Шаран Дашаев. Непокоренный. Очерк.

Совсем, казалось бы, в недалеком прошлом нас, ровесников, связанных обыкновенной мужской дружбой, было много «во всех деревнях и весях». Нынче же, как ни напрягай память, всего… четверо. Прежде и теперь самый старший из нас – это Вахид, что родом из Алдов, но по воле судьбы много лет назад обосновавшийся в Урус-Мартане и, как видно, навсегда. Несмотря на свой далеко уже не молодой возраст, благодаря неугомонному и непоседливому характеру, выглядит он моложе нас, да и пальму первенства и молодости во многих случаях мы оставляем за ним, по-своему обосновывая это еще и тем, что он единственный среди нас охотник. А охотник, как всем хорошо известно, должен находиться в постоянном азарте. Как бы то ни было, нас связывает давняя крепкая мужская дружба и этим все сказано.

Никто из нас, кроме Вахида, не знает точной даты своего рождения. В наши лихие времена она определялась весьма своеобразно: весна, лето, осень, зима, жатва, косовица… Наши биографии были перечеркнуты в один день, одним росчерком. Существовали и другие, более растяжимые даты – «до выселения» и «после выселения». Там, на чужбине, у нас и паспортов-то не было. Так и остались за нами на всю оставшуюся жизнь искаженные на чужой манер имена, фамилии, даты и проч. И на свет появились мы не в конкретные дни и месяцы, а по тем же самым временным измерениям: косовица, жатва, прополка. Словом, судьбы у нас совершенно одинаковы, как две капли воды. А коль так, будет достаточно поведать одну из них. И пусть это будет рассказ из уст старшего и о старшем из нас. Тем более что рассказчик он мастерский и события помнит в деталях.
– Хотите знать, откуда фамилия Бетербиевых? Моего деда звали Бетерби. В детстве мне рассказывали, что он поддался россказням о «райской жизни» и вместе с другими своими соплеменниками в середине восемнадцатого столетия подался в Турцию. Говорили, вам на родине все равно житья не будет. Начнут обдирать налогами (каждая семья тогда обязана была вносить в госбюджет по три рубля в виде налога – сумма по тогдашним меркам не малая), вам лучше перебраться к своим единоверцам…
Такова была официальная пропаганда, описанная Абузаром Айдамировым в романе «Длинные ночи». Скорее всего это был тысяча восемьсот шестьдесят седьмой год.

Потом рассказывали, что турецкие власти не очень-то приветливо отнеслись к братьям по вере. Брали мзду за кружку воды и даже за тень над головой. Таким образом, чеченцы на новом месте оказались брошенными, как говорится, из огня в полымя, без опоры и защиты и мечтали о возвращении на родину любыми путями, при любом удавшемся случае. Другой раз, бунтарский дух чеченцев доходил даже до абсурда: они зажаривали зерно, выдаваемое для сева, чтобы не дать ему прорасти. На чужбине и хлеб горек. Кто тайком, а кто «с боем» – но начался обратный поток переселенцев на родину. Многие из нынешних кистинцев, обосновавшихся в Ахметовском районе Грузии, – это потомки тех вайнахов, осевших там, на обратном пути.
Семидесятилетним стариком возвратился на родину Бетерби, похоронив на чужбине свою первую жену. Его, вдовца, родственники познакомили с восемнадцатилетней девушкой, Она приняла предложение и вышла за него замуж. В семье четы родилось семеро детей: шесть девочек и один мальчик – наш отец, Иса. После смерти Бетерби отца называли не сыном Бетерби, как принято у чеченцев, а Мотин сын. Моти – имя моей бабушки. В Алдах и ныне его так прозывают. Две моих тети, из шести, были замужем в родном поселке, одна в Алхан-Юрте, еще одна в Гойтах, а последняя в семнадцать лет умерла от тяжелой болезни. Как правило, отец всегда клялся именем безвременно скончавшейся дочери. Других клятв он и не знал. Эти тети мне подарили тридцать четыре двоюродных брата и сестренки.

Поскольку мой отец приходился им единственным братом, сестры просто боготворили его. На моей памяти не было случая, чтобы хоть однажды кто-то из них ослушалась брата.
Следует упомянуть и о моем дяде по линии матери – Халиде. В тридцатых годах прошлого столетия он был сослан в Сибирь и там расстрелян. И тут начинается то, чем наши предки всегда гордились и чтили свято.
Вместе с моим дядей в ссылке оказался, по всем предположениям, родной дядя известного и ныне покойного певца Эдуарда Хиля. Звали его Алексей. После окончания срока ссылки местом его дальнейшего проживания власти определили Кавказ. Это обстоятельство его крайне огорчало, поскольку здесь у него не было ни родных, ни знакомых. Халид дал ему адрес своей сестры.
У нас он объявился в декабре тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Почему я, в отличие от сверстников, помню относительно точную дату своего рождения? Старшие говорили, что к моменту появления в нашем доме Алексея Хиля мне исполнился ровно месяц. По всем предположениям, заявил я о себе на этом свете в первых – седьмых числах ноября того же года.
Это об Алексее сказано: мастер на все руки. У нас во дворе он вырыл огромный котлован вместимостью до пятисот повозок льда. Я помню, когда всем скопом рыли эту яму. Реки наши тогда были полноводными, зимы холодными, а летние дни жаркими. Снег, выпавший в ноябре, держался до конца апреля. Словом, зима продолжалась около шести месяцев, столько же держалась и теплая погода. По реке Сунжа ходил паром, перевозивший людей с одного берега на другой. Зимой река покрывалась толстым слоем льда. Этот лед, запасенный в той траншее, Алексей использовал для приготовления мороженого. Процесс этот продолжался до октября месяца.
Готовую продукцию он реализовывал через наемных людей в Грозном, Урус-Мартане, Гойтах, Алхазурове… Такое сладкое мороженое я никогда не пробовал ни до, ни после.

Запомнились мне также огромные деревянные бочки, куда Алексей клал лед, насыпал соль, заливал какой-то сироп и нас, детей, часами заставлял вращать барабан пока не получалось густое месиво. От такой работы мы нисколько не уставали, а наоборот испытывали необъяснимое наслаждение от непривычного дела, которое, безусловно, вознаграждалось нашим «работодателем».
Помимо того наш постоялец изготовлял газированный напиток «Ситро». От него из носу, прямо скажем, искры сыпались.
Природа наделила Алексея и многими другими талантами. Из обыкновенных стеблей ячменной соломы он мастерил изящные рамки для фотографий и даже мог «сотворить» Кремль в его натуральном и естественном виде.
…Потом пришли солдаты. Их по нескольку человек расселили в каждом доме. Сказали: «На отдых». К нам подселили четырех человек во главе со старшим лейтенантом, армянином по национальности. Мы даже песенку про него пели: «Ой, Джан-Ереван». Наша мать, со свойственной ей гостеприимностью, всячески обхаживала военных: готовила из лучшего, что было в доме. Поддерживала для них тепло и уют.
Алексей окрестил меня почему-то Жоркой. Наверное, я ему напоминал кого-то из его прошлой жизни, а может, ему просто нравилось это имя. В Алдах и поныне меня так называют. Он же меня научил русскому языку. От него и солдаты переняли это имя.

– Жорка, мы пока находимся на отдыхе. Пойдешь с нами на фронт? – часто спрашивали они.
Накануне того рокового дня к нам подселили других: угрюмых, суровых. Двадцать второго февраля у нас закончились дрова. Жили мы по тем временам не плохо: имели двух буйволиц, пять или шесть коров, несколько голов молодняка, телегу с упряжкой. Вместе со старшим братом Вахой (ему тогда было около двадцати лет) мы поехали в Чернореченский лес за дровами. Когда возвратились домой, солдаты спросили у Вахи, почему он не пошел на праздничные торжества. Ваха остался дома, а я побежал в школу, которая помещалась в добротном доме, раскулаченного и сосланного в Сибирь некоего Джамалдина. Почему-то наша школа называлась Красной. Почему, понятия не имею. Торжества шли там. Заправляли ими наш сельский глава и русский генерал. Когда я подходил к школе, солдаты подтягивали по периметру площади пулеметы, охватывая ее в кольцо. Как сегодня помню верхового, который примчался на взмыленном черном коне. Посыльный передал генералу бумажный пакет. Генерал тут же раскрыл его и огласил:
– Завтра на рассвете вы будете высланы. У кого есть оружие, требую сдать! За сопротивление – расстрел на месте!
Всех, кому было за восемнадцать, задержали. Меня же ввиду маленького роста и несовершеннолетия отпустили домой… Нас подняли перед рассветом. Разрешили упаковать до двухсот килограммов груза: продукты или вещи – на выбор. Сверх того, что нам удалось прихватить, сбросили с вагона. Эта участь постигла и нашу семейную ручную швейную машинку.
В доме у нас стоял большой деревянный сундук, выписанный Алексеем из Москвы. Он был настолько большой, что когда его заносили, пришлось выставить дверь. Когда его открывали, четырежды раздавался громкий музыкальный звонок, который был слышен даже с улицы. Весь оставшийся скарб мы упаковали в этот сундук, а ключи передали Алексею. Перед самой отправкой эшелона Алексей принес два больших шерстяных ковра, приобретенных нами у украинских беженцев в обмен на продукты. А мне подарил бурки из чесаной шерсти.

– Бери, Жорик, в дороге сгодятся, – сказал он.
Там, на чужбине, эти два ковра как раз и спасли нас от неминуемого страшного голода.
Мне тогда было шестнадцать лет. Когда эшелон останавливался, я брал ведро и шел за водой. В нашем вагоне ехала красивая девушка. Звали ее Петимат. Она была родом из Катыр-Юрта, а в день высылки оказалась в Алдах, в гостях у родственников. Она скончалась прямо в вагоне от длительного воздержания. Мой брат Ваха до конца пути скрывал ее под нарами вагона и похоронил в Чилике – небольшом казахском городке. Мертвецов солдаты на ходу выбрасывали с вагонов и потому спецпереселенцы заворачивали их в тряпье и на каждой станции прятали под нарами.
Через восемнадцать суток пути мы прибыли в Алма-Ату, столицу Казахстана. Там, к эшелону подогнали сани, грузовые машины. Мы выбрали грузовик, чтобы не мерзнуть на санных упряжках. Но глубоко просчитались: оказалось, что грузовики предназначались для дальних перевозок. Так и получилось: те, что устроились на санях, остались по близости, нас же увезли за сто двадцать километров, в местечко Каратурук Чиликского района. Это были голодные места, где люди питались всем, что попадало под руку, даже шкурками со свалок неизвестного происхождения. Через три месяца мы перебрались в Чилик. Кроме матери все мы почти разом переболели тифом. До выселения за спиной у меня уже было восемь классов образования. По прибытии в Чилик я устроился на работу в колхоз имени Ворошилова. Бригаду, в которую я попал, возглавлял некий Лазутин, инвалид Отечественной войны. В колхозе нас было всего двое мужчин – он да я. Все остальные – женщины. Приходилось по-всякому: чистить арыки, погонять быков и лошадей. Моим первым трудовым подарком был костюм. Мне его преподнесли за усердие в пахоте на быках.

В тысяча девятьсот сорок седьмом году я поступил в седьмой класс вечерней школы. В пятьдесят втором окончил десять классов и стал работать учетчиком табаководческой бригады. Там заработал два центнера сахара. В итоге подсобрал немного денег и выехал в Алма-Ату для поступления в кооперативный техникум. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году после окончания техникума меня направили на работу в межрайонную торговую базу, располагавшуюся на железнодорожной станции Чу. Два года провели мы с супругой на квартире у одной татарской семьи, не имея за душой ничего, кроме заброшенной кем-то железной койки.
В пятьдесят седьмом, несмотря на уговоры директора базы остаться, я взял расчет, необходимые бумаги и выехал на родину.
Был ноябрь месяц, когда я явился в «Респотребсоюзе». Начальником кадров был тогда некий Пальчик. Совсем не дружелюбно встретил меня этот чиновник от торговли. Не пригласив даже присесть, он холодно и более чем откровенно в упор заявил: – Еще неизвестно, что станет с вашей республикой.
Это означало одно: катись-ка ты, братец, туда, откуда пришел. Но я решил не отступать. Пришел к нему во второй раз. В третий…
– Нет для тебя работы! И не будет! – твердил он раз за разом.
– Должна быть! – не отступал я.
Как-то он, доведенный до крайности моим упорством и настырностью, вскочил со своего места и гневно спросил:
– Может, ты метишь на мое место?
– Почему бы нет? – отпарировал я, чинно устроившись в его кресло.
Наконец он не выдержал и устало изрек:
– Что с тобой поделаешь? А что если тебе податься в Ножай-Юрт…

– Подумаю…
В Ножай-Юртовском райпо тогда председательствовал пожилой чеченец, недавно возвратившийся на родину. Он искренне обрадовался моему появлению.
– Я не большой специалист в этой работе, – сказал он, – мы с тобой поступим так: ты займешь мое место, а я буду у тебя в заместителях.
– Нет! – запротестовал я, – так дело не пойдет! И возвратился обратно. Тогда меня направили в Шатойский район. Случилось то же самое.
В «Респотребсоюз» я приходил почти каждый день. Наконец мне предложили Урус-Мартановский район. Посоветовался с супругой. Поскольку она была родом оттуда, долго уговаривать не пришлось. Легко пришли к согласию.
Моя карьера на родине началась с инструктора по организационной работе Урус-Мартановского райпо. Затем работал директором «Гастронома», экономистом по ценам, заместителем председателя по кадрам…

Сегодня Вахиду Исаевичу Бетербиеву уже перевалило за восьмой десяток. Но «Ветеран труда», «Отличник советской кооперации» и просто надежный друг и товарищ не сидит, сложа руки.
Годы уходят стремительно и безвозвратно. А вместе с ними – целые поколения. И каждый оставляет свой след на этой грешной земле – яркий или буднично серый. Именно этим – следом, оставленным на земле, – измеряется достоинство человека, его правом гордиться или жалеть. У нашего современника, Вахида Бетербиева, не покоренным ни временем, ни возрастом, есть все основания считать себя достойным сыном достойного поколения.

Вайнах, №2, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх