Шаран Дашаев. Ревность.

Рассказ
1

– Это подарок от одного знакомого мне человека, – спешит она сообщить, заметив на лице Ибрагима немой вопрос. – Неудобно было отказать… Вот, поставила тут…
На этот раз, против обыкновения, Ибрагим не стал задерживаться – оставив на столе еду нетронутой, коротко попрощавшись, двинулся в обратный путь.
Под колеса бежала черная лента только что выложенного асфальта, все больше сужаясь там, далеко впереди, и вновь расширяясь по мере приближения. По правую сторону дороги потянулась густая лесополоса. Деревья и кусты неслись с такой скоростью, будто вместе со встречными машинами падали позади, не поспевая за бешеным бегом. По лобовому стеклу заскользили черные иглы теней, неуловимые и стремительные. Но всего этого Ибрагим уже не замечал, – перед глазами неотступно маячил тот букет в углу.

«Ну что из того, что какой-то мужчина решил подарить привлекательной женщине цветы? Разве сам он не поступил бы точно так же при удобном случае?» – он, как мог, успокаивал себя, пробовал избавиться от назойливой безадресной злобы, выпирающей изнутри. И чем настойчивее пытался освободиться, встряхнуться от этого кошмара, тем больше погружался в какое-то мучительное состояние.
И в последующие несколько дней его не покидало необъяснимое никакой логикой чувство ревности. Наконец, не выдержав, Ибрагим вновь пустился о путь. На что надеялся, он сам не знал. Надеялся, что букета там уже не будет. По какому такому праву? Ведь никаких объяснений между ними не было. А что касается его привязанности к этой женщине, так это состояние его души, и оно вовсе не означает, что и она должна питать к нему те же чувства.

Какие только картины он себе не рисовал, пускаясь в этот неблизкий путь: вот приедет на место, поздоровается как можно сдержанней, глянет в тот угол, развернется и, не сказав ни слова, уедет обратно. Хотя наперед знал, что ничего из того, что замыслил, не получится. С каждым разом ему все труднее становилось уезжать от нее. Чувствовала она это или нет? Скорее, да. И потому, когда он задавал ей вопрос: «Не засиделся ли?»– отвечала: «Посиди еще». И он окончательно расслаблялся, когда она на столик рядом ставила свою «персональную» эмалированную кружку и садилась пить чай.

Вот и на этот раз все было, как всегда. Редкие посетители долго не задерживались, наскоро перекусив или прихватив что-нибудь на дорогу, скоро исчезали. Она следом прибирала посуду, протирала столы – в ожидании очередных клиентов все должно быть прибрано, расставлено на свои места. Не умолкает телеэкран со стены, хотя никто не обращает никакого внимания на то, что он вещает. Как раз под ним на сложенные лишние табуретки и взгромоздился этот огромный букет цветов. Ибрагим мало что в них понимал, но поспешил подметить:
– Не забыла полить? А то ведь завянут…
Она в упор посмотрела на него своими большими черными глазами и не то вопросительно, не то утвердительно произнесла:
– А ты ревнивый!?

Он не нашелся, что ответить, хотя прекрасно понимал, что в ее вопросе заключена вся правда. В этот момент в его душе бушевала такая ревность к этим цветам, к каждому, кто заходил сюда и с бесцеремонностью завсегдатая называл ее по имени. Особенный протест вызывали в нем те, кто, не спрашивая, забирался в подсобку или в комнатку для отдыха, предназначенную для нее самой.
Это он не мог выносить, хотя внутренний голос протестовал, говорил, что нет у него никаких прав для вмешательства в ее жизнь.
Он вытащил из внутреннего кармана пиджака листок чистой бумаги, который всегда носил с собой для коротких на ходу записей и, пока она была занята обслуживанием очередных потребителей, не особо придерживаясь каллиграфии, начертал записку на целую страничку, в которой даже вынес заголовок: «Моя тоска и боль».

Вначале он укорял ее в том, что она просто не замечает его, попрекнул тем же букетом и еще кем-то, кто позвонил ей перед тем, как завернуть сюда.
«Но зато у меня есть неоспоримое право, – писал он, – которое у меня никто никогда не отнимет, – это благодарность ей за то, что она, хоть на миг возвратила его к поэзии любви и молодости. А что касается ее, то у нее еще будут звонки. Много звонков! И много букетов! Конечно же, это не в укор ей. Нет! Это в нем говорит боль и тоска, которую ему никак не унять и не выразить словами».
Ибрагим приспособив записку углом под сахарницу, незаметно выбрался на улицу.

До обеда ничто не предвещало перемены погоды. Ровно и радостно светило весеннее солнце. Но с обеда краешек неба незаметно заволокло серой пылью. Где-то в отдалении погромыхивало, сначала робко, еле слышно, но раз за разом все сильнее и раскатистей. А вскоре и вовсе закружило. Ветер яростно набросился на деревья, ломая сухие ветки и сучья. На крышу машины посыпались какие-то обломки, а впереди со столбом пыли кружилось все, что попадалось на пути воздушного буйства: картонные ящики, разноцветная пластика, прошлогодняя листва и другие непонятные предметы. На стекла сыпанули мелкие дождинки. В небе закружились вороны, вспугнутые с насиженных мест.

Ибрагим мчался по направлению к своему городу за две сотни километров. Этот маршрут он успел сосчитать с точностью до метра с собственного двора до ее порога. И время на дорогу тоже – два часа сорок минут при допустимой скорости со всеми остановками и задержками на постах ДПС и красных светофорах в населенных пунктах. Но в эти минуты он плохо соображал и не замечал ни падающие деревья, ни рева ветра, ни столбы пыли, ни всего того, что вертелось, кружилось перед глазами, падало под колеса машины. Ветер налетал с такой яростью, что швырял «жигуленок» из стороны в сторону, вырывал руль из рук. Но Ибрагима выручал многолетний опыт вождения.
Ближе к вечеру, примчав домой, Ибрагим будет ждать ее звонка, надеяться, что она спросит: «Как доехал?» Но пройдут сутки, вторые, третьи… Он будет отсылать ей короткие телефонные сигналы, надеясь, что она отзовется на них.

Но звонки не шли. Несколько суток Ибрагиму казалось, что он просто мертв короткой смертью. Бывает такая «отключка», когда не чувствуешь вокруг ничего, даже собственное тело, находишься в ином, неземном измерении, когда ни мысли, ни чувства не связаны ни с кем и ни с чем, кроме единственного предмета вожделения. Порой в нем пробуждалась жгучая обида к самому себе за собственное бессилие вымолить у нее хоть одно слово, подающее надежду. Кто это сказал: для любви цена – только жизнь?
Тогда он еще не знал, что ждет его впереди, что не скоро придется ему возвратиться в ее тихую, уютную и теплую обитель, так нелепо покинутую в порыве безудержной ревности.

2

Все последующие дни вызывали в нем невыносимую тоску и желание вернуться обратно – не на день, не на два, а на всю оставшуюся жизнь. Одно ее слово могло бы круто повернуть его жизнь, которая до встречи с ней, казалась ему, шла должным порядком, в ладу с окружающим миром. Но сейчас в ней чего-то не хватало. Его тянуло туда, все его мысли были там.
И он вновь пустился в путь, выбрав для поездки день, не предвещавший ничего хорошего. Непогода всегда вызывала в нем уныние и подавленность.

Сырым, хмурым и неприветливым утром Ибрагим выскочил на федеральную трассу, прежде всегда возбуждавшую его воображение дополнительной порцией адреналина. Скорость… Человечество за все время своего сознательного существования постоянно изобретало способ быстрого передвижения. Знакомая до последних разметочных линий дорога, хорошая скорость, легкая музыка и предстоящая встреча на какой-то миг придали ему умиротворенность и покой. Он даже попробовал подпевать:

Хочешь, подскажи мне,
Хочешь, помоги мне,
Хочешь, прикажи мне,
Только не гони!

Мысли пришли в обычный порядок. Он представлял себе, как часа через три будет на месте, как она встретит его, по-кавказски сдержанно, предложит для начала горячий чай с дороги, быстро закончит свои дела и сама присядет к его столу со своей большой, цветастой кружкой.

Увлекшись приятными воспоминаниями, он не заметил надвигающуюся с северо-запада, постепенно заволакивая небесное пространство, темно-синюю полосу. Вскоре все небо стало серым и мрачным. Рванул ветер, сначала по верхушкам деревьев, а потом все больше скатываясь вниз, поднимая с земли и закручивая столбы пыли. Он нажал на педаль акселератора, легковушка послушно рванула с места, напрягая все 74 лошадиные силы. Осталось совсем немного: вот он проскочит огромный мост через Терек, дальше будет небольшое село. Там придется сбавить скорость. Вспомнил, как раздражает ограничение скорости в населенных пунктах, особенно как в этом, вытянутым длинным рукавом вдоль трассы настолько, что, кажется, будто все дома выстроились только в один ряд, словно мало было им земли. Но прежде надо проскочить эту полосу, где по обе стороны махнули вверх деревья-великаны, приветливые и ласковые в тихую погоду, но угрожающе покачивающие своими верхушками в погоду ненастную.
Вдруг, чуть впереди, по правую сторону, раздался сильный треск, который не смог заглушить даже свирепствующий ураганный ветер, чем-то огромным, непонятным хлестнуло по лицу… Наступила долгая темнота…

Ибрагиму говорили, что он полгода пролежал в больнице – латали заново, выхаживали, – потом возили в Москву. Здоровье его все не поправлялось, что-то тяжелое внутри мешало двигаться. Но главное – начисто отшибло память. У него часто спрашивали, что случилось в тот день? Но он ничего не мог вспомнить, в провалах памяти вставали лишь обрывки каких-то непонятных воспоминаний, которые никак не удавалось выстроить в логический порядок, придать им смысл. Жизнь для него остановилась в каком-то очерченном, узком пространстве. Опираясь на костыли, он изредка выбирался из дома, грел на солнышке свое изуродованное тело.

В один из таких дней, сидя в глубоком кресле под большой яблоней в саду (его излюбленное место) с закрытыми глазами – яркий свет сильно утомлял его зрение, – вдруг навернулась память, словно кто-то отчетливо, знакомым, но давним голосом шепнул на ухо: «А ты ревнивый…» Он приоткрыл веки, обрадованный, что мозг заработал четко, исправно, оглянулся по сторонам – никого. Одно видение сменилось другим: небольшое старательно убранное помещение, столы в два ряда, несколько сложенных в углу стульев и на них большой букет цветов – красных, оранжевых, желтых. Он опять закрыл глаза и впал в беспамятство, но на лице осталось спокойствие и счастливое выражение детской умиленности. В таком состоянии его перенесли в дом: врачи советовали ему больше двигаться, но мешала какая-то непреходящая боль во всем теле.

3

Проснулся Ибрагим, когда скрипнула дверь и в комнату вошла мать.
– Не спишь? – окликнула она с порога, пытливо разглядывая нехитрую обстановку в его холостяцкой спальной комнате.
Раньше его всегда пугал посторонний шум. Но на этот раз он впервые спокойно открыл глаза, повернул голову. Мать стояла, упершись в него взглядом, в ожидании ответа и читая на его лице радость. Он долго смотрел на нее и, наконец, проговорил ясным четким голосом:
– Сядь. Я должен рассказать тебе что-то.
Она села на краешек кресла, вскинула голову, уловив в его голосе живые нотки.
«Неужели вспомнил?» – подумала она.
– Нана! – отчетливо произнес он,– я вспомнил. – И чуть помедлив, все тем же твердым голосом добавил: – Я ехал к ней…

Женщина вскинула брови. Конечно, у нее было подозрение, когда он на целые дни – обычно выходные – под разными предлогами исчезал куда-то и усталый возвращался поздно ночью. Но кто она, эта женщина?..
Он исповедался ей как на духу. Она молча, укоризненно разглядывала его иссохшие руки, обезображенное глубокими шрамами лицо и чуть заметно покачивала головой.
– Я должен туда поехать, – заключил он. – В последний раз…
Мать не проронила ни слова, тяжело поднялась: ей надо было идти доделывать бесконечные домашние дела.

4

В это утро Мадина встала позже, чем обычно: возвратилась накануне с работы только перед самым рассветом. Дома тоже накопилось множество дел: стирка, уборка, кухня. Решила начать со стряпни. Она прошла на кухню, достала из шкафа кулек муки, высыпала в большую чашку и, прежде чем залить водой, сняла с пальца золотое колечко, украшенное цветными камешками, аккуратно положила на краешек стола и призадумалась…
…Сегодня ровно год, как она похоронила мужа, осталась одна. Хотя… Почему же одна? У нее растет сын. Пока она на работе, его опекает свекровь.

Ничего, что все семейные заботы целиком и полностью легли на ее плечи. Собственно, она и прежде являлась главной кормилицей семьи. Ей не привыкать – муж иногда только подрабатывал на случайных заработках,– лишь бы свекровь не досаждала разными своими штучками: то ей не нравится, как она одевается, то, как скоро приходит с работы. Иной раз кажется, что она только тем и занята, что придумывает, за какое место «ущипнуть» сноху. Но она свыклась с ее привычками, научилась не перечить, молча переносить ее капризы – старость тоже надо уважать. А что до ворчаний, так это, скорее, оттого, что не совсем удалась ее собственная жизнь: сама похоронила мужа, когда ее единственный сын был еще на руках. Вот и его теперь потеряла.

За окном разгуливался день. Солнце сквозь деревья подобралось к окнам, по стенам заиграли веселые зайчики. В последние дни к Мадине все чаще стали возвращаться мгновения прошлого. О том, что ее предки в давние времена перебрались в эти места, Мадина знает по рассказам стариков. Они говорили, что их семья– Говжаевых– принадлежит к старинному чеченскому роду – пешхой. По слухам, их дед Исраил подался в Кабарду в начале прошлого столетия и поселился в небольшом селе Урух. Почему здесь – кто его знает? Точно так же до сих пор никто толком не знает истинную причину, побудившую их деда вместе с сыновьями Исмаилом и Хасаном покинуть свою малую родину. В семье Говжаевых не любили распространяться по этому поводу, и это рождало самые разные слухи: кто-то связывал это с женщиной, кто-то с кровной местью.
Правда, теперь эти слухи поутихли. Исмаил и Хасан давно уже сами старики, обзавелись собственными семьями. При этом Хасан, младший из братьев, привел в дом красавицу кабардинку, для Исмаила сосватали чеченку – родичи из Чечни позаботились.

У Исмаила с Аминой родились подряд три дочери: Самира, Мадина и Тхана. Первой, как и полагается, отцово гнездо покинула Самира. Долго выбирать не пришлось и Мадине: все произошло как-то само собой, по обоюдной договоренности родителей. Теперь, размышляя над прошлым, Мадине казалось, что прошлого-то вовсе и не было. Была лишь полоса, с нехватками того и другого, вся в хлопотах да мелких заботах. Казалось, не было и дня, чтобы отметить белым камешком. Кто она теперь? Невестка для свекрови, вдова для посторонних…

Размышления Мадины прервали тяжелые шаги за спиной. Вошла свекровь, на ходу заправляя под платок растрепавшиеся волосы. Женщины встретились глазами. Старуха, тяжело дыша, опустилась на круглый кухонный стул.
– Что собираешься делать? – спросила она, глядя на большую чашку на столе и пустой куль из-под муки рядом.
– Да вот хочу…
– Иди на работу, я все сделаю, – перебила старуха, которая сама еще с вечера заготовила все необходимое к предстоящей церемонии: надо было заготовить сладости, чтобы раздать соседям.
– Могу остаться дома, – Мадина метнула в сторону свекрови взгляд, полный сочувствия и понимания. Общее горе сблизило женщин, исчезла прежняя отчужденность.
– Иди. Я справлюсь, – вновь повторила старуха как-то мягко, ненавязчиво.

5

Когда Мадина вышла улицу, от яркого света ломило в глазах, лицо обжигало теплом. Весна, с трудом нынче выбравшаяся из зимнего плена, спешила наверстать упущенное время, оживив природу развернутой повсеместно зеленью. Дышалось легко и свободно. От села, расположенного на взгорье, хорошо видна трасса и бесконечная вереница несущихся во встречных направлениях машин. Только у придорожных кафе цепочка обрывается. Редко кто проскакивает, не тормознув на этом месте: людям в пути необходимо подкрепиться легкими закусками, дать себе небольшую передышку.

Почему-то каждый раз по дороге на работу в воображении Мадины мелькают лица, лица. Много лиц, бывших и настоящих ее клиентов. Одних она причисляла к завсегдатаям. Эти были в основном из числа местных. Другие заглядывали изредка, проездом с одного региона в другой. Но и среди последних у нее было много знакомых, которые хоть изредка, но останавливались обязательно у нее. Трудно сказать, что здесь служило основным мотивом предпочтения: кухня или приятное знакомство.

Но, как бы там ни было, кроме заработка, люди занимали какое-то время в ее долгих раздумьях над прошлым и будущим, когда прошлое казалось навсегда потерянным, а будущее – неопределенным. Конечно, и раньше были случаи, когда нет-нет, да кто-то проявлял к ней больший интерес и внимание, чем того требовало мимолетное знакомство. Однако Мадина без труда и разом отводила любую попытку на сближение. Но после смерти мужа (она это чувствовала) ей все труднее давалась эта «независимость»: кто-то приносил цветы, кто-то на дни рождения или праздники делал другие презенты. Отказать означало оказать неуважение. Теперь она и сама не могла определить свое состояние. Словно шла куда-то, остановилась в раздумье: идти ли, если идти, то куда и зачем?
Вот и сейчас она откроет двери, быстро соберется. Объявится первый клиент. Местный или проезжий? Какая разница? Его, кого она давно и втайне ждет и кто с первой же встречи заронил в нее беспокойство, – его все равно не будет…

…Когда это было? Он явился, будто кем-то был послан для нее, нежданно-негаданно, но после недолгих, коротких встреч исчез внезапно, как и объявился. Только вот оставил ей записку, которую она до сих пор хранит, сама не понимая, для чего. И вот это кольцо золотое – подарок на 8 Марта. Протягивая эту крохотную плющевую коробочку, он, как бы между прочим, заметил:
– Носи его всегда.
Теперь она точно знает, к чему это было сказано. Казалось, и забыться всему пора, но она с той самой минуты день за днем продолжает внимательно присматриваться к каждому посетителю, боясь не узнать, если он вдруг объявится…

…Она не заметила, как за крайним столиком оказались двое: подросток лет пятнадцати и мужчина, возраст которого никто бы не решился определить. Весь его вид с первого взгляда казался комичным. И это чувство усиливалось тем, как он держался за столом: не прямо и не ровно, как обычно, а всем телом уйдя под стол так, что на виду оставалась только одна голова. Да и та как бы наспех и неумело замаскированная сверху под кепкой с длинным козырьком, сдвинутой по самые глаза, а нижняя часть перетянута плотным шарфом, одним концом закинутым назад. Одни только неприкрытые ничем глаза, и те смотрелись тусклыми и тоскливыми.
Пока подросток неумело и сбивчиво делал заказы, старший продолжал сидеть в одной и той же безжизненной позе, не двигаясь, словно отлит был из твердого материала.

Мадина поставила на краешек стола поднос с чайным прибором, взяла в руки стакан и замерла: неожиданно вспыхнувшие двумя искорками глаза странного посетителя в упор смотрели на ее руку. Что-то далекое, знакомое заставило ее быстро отвести руку, – словно кипятком обожглась. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, начинает перехватывать дыхание. Не понимая, что с нею происходит, она зашла в подсобку, попробовала собраться, привести в порядок мысли.

– Это он! – была убеждена Мадина, находясь в своем укрытии. – Как быть и что теперь будет?
Но долго отсутствовать она не могла: ее могли ожидать и другие посетители. Когда Мадина вернулась в зал, там уже было пусто. Только на столе, где только что сидели двое, рядом с зеленой купюрой лежал клочок белой бумажки, на которой хорошо знакомым ей почерком было написано: «Ревность не только сомнение, но и признак большой любви».
Она кинулась к выходу. Весенний день медленно угасал. Густая тьма все плотнее сгущалась над головой. В селе замелькали первые огни, смутно вычерчивая на темном фоне дома и замыкающие их горы. Там, вдали, последний раз мелькнули слабым огоньком умирающей надежды задние сигнальные фонари удаляющейся машины. Теперь она твердо знала, что этот человек никогда уже не вернется.

Вайнах, №8, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх