, громко рассмеявшись, добавляет:
– Вы ничего не знаете, я успел взять у нее номер телефона…
Заговорили о любви. Я вспомнил прочитанные когда-то у Чехова строки о том, что «до сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что «тайна сия велика есть», все же остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и остались неразрешенными».
Да, если мы любим, то любим безрассудно, безотчетно.
Мои друзья продолжают спорить. Я же молчу. Я вижу перед собой обаятельную женщину, которая возвращает к поэзии любви и безвозвратно ушедшей молодости.
– Здравствуй, Сестричка!
– Здравствуй. Как долго…

Вайнах, №7, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх