Шаран Дашаев. Последний аккорд.

Моим дорогим и любимым тетям

Сепият, Зайнап, Бесират, Халипат и Хулимат

посвящаю

1

В маленькой времянке во дворе небольшого дома, крытого старой черепицей, единственная лампочка из-под бумажного колпачка едва высвечивает тающие день за днем черты лица глубокого старца, лежащего на деревянном топчане под ослепительно белым покрывалом, и оттого кажущиеся мертвенными еще до того, как душа успела покинуть тело.
– Может, выключить свет? – беспокоится его ровесник и единственный близкий ему человек по имени Нурдин, который последние дни и ночи проводит у изголовья старого друга.
– Да, старина, пришла пора. Пожил и хватит. И Деца1 давно зовет, – доносится в ответ едва уловимый слабый голос больного. Скорее всего, это ответ не на заданный вопрос, а собственным мыслям, которых еще способно воспринимать угасающее старческое сознание.
– Не спеши. Еще успеешь. Известное дело: оттуда не возвращаются. И решать это не нам. На все воля Аллаха. Ты же сам говоришь, что не испытываешь никакой боли… – Нурдин всячески пытается утешить больного, пробуя перевести разговор на воспоминания молодости, которая, какой бы трудной она ни была, с годами всегда предстает в сказочном свете.
– А помнишь? – как правило, с этого короткого вопроса и начинает он какой-нибудь эпизод из далекого прошлого, куда нет возврата ни ему, ни умирающему другу. И оба хорошо это понимают. А что до памяти?..
– Помню. Все помню! – в уголках глаз больного на мгновение вспыхивают искорки…

Да, действительно, Ибрагим до мельчайших подробностей помнит всю свою долгую и непростую жизнь. Это вчерашние события уходят куда-то в пустоту, в провалы памяти. А прошлое… Оно живуче и неотрывно.
Чувство обреченности в последние дни все чаще возвращает Ибрагима к далеким истокам своего детства и юности, и каждый раз он задается мучительным вопросом: «А были ли они?»
Ему так и не суждено было узнать точную дату своего рождения. А те данные, что значатся в его документах, берут начало с классного журнала, куда, как принято говорить в таких случаях, они были занесены с «потолка» под диктовку его родной тети, которая отдала его первый раз в первый класс. Это уже потом он часто будет приставать к ней:
– Скажи, Деца, на самом деле когда меня произвели на свет? Ты говорила, что, отдавая в школу, пошла на какую-то хитрость?

Ибрагим и сам хорошо помнит тот день, когда его вместе с двоюродным братом отвели в школу. Брат был на год старше. Его зачислили с первого раза, Ибрагиму отказали. Сказали – не дорос. Через какое-то время, с запозданием, Зайнап снова повела его в школу. У детей спецпереселенцев свидетельств о рождении не спрашивали. Да и с какой стати? Они значились людьми «второго сорта», а еще хуже – врагами народа.
– Хочешь знать? Родился ты во время прополки кукурузы, – говорила тетя.
У нее, как и у большинства репрессированных, был «свой» календарь отсчета времени. И подсчета – тоже. По ее «прогнозам» выходило, что Ибрагим родился в конце мая или в начале июня месяца. Но с того дня, когда он переступил порог школы, его появление на свет во всех документах стали означать с середины зимы.
Трудно сказать, сколько ему было в феврале 44-го, но те роковые события он хорошо запомнил, хотя и не отдавал себе отчета в происходящем.

Во дворе еще темно. И чего это мать так рано разбудила его? Вывела на улицу, разгребла снег, посадила на расчищенное место, прикрыв собой от солдат, расхаживающих по открытой веранде с винтовками через плечо. Жалостливо скрипят под ногами мерзлые доски, снег задувает за поднятые воротники полушубок.
– Где Ама? – так малыш называет отца. – Где Большой Дада2, Ваши3? Ах, да, еще темно. Они, наверное, спят…
А сейчас уже утро. Много народу собралось на окраине села, на большой площади. Все стоят. Каким же образом он оказался под ногами у Ваши на мерзлой земле? Он цепляется за его ноги: «Ваши, Ваши, вытащи меня отсюда». Но тот почему-то медлит… Потом длинный состав, товарные вагоны, забитые до отказа, и долгая дорога в неизвестность. Когда состав трогается, малыш засыпает под стук колес и мерное покачивание, а когда останавливается на бесконечных полустанках, просыпается. Ожидание для него становится мучительным, и он слезно просит мать: «Ну, ради бога. В последний раз прошу…» Святая детская наивность! Ему кажется, что мать может все: и остановить поезд, и заставить тронуться с места, если захочет.
– Скоро поедем. Потерпи чуть-чуть, – успокаивает она…

Обрывками далекого сна припоминает Ибрагим свое детство до того момента, как оказался на чужбине. Но то, что было дальше, помнит отчетливо, в мельчайших деталях: глиняная мазанка, с таким же глиняным полом и покрытием, наспех сколоченные кем-то деревянные нары, на которых с трудом разместились дети нескольких семей. Взрослым мест не хватает, ночи они проводят, сидя на полу, поджав ноги.
Село, куда их забросили, было расположено у подножья Тянь-Шаньских гор.
К местному населению: казахам, русским, корейцам – теперь примкнули чеченцы, ингуши, балкарцы…
Их было четверо: Усман, глава семьи, мать Товсари, девочка на руках, Ибрагим, которому исполнилось… Впрочем, об этом с точностью никто никогда не узнает. Перед дорогой Товсари укутала девочку во все теплое, что подвернулось под руку, на тот случай, если одного ребенка придется бросить в пути. Она предпочла потерять девочку, втайне надеясь, что кто-нибудь ее спасет. На новом месте бедняжка беспрестанно плакала – не вынесла долгую дорогу. В один из дней внезапно умолкла. Навсегда. Дядя на руках отнес маленький холодный комочек на чужое кладбище. На второй день Товсари с Ибрагимом отправились на ее могилку, настолько крохотную, что мальчику показалось, будто сестренке не хватило места на той большой горке, куда было заброшено сельское кладбище. Ему стало обидно за сестренку.
– А почему у Ципи (так мать окрестила девочку) могилка такая маленькая? – приставал он к матери на обратном пути. – Разве Ваши не мог вырыть ее побольше?

– Она и сама была еще совсем маленькой, – объясняла Товсари.
Постепенно переселенцы стали обживаться на новом месте, строить, конечно, не добротные большие дома, но теперь и у них появились те же глиняные халупы, что и у аборигенов этих мест. Зато – своя крыша над головой!
В середине лета такую же глиняную избушку поставили Усман с Товсари. Чуть свет они уходили на работу, оставляя мальчика на попечении тети, которая жила со старшим братом (он тоже во время высылки был разлучен с супругой, которую привел в свой дом как раз накануне Нового года), но большую часть времени все-таки проводила в семье второго брата, забавляясь и присматривая за племянником. Ибрагим просыпался поздно, и первым, что в полумраке бросалось ему в глаза, были камышовые снопы в дверных и оконных проемах, через которые едва пробивался уличный свет.
С работы Усман с Товсари возвращались поздно и, несмотря на строгие запреты, чудесным образом умудрялись прихватить с поля пару картофелин или горсть зерна, арбуз или дыню с колхозной бахчи. Тут, скорее всего, иные сердобольные руководители закрывали глаза на подобные мелочи. В каждой семье были голодные дети. Говорить, что единственному в семье ребенку приходилось голодать, было бы не совсем, может быть, справедливо. Хотя…
Возвращаясь с работы, первым делом Товсари ставила кастрюлю на такую же, как и сама лачуга, глиняную печку в углу и принималась варить рисовую кашу. Это была универсальная печка, заслуживающая отдельного описания. Ее дымоход проходил под глиняной лежанкой, застилаемой рогожей, на печи обычно и располагалась вся семья на ночлег. Лежать или просто сидеть на таком приспособлении было хотя и жестковато, зато тепло и сухо. Такая печь традиционно называлась корейской, что подчеркивало авторство этого чудного изобретения.

Парадокс: даже в те лихие голодные годы попадались люди, которые находили разные предлоги уклониться от труда. Они не только бездельничали сами, не утруждая себя заботами о хлебе насущном, но подбивали к тунеядству других, при всем том нисколько не брезгуя халявой с чужих столов.
– Нам все равно возвращаться на родину, – рассуждали они. – А коль так, работать – необязательно. Когда власти убедятся в бесполезности нашего бытия, возвращение будет ускорено. В противном случае этот процесс может затянуться…
Голод не тетка, говорят в народе. Любители «дарма» с точностью до минут просчитывали, когда та или иная семья садилась за ужин. Секрет был прост: как правило, так называемые корейские печи топились болотной осокой или соломой, беспрерывно загружались, чтобы поддерживался огонь. Пока огонь горел, дымилась и труба на крыше, но, как только он затухал, дым обрывался. Едва с печи снимали кастрюлю, в дом вваливалось по несколько человек разом. И тут, хочешь – не хочешь, приходилось блюсти традиционное кавказское гостеприимство.
Усман слыл человеком общительным, щедрым и жизнерадостным. Рассказывали, что он вообще не мог без общения с людьми. Редко бывало, чтобы кто-то не гостил у него. Если гость долго не приходил, он сам находил кого-нибудь с улицы (тогда много было людей, отбившихся от своих семей и родственников), приводил в свой дом и очень этим гордился. «Свой» или «чужой» для него не имело ровным счетом никакого значения.

Но эти хронические «баклушники» вели себя в чужих домах, словно явились с дарами несметными, бесцеремонно опустошали последнюю миску. Хозяевам, в том числе и детям, приходилось тесниться по углам, уступая места гостям, хотя и непрошеным. И так почти каждый вечер. Предводительствовал в этой компании сосед Усмана по имени Хюса. Он имел привычку уходить только последним, далеко за полночь. Каждый раз Ибрагим с любопытством наблюдал, как он ловко орудует ложкой. Еще на середине пути она опрокидывалась в его руке, но едок каким-то чудодейственным способом умудрялся не потерять ни одной случайной крошки.
Большая алюминиевая чашка (кроме оцинкованного ведра из-под воды, нескольких деревянных ложек и битой эмалированной кружки, другой посуды в доме и не было) коллективным напрягом быстро опустошалась, и малышу часто приходилось засыпать голодным и ненакормленным, не выказывая перед посторонними никаких признаков голода или нетерпения.

– Теперь, может, по самокрутке? – предлагал Хюса, откидываясь удобнее спиной к стене и шаря, естественно, не по собственным карманам, а по сусекам, где Усман обычно хранил и поддерживал табачок сухим.
Пока гости занимали «почетные, подобающие им» места, малышу ничего не оставалось, как засыпать, прислонив голову к плечу матери. Только однажды терпению Усмана пришел конец.
– Сегодня наши гости кисет этот не увидят, – заключил он, обращаясь к Товсари. – Я его спрячу за дымоходом. Спросят – ты ничего не знаешь. Постараемся передохнуть…
– Не мешало бы, – только и заметила Товсари.
Увлеченные своей затеей, родители не придали значения присутствию любимого чада при таком диалоге.
Гости привычно не заставили себя долго ждать. Как всегда, скоро расправились с едой. По традиции, первым слово взял Хюса:
– А теперь, может, устроим небольшой перекур?
Хозяин только развел руками, давая знать, что перекура на сей раз не будет: табачок закончился.
– А я знаю где! – встрепенулся с места Ибрагим и полез за дымоходную трубу.

– Какой славный мальчик! – гости наперебой хвалили малыша, который весь сиял, не замечая растерянного лица отца. Усману ничего не оставалось, как сослаться на забывчивость. Весь этот вечер всегда открытое, улыбающееся лицо Усмана оставалось хмурым. Наконец малыша осенило: он подвел отца. Ибрагим раньше привычного забился в дальний угол, чтобы попытаться крепко заснуть.
В эту ночь Усман впервые сделал замечание сыну, которое всего-то сводилось к следующему:
– Сукин сын! Имей в виду, чтобы больше такое не повторилось! – предупредил он малыша и отвернулся от него спиной. Большей обиды малыш не мог ожидать.
Это был первый и последний выговор отца сыну.

2

В нынешнем представлении все, что предназначено для перевозки грузов, прежде всего, должно иметь ходовую часть, что в первую очередь подразумевает колеса. И естественно, они должны быть круглыми, чтобы двигаться плавно, а не толчками да скоками. Но в то время существовали необычные телеги или мажары (трудно их назвать определенно) с катками без спиц и ободков. Разогнаться на таком транспорте было невозможно. Поэтому в них, как правило, впрягали волов. Возили сено, снопы, мешки да, собственно, любые грузы. Такие повозки имели и свое преимущество: их легко было грузить, риск опрокинуться был минимальным. Со стороны такой воз мог бы показаться ползущей каким-то чудом по земле копной сена или соломы.
Усман работал на таких воловьих упряжках. Раз-два ему пришлось взять с собой сына. Пока отец подбирал и грузил сено с валков, малыш шел рядом с волами или вертелся у ног отца. Как не терпелось ему, чтобы эта мажара загрузилась наконец и чтобы отец сильными руками подхватил и посадил его наверх. Несколько раз ему довелось соскользнуть с воза, потому что отец раз за разом по мере продвижения вперед подбирал с дороги разбросанные клочки сена. Такой был строгий порядок. Хотя падение с воза и не грозило малышу попасть под колеса, все же Усман боялся за сына – как бы чего не вышло. И потому спешил по утрам на работу, пока сын еще спал. Следом, проводив малыша в ясли, уходила на работу и Товсари…

Вечерами повозки и тягловый скот подгонялись на полевой стан. И тогда эти «тарантасы», выстроенные строго в ряд, постороннему глазу трудно было отличить друг от друга.
В одно раннее утро, когда Усман подогнал волов к упряжке, к крайнему своему удивлению и огорчению одновременно, обнаружил, что его сын сидит на дышле, болтая ногами и всем своим видом выказывая довольство и беззаботность.
Еще день пришлось отцу и сыну провести вместе: отгул или прогул расценивался как саботаж.

3

Хлебные поля в тех краях располагались где-то за горным кряжем, и всю уборочную кампанию люди находились на выезде, возвращались только после завершения уборки. В селе оставались старики и дети. Ибрагим, оставленный на попечении Зайнап, сильно скучал, особенно вечерами, когда они замыкались в избушке при тусклом свете самодельной коптящейся керосиновой свечки.
– Деца, а скоро Ама с Товсари приедут? – приставал он к тете, а когда она, бывало, медлила с ответом, повторял:
– А когда мы проснемся, они уже будут дома?
Все младшие, в том числе и Зайнап, Усмана называли Ама, а мать Ибрагим звал по имени.
Зайнап, как могла, успокаивала племянника:
– Конечно, – говорила она, – если ты быстро заснешь. А когда он продолжал свои расспросы, начинала рассказывать сказку. Всегда одну и ту же: про семиглавого Хожу. Но Ибрагиму она не надоедала. В его воображении каждый раз по-новому рисовались картины злодеяний этого мифического героя и победы, одерживаемые над ним единственным и мужественным сыном Бабы4.

Ибрагим очень любил свою тетю. Даже тогда, когда Усман и Товсари находились дома, ей часто приходилось оставаться на ночь, чтобы не огорчать племянника, который никак не соглашался отпускать ее от себя и спать укладывался только рядом с ней. В свою очередь, и Зайнап была привязана к нему больше, чем к другим младшим родственникам. И эту большую любовь к племяннику она пронесла через всю свою жизнь.
Однообразно, по заведенному самой природой естественному порядку, проходили дни и ночи. Однажды вечером вместо Зайнап встречать с садика Ибрагима пришла двоюродная сестра Руми.
– А где Деца? Почему она не пришла? – первым делом поинтересовался Ибрагим.
– Родители твои вернулись. Деца тоже дома…

Это сообщение так обрадовало мальчика, что он готов был до самого дома скакать на одной ноге.
Еще издали было видно, как во дворе их дома толпятся люди. Как оказалось, они пришли навестить Усмана, которого только что доставили домой в тяжелом состоянии после внезапной и загадочной болезни. Вместе с казахом-возницей в качестве сопровождающей домой отпустили и Товсари. Когда в маленькой комнатушке сквозь толпу знакомых и незнакомых к ней протиснулся Ибрагим, она стояла в дальнем углу, оттесненная туда посторонними людьми. Несколько человек сидели на краешке кровати рядом с больным, остальная часть избушки была заполнена сочувствующими женщинами. Когда на пороге показался Ибрагим, они, не сговариваясь, расступились по сторонам, уступая малышу проход.
Усман лежал на кровати лицом к двери так, что мог видеть всех, кто входил с улицы и выходил. Тогда он увидел сына, в уголках его широких глаз блеснули привычные искорки. Обычно загорелое лицо отца на этот раз было бледным, голос стал хриплым и слабым.
Через несколько дней людей, навещающих больного, стало поменьше. Только мулла Исмаил, приглашенный из соседнего села, дневал и ночевал у изголовья Усмана, готовил для него какие-то напитки, настоянные на обыкновенной воде и арабских письменах, читал молитвы.

Иногда мулла отрывался от своего привычного занятия, чтобы успокоить близких.
– Нечистая сила. Нечистая… Скоро пойдет на поправку, – говорил он и снова принимался за чтение сур из Корана.
Скорее всего, ни он, ни кто другой не могли установить точный диагноз больного. Да и рассказ самого Усмана большей частью был загадкой, чем разгадкой…
Волов и лошадей, целыми таскавших грузы, приходилось ночами пасти.
Очередь в ночную выпала и Усману. Как он потом рассказывал, где-то за полночь утомленное тело одолел глубокий сон. Но в какой-то момент какая-то неведомая сила подхватила его высоко с мягкой соломенной постели и, словно набитый мешок, швырнула оземь. Он лишь успел жадно взмолиться:
– Нет, нет! Не надо!..
…На втором году ссылки в лютую зиму Усмана похоронили на далекой чужбине.
На урусмартановском кладбище в ряд стоят четыре надмогильных камня. На одном из них высечено имя Усмана.

4

В небольшой семье Усмана, хоть и скудный, все же имелся кое-какой достаток в продуктах. Определенную поддержку удавалось оказывать и семье брата, на которого перед самым выселением пришла похоронка. Нисапи осталась с шестью детьми, самый младший из которых был еще на руках. Покидая родину, она так и не успела прихватить что-либо, пока спешила управиться с детьми. Если в других семьях что-то перепадало с колхозных закромов, то у этой семьи не было и той возможности. Ее полуголым девочкам (мал мала меньше) в лютый мороз приходилось выбираться на колхозные поля в поисках прошлогодней картофельной мелюзги или мерзлой кожуры. Ее разваривали, а из образовавшейся массы лепили лепешки – черные, вязкие и липкие, как смола. Но зато какие вкусные!

Пока Усман и Товсари вдвоем трудились в колхозе, семье Нисапи еще удавалось сводить концы с концами. Теперь, едва справившись с похоронами мужа, все тяготы разом навалились на хрупкие плечи Товсари. К тому времени и Зайнап окончательно перебралась в семью брата, чтобы ухаживать за Ибрагимом – единственным утешением в их жизни.
В послевоенные годы в колхозах существовала так называемая натуроплата на трудодни. Имя Товсари постоянно фигурировало в числе передовиков. С самого детства приученная к тяжелому труду, она не щадила себя, бралась за любую, даже самую тяжелую мужскую работу. Убирали хлеба раньше вручную или косилкой, запряженной лошадьми. Этим примитивным механизмом управляли два человека: один погонщик, второй снабжался ручным инструментом наподобие швабры. Орудуя этим приспособлением, он аккуратным образом оставлял следом снопы и, пока косилка давала круг, женщины должны были поспеть подвязать их и поставить стоймя. Здесь нужна была скорость и сноровка рук, чтобы не задерживать косилку на очередном круге. Почти ни на одной из женщин не было платья, не латанного на спине. Никакая материя не выдерживала открытую жару и соляную испарину.
Только на короткий, строго отведенный обеденный перерыв прекращалась работа в поле. Поэтому люди не могли уходить домой. Отсутствие одного нарушил бы весь конвейер. Дисциплина была строгая и бескомпромиссная.
Товсари носила с собой на работу небольшой солдатский котелок, неизвестно откуда взявшийся в их доме. Она во всю прыть бежала домой, ставила свой обеденный паек перед Зайнап и Ибрагимом и таким же темпом возвращалась в поле. Зайнап смущенно говорила:

– Оставила бы себе. Мы не голодны…
Вряд ли такое утверждение соответствовало истине. Это было время всеобщего голода. А тот, кто из тех старожилов сегодня утверждает, что не довелось такого испытать на собственной шкуре, просто-напросто лукавит.
Самым голодным был послевоенный сорок седьмой год. Однако в колхозе, где работала Товсари, в том году вырастили богатый урожай картофеля. Он спас многих.

5

Есть народная поговорка: беда не приходит одна. Как всегда, в то воскресенье Товсари положила на санки мешок картошки и отправилась за двенадцать километров на городской рынок. Быстро справившись с делом, она пошла по торговым лавкам, чтобы закупить разную мелочь: спички, соль, мыло. У одной из них ей встретился дальний родственник Хамзат.
– Ты тоже здесь, – приветствовал ее односельчанин, а после обмена приветствиями предложил забрать домой.
– Когда покончишь с делами, выходи. Машина стоит за главными воротами, – сказал он. – Скоро поедем.
Их родной колхоз имени Мичурина, хоть и медленно, но год за годом вставал на ноги. Позже он достиг статуса колхоза-миллионера. Теперь в его распоряжении были аж целых две грузовые машины. Одна – «ЗИС-5» с деревянной кабиной и вторая – так называемая «Полуторка». Заводились эти машины рукояткой, то бишь усилием руки. Детям очень нравилось наблюдать за взрослыми за этим занятием, дивились, когда машины трогались с места. А вот прокатиться – так это было розовой мечтой каждого мальчика. Потому детвора постоянно путалась в ногах водителей, желая завести с ними дружбу.
Но больше всего мальчишек, да и взрослых тоже, удивляло то, что одной из машин – «полуторкой» – управлял чеченец. Рассказывали, что Хамзат работал на машине еще до выселения. Иначе ему бы, наверняка, не доверили столь престижную в то время должность. Именно должность! Водителей тогда почитали чуть ли не наравне с министрами.

В тот день Хамзат в сопровождении двух помощниц был снаряжен колхозом для реализации картофеля на столичном рынке. Редко когда пешеходу выпадала удача проехаться в город и обратно на каком-нибудь транспорте. Ни автобусов, ни маршруток, ни такси тогда еще не было. Несколько позже появились грузовые такси, со скамейками по бортам, крытые тентом, но зимой нестерпимо холодные.
Товсари закончила свои дела на базаре и вышла за ворота, которые указал односельчанин. В первой половине дня солнышко, пробившееся из-за редких туч, мало-мальски согрело землю, но ближе к вечеру небо заволокло сплошной серой пеленой, стало сыро и холодно.
– Даст Аллах – поедем, – водитель полез за спинку сиденья за заводной рукояткой. Тем временем одна из женщин забралась в кабину, а Товсари со второй пассажиркой разместились в кузове на соломе, предусмотрительно запасенной, чтобы картошка не замерзла.

Машина вырулила на дорогу, устланную в том году пленными японцами булыжником. Городская улица выглядела пустынной, люди уже разбрелись по домам, попрятались от мороза. Уже остался позади самый крайний на выезде из города белый, двухэтажный дом, который прямо-таки свисал над глубокой ложбиной, что еще больше увеличивало его габариты.
В зимнюю гололедицу опытные водители на спусках, как правило, не сбавляют скорости, иначе забуксуешь на подъеме, может занести. А там и авария готовая. Но на этом месте главную опасность представляет узкий мост на дне ущелья, перекинутый через небольшой ручеек. Мост настолько узок, что на нем не может разминуться даже гужевой транспорт, одному приходится уступать дорогу.
История упоминает случай, происшедший на заре мирового автопрома, когда в одном государстве столкнулись единственные две машины и совершили первую в истории аварию. Нечто подобное произошло январским вечером в далеком Казахстане на выезде из большого города. На том узком мосту столкнулись две машины, несшиеся на крутых спусках и в гололед навстречу друг другу.
На следующее утро в маленьком селе состоялись похороны сразу в четырех семьях: в двух казахских и двух чеченских.

6

В тот день навсегда и безвозвратно оборвалось детство маленького Ибрагима. Опустел, охладел родительский очаг. В далеком чужом селе одни остались юная Зайнап и маленький Ибрагим. Дети Нисапи тоже были еще маленькими. Дядя, разлученный с молодой женой, жил своей обособленной, одинокой жизнью, едва перебиваясь, без крова и семьи. Словом, сиротам уже не на кого было опереться. Люди, далекие и близкие, только и находили, что судачить:
– Девочку надо отдавать замуж. Мальчик должен остаться с дядей, – судили одни.
– Есть детские дома… – напоминали другие.
Несмотря на свой юный возраст, Зайнап отличалась природной смекалкой, острым умом, сдержанностью и рассудительностью.
– Мальчика никому не отдам! – решительно заявила она. – Будем жить вместе. С голоду не пропадем.
Ранней весной она вышла на работу в колхоз, а Ибрагима отдала в детский садик. Мальчик был одет, обут и, что было важнее всего, был сыт. Колхозного пайка хватало и для Зайнап. К осени они уже имели около мешка риса, отсыпали в яму во дворе картофель, выданный на трудодни. Но больше всего на свете Зайнап хотелось, чтобы Ибрагим учился, и сумела добиться зачисления его в школу досрочно.

К счастью, начальная школа в селе располагалась как раз на окраине, где компактно поселились спецпереселенцы. Это было вытянутое, неказистое здание, с открытой обветшалой верандой. Дети здесь занимались в две смены.
Грубая толстая бумага из цементного мешка, сложенная квадратом, огрызок карандаша, бог весть откуда раздобытого и в котором при нажиме грифель уползал вверх (его приходилось придерживать нажимом пальца), тряпичная сумка, сшитая руками Зайнап, – вот с таким «багажом» Ибрагим первый раз переступил порог школы. Даже таким «багажом» нередко детям приходилось делиться друг с другом: не все имели возможность запастись школьными принадлежностями.
Когда Ибрагим пришел в школу, места в классе были уже заняты, и какое-то время ему пришлось стоять на ногах в проходе между двумя рядами грубо сколоченных столов и скамеек – парты в школе появились, когда он учился уже в третьем классе. Это тоже было большим событием и большим праздником.
Зайнап ничего не жалела для племянника, делала все, чтобы он не чувствовал себя сиротой. На зависть ровесникам, мальчик всегда был ухожен, опрятно одет. Мечта любого мальчишки – велосипед – первым в селе появился у Ибрагима.
Дети в те времени взрослели быстро. Ибрагим рано начал понимать, какую трудную ношу взяла на себя Зайнап. Ведь и сама была еще совсем девчонкой. От его слуха не ускользали разговоры соседок:
– Работящая девочка. Повезет семье, в которую она войдет хозяйкой, – замечали они.

Потом к ним зачастили сваты и свахи.
Чаще других их дом стал навещать старик Юнус. Это был степенный, всегда опрятно одетый пожилой человек, еще не достигший такого возраста, который можно бы с полным основанием считать старческим. В селе его побаивались, особенно после того, как он однажды во время сенокоса с косой кинулся на какого-то казаха, когда тот неодобрительно отозвался о его земляках. Свидетельствовали, что мог бы и зарубить, если бы обидчик не оказался проворнее в беге. Говорили также, что, покидая родину, ему каким-то образом удалось прихватить кое-что сверх установленной нормы. У старика Юнуса росли три сына. Как в той сказке, «все трое на подбор»: красавцы, одним словом. Старик сватал Зайнап за старшего сына Ахмеда.
– Как поживаешь? – справлялся старик каждый раз, навещая Зайнап.
– Слава Аллаху, хорошо, – отвечала та, заведомо зная, с чем старик пожаловал и о чем сейчас пойдет дальнейший разговор.
– Если что, можешь смело обращаться ко мне. Все, что в наших силах…–
Юнус действительно оказывал многим всевозможную поддержку: кому – куском хлеба, кому – рублем.
– Буду иметь в виду. Знаю, что не откажешь. Заранее благодарю…

Такие разговоры продолжались обычно на слуху Ибрагима. Но когда тот погружался в свои детские забавы и, казалось бы, ничего не должен слышать, старик возвращался к цели своего визита. Начинал издалека:
– Известное дело, Зайнап, что очаг без женских рук никогда не бывает уютным. Ты знаешь, эта, что передо мной (так чеченцы обычно крестят благоверную, чтобы не называть по имени), давно сломлена недугом (старая Кульсум действительно уже многие годы была неподвижно прикована к постели). Предки наши не зря говорили, что дом без миски с мукой и гостя – всего лишь пустое дупло. Миска с мукой в моем доме найдется, а вот подобающим образом принять гостя… Я мог бы такой снохе быть надежной опорой и защитой…
Зайнап терпеливо выслушивала старика, старалась не обидеть.
На самом деле семья Юнуса считалась весьма благопристойной. Люди положительно отзывались и о его сыновьях. Одна только искренняя забота о больной матери вызывала к ним уважение сельчан. Любая девушка сочла бы за честь выйти замуж за старшего сына Юнуса Ахмеда. Но Зайнап твердо решила для себя, что не оставит племянника, сделает все, чтобы заменить ему отца и мать.
– Он не будет чувствовать себя сиротой! По крайней мере, пока я жива, – заверяла она соседей. Тем же, как можно мягко, отвечала и старику:
– Прошу простить меня, Ваши. Я бы сочла за честь стать членом вашей семьи. Но я обязана исполнить завещание брата, представшего перед Всевышним.

Конечно, Зайнап знала, что завещание ее покойного брата относилось не к ней, а к Товсари. Как-то раз случайно она услышала, как брат завещал жене после своей смерти не покидать сына. Теперь Зайнап, заменившая Ибрагиму отца и мать, твердо решила исполнить завещание брата.
Хотя аргумент Зайнап был более чем убедителен (завещание покойного для чеченцев свято), старик находил все новые аргументы против доводов Зайнап.
– Речь не о том, чтобы ты бросила мальчика, – настаивал он. – Мы вместе будем заботиться о нем…
Но и сам Юнус отлично понимал, что из этого может получиться: людская молва никогда не пощадит мальчика, на всю жизнь за ним останется оскорбительное черное пятно изгоя без роду и без племени. Этого Зайнап не могла допустить. По сравнению с таким унижением и детский дом можно бы считать выгодным вариантом. Там все равны.
Хотя Ибрагим и не мог дать полный отчет поступкам старших, но нутром начинал понимать свое место в судьбе близкого ему человека, смутно чувствовать за собой какую-то необъяснимую вину. За такими, еще не осознанными до конца раздумьями, само собой пришло решение обрести самостоятельность взрослого человека.

7

Устроиться на работу не составляло никакого труда. Наряду со взрослыми широко был затребован и труд детский. Не нужно было заполнять никаких анкет, стучаться в кабинеты, писать заявления. Одного проживания в колхозе было достаточно. Не желающих трудиться решением правления просто-напросто изгоняли из колхоза. Специальностью не интересовались. Специальность была одна и главная – колхозник. Ну а руководство над этой «артелью» осуществлял бригадир. Как и на войне, его приказ подлежал беспрекословному исполнению.
Одни только дети были свободны в выборе: работать или не работать. Однако и здесь в первые же дни летних каникул бригадир объезжал все дворы, прося детей помочь колхозу.
В основном дети служили погонщиками волов и лошадей на различных сельскохозяйственных работах. И, конечно же, мальчишки больше тяготели к лошадям и всячески избегали волов. Первые постоянно издевались над теми, кому не повезло.
– Закручивайте хвосты своим волам! – дразнили они неудачников и, отправляясь в поле или на обратном пути, на зависть погонщикам волов, устраивали настоящие скачки, хотя колхозное руководство не одобряло подобные действия – скот оберегали больше, чем людей.

Ибрагим только что закончил два класса, когда Степан Иванович (так звали бригадира) прикрепил его в помощники своему сыну – подростку Сергею – и отправил на культивацию лука. Работа эта хоть и пыльная, но не такая уж физически трудная. Поскольку междурядья этой культуры узкие, то и культиваторы здесь применялись узкие и легкие, не требующие больших усилий и для человека, и для впряженной лошади. Другое дело культуры, требующие широкие междурядья, там и культиваторы применялись широкие и громоздкие.
К такому агрегату приставлялось два человека: один держался за культиватор и считался старшим по рангу, второй погонщик, который обязан был подчиняться первому. Трудодни также больше начислялись первому, поскольку за качество и количество работы тоже спрашивали с него. Бывало, что некоторые «старшие» злоупотребляли своей «привилегией» и в свободное от работы время, скажем, во время обеденного перерыва сами устраивались где-то в холодке и бесцеремонным образом эксплуатировали детский труд, заставляя их выпасать, поить, впрягать, распрягать лошадей или волов. Поэтому, само собой, каждый из мальчишек желал для себя это, хотя и мелкое, «руководство». Во-первых, это означало, что ты человек уже взрослый, самостоятельный, свободен распоряжаться собой и другими, рабочим распорядком, наконец, зарабатывал трудодней больше, как «лицо ответственное». Совсем расстроились дела мальчишек-погонщиков после того, как руководство отдало распоряжение гонять лошадей пешим ходом, водя за узду. А шагать целый день по полю взад-вперед, ох, как было нелегко.

Когда Ибрагим первый раз поступил на работу, этот порядок уже существовал. Садиться на лошадей разрешалось только для прибытия на место работы и на обратном пути. Вот тут-то, вырвавшись из поля зрения взрослых, мальчишки отводили души сполна.
О лошадях написано много удивительнейших историй. Но Соломон…
Это была низкорослая лошадка монгольской породы, всегда упитанная и потому никогда не терявшая своей привлекательности. О ней можно было рассказывать до бесконечности. Она только не умела говорить на человеческом языке. Во всем остальном… Стоило развязаться хомуту на ходу или шлея перекосится, она останавливалась, поворачивала голову в сторону хозяина и вопросительно смотрела на него своими умными влажными глазами. Это животное не раз спасало мальчика от беды, за исключением одного случая. Об этом – чуть позже.
Уже несколько дней втайне от Зайнап Ибрагим ходил на работу.
– Чем сегодня занимался? – спрашивала она племянника вечерами, возвращаясь с работы.
– Купался на речке с ребятами, – докладывал он, что могло быть вполне естественно.
Зимы в Средней Азии бывали лютыми, а летние дни жаркими, поэтому дети целыми днями пропадали на речках. Купание было их любимым занятием. Но, как бы Ибрагим ни изворачивался, работая вместе с Зайнап не только в одном колхозе, но и в одной бригаде, сохранить эту тайну надолго ему вряд ли удалось бы. Она открылась через неделю и при обстоятельствах, связанных с Соломоном.

8

Уже неделю Ибрагим продолжал втайне от Зайнап исправно ходить на работу. И делал он это с превеликим удовольствием, считая себя уже взрослым и самостоятельным человеком. Зайнап уходила, и, как только она исчезала за порогом, Ибрагим соскакивал с постели, хватал в руки свой утренний паек со скамейки в углу, который заменял им и стол одновременно, и бежал стрелой на работу, и успевая как раз к тому времени, когда конюхи выводили из конюшен накормленных за ночь лошадей.
Был один из июньских дней. Ничто с утра не предвещало перемены погоды. Солнце уже взошло и светило ярко и обжигающе, но слабый утренний ветерок приятно щекотал нервы, хотя по всем признакам к полудню природа готовилась накалиться. Соломон, ведомый под узду, спокойно перебирал копытами, лишь изредка вскидывая головой вверх, вниз – в жару лошади, таким образом, отгоняют назойливых мух и оводов.
Черная тучка на сине-голубом небе появилась внезапно. Вначале маленькая, с шапку на голове, едва приметная, она начала быстро разрастаться, покрывая все небо черным одеялом. За нею, как за огромной ширмой, исчез и диск солнца.
– Поторапливай, – предложил Сережа, – пристально поглядывая на надвигающееся черное облако, – может, успеем добить клин.

Не успели, словно из опрокинутого огромного чана, полилась вода. Пришлось прямо в загоне распрягать лошадь.
– Давай быстрее, – торопил Сережа,– расстегивая постромку.
Ибрагим явно не скрывал радости оттого, что сейчас они поскачут во весь галоп, а там денек-другой, пока с полей не сойдет сырость, можно будет и передохнуть, побегать с ровесниками по теплым лужам летнего дождя, высоко подобрав штанины.
…Соломон несся во весь опор при отпущенных поводьях, неся на своей круглой спине двух седоков. Косой дождь больно хлестал по лицу, не давая приоткрыть глаза. Уже далеко, позади, остались женщины, спешащие с поля, прикрыв головы, чем попало, звонко шлепая босыми ногами по лужам и сверкая голыми пятками из-под задраянных за пояса подолов. Впереди должен быть большой лог, где обычно ребятня зимой устраивает катки на лыжах и санях. С одной стороны он пологий, с другой – круча. Там, на спуске, надо будет попридержать бег лошади, иначе легко можно соскользнуть с неоседланной лошади прямо под копыта, а то и сама лошадь может не удержаться на ногах.
В ту же секунду, залепив крупными комьями из-под копыт скачущую лошадь и седоков, пронесся вперед рослый гнедой конь, приобретенный недавно колхозом из воинской части. Двое казахов, припавших к его крупу, с гиканьем испарились на противоположной стороне глубокой лощины. Это был вызов.

Когда сзади раздалось два щелчка от плетки, которой Сережа стеганул по бокам Соломона, Ибрагим понял, что уже не до поводьев. Тот, кто имеет дело с лошадьми, не может не знать, насколько сильно у этих животных развито чувство состязательности. Самая невзрачная лошаденка в скачках готова из кожи вырваться.
Впереди крутой, скользкий и опасный для неподкованной лошади спуск.
«Сейчас, вот на этом месте лошадь может поскользнуться…» В мгновение произошло то, что только что представил себе мальчик: Соломон на всем скаку рухнул на бок, подмяв под себя Ибрагима, который обеими руками держался за шлею. Сережу через голову выбросило вперед на четверню, но он быстро поднялся и теперь с блуждающей улыбкой на лице озирался по сторонам в растерянности. Он еще не понял по-настоящему, что произошло – мальчишки нередко падали с лошадей, но все обходилось. Пожалуй, только бедный Соломон по-настоящему оценил обстановку. В какие-то доли секунды он уже стоял на ногах, виновато склонив голову над Ибрагимом, который оставался лежать на земле в грязи и сырости. Ему лошадь отдавила ногу.

До конца своих дней Ибрагим будет вспоминать эту картину.
Пока Сережа в растерянности хватался то за узду лошади, то за плечи Ибрагима, чтобы поднять, подоспели женщины, которых они чуть раньше обогнали. С их помощью Ибрагима усадили верхом на лошадь. К счастью, Зайнап с ними не оказалась – она работала в другом звене. Через некоторое время на полевом стане подоспевшие туда женщины сообщат ей о случившемся.
– Твой мальчик упал с лошади… Ничего не случилось…
Не замечая проливной дождь, Зайнап бросилась домой.

9

– Он у Дуды, – встретили ее дети, постоянно устраивающие свои игры на небольшом холмике перед их домом.
Дуда приходился двоюродным братом Товсари. В его семье росли двое сыновей и дочь. Младший сын Ваха Ибрагиму приходился почти ровесником. Если помните, в первый раз Зайнап вместе отвела их в школу.
Сегодня Ибрагим пришел к Вахе не для забавы, а чтобы переждать какое-то время. Он стыдился показаться на глаза Зайнап. Но более всего боялся, что она больше не пустит его на работу.
– Ну, рассказывай, что случилось, – спросила она прямо с порога.
– Ничего, – еле выдавил Ибрагим и, что было сил, напрягся, выправляясь на нарах, где только что полулежал, уперев руки за спиной.
– Ну, коль так, пошли домой, – тетя пристально вглядывалась в его заметно побледневшее лицо, которое явно выдавало боль.
– Что бы ни говорил, ушибся-то не на шутку, – подвела она итог, когда они добрались до дома, принимаясь кипятить воду, чтобы и скупать его и отстирать заодно грязную одежку.
В то лето Ибрагим долго ходил с больной ногой, обвязав ее кошмой из черной овечьей шерсти. В старину всякие вывихи лечили подобным способом.

На очередных каникулах Ибрагим вновь взял Соломона под узду. Оттуда и начался его долгий трудовой путь. Зайнап ничего не осталось, как смириться. Но часто напоминала:
– Смотри, будь осторожен с лошадьми.
Старательного Ибрагима вскоре Степан Иванович стал ставить «главным».
Когда кто-то спрашивал:
– А кто из нас будет погонщиком?
– Ты,– указывал бригадир на напарника, и это возвышало Ибрагима в собственных глазах. Он чувствовал себя совсем взрослым. Вскоре он настолько осмелел и уверовал в свои силы, что сам стал выбирать себе работу по вкусу, зная, что бригадир ему не откажет. Ему действительно доверяли такие участки, которые даже взрослым поручались избирательно. Но главное – лошадь себе он выбирал сам. И, конечно же, Соломона, который после того случая тщательно оберегал мальчика, а он, в свою очередь, холил и берег своего преданного четвероного друга.

Работа на конных граблях считалась довольно опасной. Старшие помнят, что это такое. Это – примитивный механический агрегат с большими колесами и с заостренными на концах стальными крюками, подгребающими сено. Когда под ними набиралось достаточно сена или соломы, приходилось ногой нажимать, скорее, ударять ногой по рычажку, находящемуся внизу. А поскольку маленькому человечку до него приходилось тянуться, при этом держась одной рукой за жесткое металлическое сиденье, нога нередко соскакивала с этого злополучного рычага, и седок оказывался под ногами лошади на расстоянии вытянутой руки от стальных острых крюков. Стоило в такой момент лошади сделать пару шагов, и они неминуемо вонзились бы в бок. Вдобавок сено в основном косили в буераках, на склонах и косогорах, что и без того вынуждало постоянно балансировать на почти плоском сиденье, чтоб не свалиться.
Ибрагиму не раз приходилось проделывать такие трюки. Но не было случая, чтобы Соломон сделал бы лишний шаг. Вскоре Ибрагим настолько приручил эту лошадку, что бросал поводья, предоставляя ее самой себе, но она неотступно следовала за ним, скребя своими влажными губами по его голове, спине, плечам. Старших очень развлекала такая картина.
– Вы посмотрите на них. Ну, диво! – восторгались они.
Это была самая счастливая пора в жизни Ибрагима.

10

Пара мешков муки, красный ковер (бывшее приданое Товсари), кое-что из постельных принадлежностей, – собственно, это все, с чем Зайнап и Ибрагим вернулись на родину. Люди, тринадцать долгих лет мечтавшие о родине, спешно за бесценок покинули свои жилища, весь накопленный скарб и хлынули на родину предков, кто как мог. И здесь Зайнап и Ибрагиму неожиданно повезло: в числе ветеранов Отечественной войны, которым первыми выдали разрешение на возвращение, оказался их дальний родственник. Он-то и взял двух сирот на свое попечительство.
В Чечне в те годы были те же самые колхозы со своими довольно богатыми материальными возможностями, но, когда начался процесс миграции, бывшие колхозники, уезжая, разорили эти хозяйства до ниток. Вскоре колхозы реорганизовали в совхозы. Ставить на ноги созданные на голом месте хозяйства пришлось вновь прибывшим.
Но не это было главным. Главным было то, что люди, оставившие в местах изгнания все, что успели накопить за тринадцать лет, в том числе и свои жилища, на новом месте оказались без крыши над головой.

День возвращения Зайнап и Ибрагима выдался пасмурным, дождливым. Возвращенцев разместили на окраине села, в сарае, где свободно гулял ветер, а холод пронизывал до мозга и костей. На второй день Муслим повесил на грудь все свои регалии и ушел в правление колхоза, а вечером несколько семей переселили в четырехкомнатный белый дом с большой зеленой лужайкой во дворе. Здесь, как выяснилось, помещалась колхозная пасека. В каждой комнате разместились по две-три семьи, отгородившись друг от друга занавесками. Все-таки это было лучше, чем на «семи ветрах».
Разумеется, депортированные на родине имели свои собственные дома. Но они были заняты новыми хозяевами. Их надо было выкупать. У многих такой возможности не было. С этой проблемой столкнулась и Зайнап. Те средства, что она получила за азиатскую лачугу, далеко не окупали стоимость дома, отстроенного Усманом и Товсари по тогдашней моде: из трех комнат с большой, открытой верандой. Вскоре пришлось освобождать казеный дом. Зайнап и Ибрагиму ничего не осталось, как со своим скудным скарбом поселиться рядом с бывшим родительским домом под большим абрикосовым деревом. Но и тут они оказались чужими и непрошенными.

– Убирайтесь отсюда! Добром прошу! – вопил рыжебородый мужик, выскочивший из подворотни, волчком извиваясь вокруг дерева.
Выросший в среде русских и казахских мальчишек и в хорошей русской школе (были школы, где преподавание велось на казахском языке), Ибрагим хорошо знал «великий и могучий». И потому он поспешил предупредить тетю:
– Не говори ни слова. Я сам с ним разберусь.
Он отлично понимал, чего больше всего желал бы этот мужик в данную минуту – конечно же, ответного скандала.
– Мы пока что находимся на проезжей дороге. И намерены расположиться здесь. Идти нам больше некуда, – как можно более мягко и, не роняя улыбки с лица, проговорил Ибрагим.
Бородатый мужик, видимо, понял, что его усилия напрасны и рванул куда-то по пыльной улице. Ибрагим догадывался, что он побежал в милицию с жалобой. Но был спокоен. Крыть мужику было нечем.
Объявился только к вечеру. Как и предполагал Ибрагим, было похоже, что жалобу его так и не приняли ввиду несостоятельности.
Но жить на улице тоже невозможно. Жару еще можно стерпеть, а вот ненастье… Кто знает, сколько времени пришлось бы провести сиротам под деревом, если бы не сосед-аварец. На вторые сутки он пригласил бездомных к себе, выделил одну комнату, а сам со старушкой переместился в другую. Как потом оказалось, эти старики еще до выселения общались с чеченцами и хорошо знали чеченский язык.

– Это не наш дом, дождемся хозяина и уедем в родные места, – часто выговаривал старик своим поселенцам. А потом указывал на большое зеркало в углу, старинную ручную швейную машинку на столе. – Эти вещи тоже остались от прежних хозяев…
В том году, перед самым возвращением на родину, Ибрагим закончил восемь классов и должен был учиться дальше. Этого хотела и Зайнап. Однако подросток твердо решил устроиться на работу на новом месте. Но так, чтобы и Зайнап была довольна, и замысел свой осуществить: Ибрагим поступил в вечернюю школу рабочей молодежи. Здоровье Зайнап к тому времени окончательно было подорвано непосильным трудом. Она сама часто говорила:
– Это колхоз отнял у меня здоровье.
Ибрагим твердо решил: в колхоз пойдет он. Она останется дома.
На первой же неделе он пошел в правление колхоза, из-за притока большого количества людей временно переместившегося в сельский клуб. За длинными столами в центре зала здесь разместилось несколько человек: мужчины, женщины. В основном, члены правления колхоза. Все подходившие к столу были чеченцы. После несложных процедур первого знакомства у посетителя спрашивали профессию. Многие чеченцы-возвращенцы были шоферами. Спецпереселенцы иных возможностей для карьерного роста в изгнании не имели. Лишь единицы из числа тех, кто прежде на родине занимал высокие посты или прошел через всю войну, оказывались во главе бригады или звена. Но – не выше того.
– Завтра приходи в гараж, – говорили шоферам. Механизаторов направляли в тракторные бригады. А тех, кто не имел никакой специальности, отсылали в полеводческие.

В категорию последних причислили и Ибрагима.
– А ты разве в школу не ходишь? – спросил у него мужчина с полным круглым лицом, по всей видимости, главный в этой комиссии. Позже выяснилось, что это был председатель колхоза.
– До сих пор ходил, – замялся Ибрагим.
– А что теперь случилось? – не унимался председатель, сочувственно разглядывая подростка.
– Мне надо кормить мать.
Ответ подростка несколько смутил руководителя. Он вопросительно поднял на него глаза.
– Хорошо. Выходи на работу в любой удобный день, – сказал он.
Днем – работа, ночью – учеба. Ночью – учеба, днем – работа. Тому, кто не прошел через это, трудно себе представить, что это и есть настоящее испытание на прочность. Ибрагим успевал и в школе, и на работе. Усталости он просто не знал. Только одна Зайнап понимала, что это пока и ненадолго. Поэтому она очень хотела, чтобы он продолжал учебу.
Мечта ее исполнилась: Ибрагим успешно окончил школу, а затем и институт. Зайнап не могла нарадоваться успехами племянника. Но век человеческий короток. Она легко и со спокойной совестью покинула этот бренный мир.

11

В последние дни Зайнап переживала за Ибрагима и все чаще напоминала о том, что он может остаться один на один с этим огромным миром. Она все чаще стала напоминать об этом и самому Ибрагиму, и тем, кто приходил в последние дни навещать ее.
– Я-то свое отжила, Ибрагима жалко. Не на кого будет ему, одинокому, опереться после меня. Говорила – женись. И слушать не хочет. Что делать – ума не приложу. Хоть ты попробуй, – наставляла она его ровесников или родственников, а то и просто соседей, заглядывающих к ним, чтобы справиться о ее здоровье. Но Ибрагим тянул с женитьбой не потому, что девушек было мало, да и редко какая могла бы ему отказать. Наоборот, ему постоянно предлагали то одну, то другую. Но видел другие, несложившиеся пары и боялся, что чужая внесет разлад в спокойную, размеренную жизнь их маленькой семьи, и потому все откладывал этот вопрос «на потом».
Вторым человеком после Зайнап, кто проявлял хоть беспокойство о судьбе Ибрагима, был его давнишний друг Нурдин.

– Так, так… Ну-с, когда же мы приведем в твой дом молодую невесту? – при каждой встрече задавал один и тот же вопрос Нурдин.
– Когда подрасту, – туманно отвечал Ибрагим, а когда тот заходил слишком далеко, переводил разговор на другие рельсы. Так или иначе, Нурдин не мог добиться от него определенного и вразумительного ответа.
Сошлись Ибрагим и Рукият, когда все ближние и дальние родственники Ибрагима потеряли всякую надежду сыграть его свадьбу. Без особого шума, по-тихому, прошла эта церемония.
Рукият точно так же, как и Ибрагим, выросла в сиротской семье. И вдобавок, в многодетной. Как старшей из трех сестер и брата, на ее долю выпало тяжелое испытание и ранний труд. Когда в их горное село стали наведываться «гости» из райцентра, старая и немощная Миспа решительно наказала старшей дочери:
– Иди. Не вечно тебе пребывать в родовом гнездовье. Теперь у меня помощников хватает. Без тебя управимся…

12

Рукият оказалась очень хозяйственной, охотно бралась за любую работу, поспевая повсюду. Ибрагиму постоянно приходилось выговаривать ей вслух:
– Женщина5, это можно бы оставить и на будущее. Брось надрываться. После нас все равно наше добро попадет в неблагодарные руки.
Последние слова Рукият воспринимала как упрек в свой адрес и еще яростнее набрасывалась на работу. Дело в том, что природа не дала ей счастья стать матерью. Видимо, сказался непосильно тяжелый ранний труд. Она считала себя виноватой перед Ибрагимом, хотя тот ни разу не попрекнул ее. За это она была благодарна мужу и считала себя в неоплатном долгу перед ним. А еще и за то, что не поддался на разные там увещевания: расстаться советовали, иссякнет род, говорили.
Иногда Рукият сама пыталась завести с мужем разговор на эту тему.
– Тебя, – говорила она, – винить мне не в чем. Как ты пожелаешь, так и будет. Скажешь уходи – уйду. Скажешь остаться – останусь. Жениться на другой надумаешь – тоже стерплю.

– Не неси напраслину. Не терзай себя. Все во власти Создателя… – успокаивал он жену, хотя в одиночестве с тоскою думал о том же самом.
Так шло время: дни, годы. Через какое-то время поутихли разговоры. Но и на старости лет Рукият не находила себе покоя, все копошилась как пчелка, не давая натруженным рукам передышки.
– Жена, хотелось бы знать, на кого ты батрачишь? Нам обоим осталось-то совсем немного. Если мне суждено будет раньше тебя покинуть этот свет, считай, родичей всяких, претендующих на наследство, в нашем роду объявится предостаточно. Это мы с тобой живыми никому не нужны. Тебя изгонят, нитки с иголкой не дадут. Может, схоронить меня кое-как еще позволят…
– Посмотри, Дика к1ант6, на него, этот человек всячески мешает мне заниматься делами. Можно подумать, что я его первым отпущу на тот свет, – пыталась Рукият отшутиться в присутствии Нурдина.

…Сегодня уже не до шуток. Рукият хорошо это понимает. Она бесшумно передвигается по комнате, разговаривает мало и вполголоса, чтобы не мешать умирающему мужу. Даже стакан чая для Нурдина, который проводит последние дни и ночи у постели старого друга, она наливает молча, без спроса. Ибрагим только изредка, да и то чуть заметно приоткрывает глаза. Тогда Нурдин задает ему свой обычный вопрос, просто желая разбудить угасающую память друга.
– А помнишь?..
– Помню. Все помню, – последним аккордом натянуто и глухо откуда-то из небытия доносится еле уловимый голос больного.

1 Деца (чеч.) – тетя по отцовской линии.
2 Дада – дедушка.
3 Ваши – дядя.
4 Баба – бабушка. Здесь в значении старой женщины.
5 Женщина – так в чеченских семьях супруг кличет жену.
6 Дика к1ант (чеч.) – буквально: хороший парень. Сноха в чеч. семьях не называет родственников мужа и его друзей по именам.

Вайнах, №11, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх