Шамсуддин Макалов. Возвращение.

Рассказ

(Из цикла «Записки врача»)

Жизнь не добра и не зла,
сама по себе она нейтральна.
Она такая, какой мы его создаем.

День да ночь – сутки прочь! Так пролетело восемь лет. После того, как мне с помощью Тасу и Али удалось бежать из психиатрички, мы с Зухрой обосновались в Новосибирске. Это был город-миллионер, возникший в ХХ веке в полном смысле слова «на пустом месте» (стал городом в 1903 г.) Стал быстро развиваться после строительства Транссибирской магистрали. Сегодня на карте науки он выделяется особо, здесь находятся отделения трех академий.
Я с помощью своего институтского друга Левки Стахова устроился в отделение Академии медицинских наук младшим научным сотрудником. Мой друг был умный, добросердечный человек с великолепными задатками ученого. Я ему часто ассистировал, и мы совместно делали операции на собаках.
Жизнь у меня на новом месте стабилизировалась. Я ушел с головой в работу. Записался в библиотеку и раз в месяц приволакивал оттуда горы книг– читатель я был аккуратный, и мне разрешали брать по десять-пятнадцать зараз. В основном, медицинских.
Я был против тех, кто пасует перед жизненными трудностями, проявляет слабоволие, теряет самоуважение. Был не только врачом, но немножко и поэтом. И всякого рода явления природы, как то прорывающаяся сквозь тучи луна, шуршащие под ногами листья, всплеск рыбы в реке, шепчущаяся у подъезда парочка – все это располагало меня к возвышенному.

Через три года защитил кандидатскую диссертацию и стал старшим научным сотрудником, бывал в командировках в городах Сибири. Я иногда брал с собой и Зухру. В начале мы с ней жили в семейном общежитии, затем нам дали однокомнатную квартиру в новом микрорайоне, недалеко от реки Обь. Оттуда урывками долетали до нас пароходные гудки. Иногда с соседями устраивали вечерние чаепития.
А Зухра к этому времени окончила медицинский институт, работала врачом в детской поликлинике. Высокая, стройная, с двумя тяжелыми косами, перекинутыми на грудь – она была в поликлинике первой во всем. И считала своей главной задачей обеспечивать здоровье детей. Времени не хватало. Часто писали друг другу гастрономические послания типа «Каша на плите, суп в холодильнике». Женившись на Зухре, я стал верить в народную пословицу: «Аллах соединяет равных». У нас родилась чудесная дочка, которую мы назвали Зезаг. Хотя мы с Зухрой мечтали о Кавказе, тосковали по нему и всею душой стремились в родные края, – жить нам пока приходилось в Сибири.
Сначала мы регулярно переписывались с Али. Он писал нам, сообщая все сельские новости. Если бы вы знали, с каким нетерпением ждали мы ответа! Зухра даже считала дни до того времени, когда, по нашим предположениям, должен был прийти ответ. Постепенно мы так привыкли к этим письмам, что уже не представляли своей жизни без них. В одном письме – а это было спустя год после нашего переезда – Али написал о кончине отца Зухры , Хас-Булата.

Я это письмо не показал Зухре, из желания сначала подготовить ее к тяжелой утрате. Но она каким-то образом наткнулась на это письмо и, обидевшись, не разговаривала со мной целую неделю. Она плакала, ничком упав на постель.
Не доверяя почте, о Тасу Али писал только три слова: «Наш дядя жив». И вдруг связь прекратилась. Мы были в недоумении. И начали скучать. Я, как всегда, ходил на главпочту, но писем не было. Так прошло пять лет. И вот, спустя годы, Али вновь подал о себе весточку – мы получили от него письмо. Это была большая радость. Я сразу узнал его торопливый почерк с почти лежащими на тетрадной линейке буквами. Из письма я узнал, что Али отсидел в Науре четыре года за связь с Тасу. А в конце письма он сообщил печальную весть: «Наш дядя скончался. Ты мужчина, крепись», – писал он. Воспоминание о Тасу сжало тоской мое сердце. На сердце была тяжесть, будто к нему подвесили гирю и оно не может биться так хорошо и звонко, как раньше. В голове был жар и шум. Зухра, видя мое состояние, молча взяла мои руки и крепко сжала их.
Но время шло. Оно не считалось с нашими печалями и радостями.
Вот, наконец, подул свежий ветер перемен, связанный с горбачевским периодом. И мы с Зухрой осмелились поехать на побывку на Кавказ. Обо всем было переговорено в наших переписках. Посоветовали мне и сослуживцы: «Не бойся, джигит, езжай. Скоро развалится коммунистическая система».

И вот мы в Грозном. Стояло лето. Домой мы ехали в приподнятом настроении. Нас ждали родные горы. Как мы и договорились, Али нас встретил на вокзале. Когда он увидел нас, улыбка медленно распространилась по его лицу, глаза заблестели добродушной радостью. А зубы сверкнули ровной белой полосой. Мы по-братски обнялись.
– Сколько лет, сколько зим! – говорила радостно Зухра. – А ты почти не изменился. Все такой же молодой и стройный. А мой, как видишь, начал полнеть.
– Ему положено быть солидным. Возмужал, возмужал. На почве успехов, – хлопал меня по плечу Али. – Он же теперь у нас ученый.
А Зезаг, улыбаясь, смотрела то на Али, то на нас, пока Али не привлек ее к себе.
– Она у нас уже первоклассница, – заметила Зухра.

Проезжая через центр Грозного, мы видели небольшие митинги и первые лозунги Народного фронта. Безработица в республике, неустроенность судеб десятков тысяч обездоленных уже начинали показывать свою взрывную силу. Это было время, когда только-только начинала таять монополия КПСС на власть, когда еще не перешли к плюрализму, демократии и многопартийности. Я видел в этом закономерное состояние общества, на миг вырвавшегося из оков тоталитаризма. И не было ничего удивительного в том, что этому состоянию давали имя Свободы. Я не был сторонником митингов. И не хотел, чтобы тема Свободы ассоциировалась с революцией, социальным взрывом. Глядя на митингующих, мне вспомнилась сцена из «Собачьего сердца» Булгакова. 1921год. Разруха. В старом особняке под дирижерством Швондера хор старух патетически исполняет революционный гимн. Этажом ниже за столом сидят профессор и его ассистент. «Вот вы говорите «разруха». А откуда она, эта разруха? Нет, разруха прежде всего здесь, – профессор показывает на голову. – В наших мыслях. А все остальное – только следствие».

Появились первые многочисленные движения и клубы избирателей, которые вместе с региональными народными фронтами составляли многоцветное политическое панно. Все шло медленно, но верно к развалу, распаду, разорению страны. Переименовывались города, районы, улицы. Грабеж стал называться рэкетом. Маркс и Энгельс стали виноваты в том, что нет мыла. Все было похоже на лето 17-го года, только растянутое во времени. Казалось, из «Авроры» опять кто-нибудь вот-вот пальнет. Какой-то злой гений толкал страну к пропасти, не давал ей опомниться, поражал ее все новыми и новыми ударами…
Когда мы выехали за город, я спросил:
– Как там твоя сельскохозяйственная академия? Ты женился на этой девушке? Как ее…
– Асет. Закончила сельхоз. Занимается агрономией. У нас уже двое детей, – счастливо улыбнулся Али.
– Поздравляю, – сказал я от души. – А теперь расскажи, как там моя тетя Хеди.

– Жива и здорова твоя тетя Хеди. Ушла на пенсию, но продолжает работать. Она и сейчас часто вспоминает тебя.
– Никто не был так добр ко мне, как она, и мы с ней хорошо понимали друг друга. Боже, как часто я ее вспоминал!
– Мы обязательно навестим ее, – сказала Зухра, которая прислушивалась к нашему разговору.
– А меня возьмете с собой? – подала голос Зезаг. – Я тоже хочу познакомиться с тетей Хеди.
– Ну, конечно, дочка, – приласкала ее Зухра.– Ты знаешь, как она обрадуется. Она почти вторая мама твоего отца. А родную он совсем не помнит.
– А новую больницу построили? – спросил он.
– Куда там. Закрыли даже ту, где ты начинал.
– Почему? – спросила Зухра.

– Говорят, был приказ сверху о централизации и закрытии карликовых больниц, вроде нашей. У нас теперь в селе только фельдшерско-акушерский пункт.
Но больше всего меня взволновал рассказ Али о гибели Тасу.
– Я в это время отбывал срок в Науре, – начал Али. – Оказывается, его предали… Предали свои же односельчане, которыми он гордился, к которым тянулся, которых любил и уважал. Позорно и подло предали близкие ему люди, которым он доверился… На сей раз он пришел в родное село совсем недужным, тяжело больным, чтоб только умереть под крышей, среди людей, чтобы кто-то в час отхода у головы прочитал ясин, отходную молитву, обрядил по обычаю, а если удастся, то снес на кладбище и похоронил.
Вместо этого его, больного, умирающего, прогнали. Не хватило у односельчан душевности и теплоты, которых он заслуживал. Оставили его без сочувствия, потеряв человечность. Уязвили, ужалили ядовитыми языками. Старались унизить его славное имя.
«Люди, не гоните меня», – говорил он им, когда на него кричали: «Прочь, прочь, уходи!»

«Не гоните, – повторял он, – я ведь ваш по крови, ваш по религии. Сколько лет я был вашим мстителем… Я мстил за поруганную честь нашего народа…»
Но односельчане, обезумев от панического страха перед КГБ, его предали. Да очистит Аллах его от земных грехов!
Тяжелый груз позора и вины лег в тот день на плечи его односельчан, и не скинуть его уже никогда. Конечно, никакой суд не призовет к ответу, отвечать придется перед своей совестью и перед Всевышним.
Если быть до конца правдивым, здесь надо сказать, что к этому времени многих ему сочувствующих органы успели переселить за Терек, арестовать, а кто остался, находился в большом страхе, одно его имя вызывало содрогание. На него смотрели, как на нечистую силу.
Как бы там ни было, в этот майский ясный день отверженный, а вслед за этим и преданный, ушел он по окольным тропам на край села. Он чувствовал себя всеми покинутым, жалким и несчастным. Слова односельчан сильно задели его, от досады он заскрипел зубами. Он был очень слаб. Колени подламывались, а в сердце стыл лед.

Брел он вперед, натыкаясь на кусты, на пни и коряги, он цеплялся за ветви, чтобы удержаться на ногах. Но не долог был его путь. Он не мог дальше идти. Он подошел к оврагу. В овраге журчала речка, меня к себе. И он осторожно, чтобы не упасть, пошел к ней. Выбрал место на берегу, откуда прослеживалась дорога, идущая в село. Опустился на зеленую траву, сразу почувствовал, как расслабилось тело. Буйствовала весна. Вокруг летали майские жуки. Дул легкий, освежающий ветерок. Он ждал темноты. Посмотрел на солнце. Оно готовилось перевалить за лесистый хребет. Он не спал всю ночь. Глаза слипались, но, боясь окружения, он согнал дремоту, бросив в лицо несколько пригоршней холодной воды. Затем, опираясь на палку, сел на валун, прикрытый кустарником. Все вокруг обливалось синевой под лучами майского теплого солнце и отдавало медовым запахом цветов и цветущих кустарников.
Если внимательно посмотреть со стороны дороги, то можно было увидеть пожилого человека с седыми усами-пиками, с шеи на ремешке свисал бинокль, у пояса болтался кинжал, из-под накинутой плечи плащ-палатки виднелась боевая винтовка.
О чем он думал в этот момент, неизвестно. Может, он думал над словом «судьба», а может, над двумя позициями, которые именуются Добро и Зло . А может, просто просил Всемогущего скорейшей себе смерти, просил отпустить его прегрешения…

Под тяжестью этих дум он осторожно, с благоговением вытащил из нагрудного кармана куртки свой Коран. Вид у него был как и у хозяина, довольно поношенный.
Шевеля бледными губами, он начал читать нужную ему главу. Вокруг стояла настороженная тишина, если не считать робкий рокот маленькой речки.
Но неожиданно послышался шум мотора, и Тасу заметил, как к оврагу подъехал «УАЗик», а следом целая группа работников милиции. «Илляль азим, не сдамся этим подонкам! – тут же решил Тасу. – Надо срочно бежать в горы. Лучше умереть в пещере».
Он вскочил, словно его ошпарили кипятком, но ноги его уже не слушались. Боль скрутила его. Он лишь с трудом смог спрятаться за кустарник. Болезнь догнала его. Тем временем его быстро оцепили, и сверху начали раздаваться голоса: «Тасу, сдавайся, ты окружен плотным кольцом. Сдавайся, Тасу, сопротивление бесполезно…»
Правда, среди них отсутствовал уже Илья Борисович, который погиб от пули Тасу, когда тот проводил операцию по его задержанию. Он некоторое время молчал, будто все это его не касается, но затем ответил:
– Оставьте меня. Я никому не делал зла. Братья, не идите на поводу у гяуров и безбожников. Я всю жизнь боролся с ними за правду, за справедливость, за поруганные наши обычаи. Будьте разумны. Сколько невинных погубила эта власть. Завтра вы пожалеете, что сегодня были слепы. Я вам не враг. И никогда им не был.
Но это был глас вопиющего в пустыне.

Он заметил, как к нему сзади подкрадываются двое пособников КГБ. Он поднял винтовку над головой и грозно крикнул:
– Стойте! Я вооружен. Ради Аллаха, не подходите ко мне! Мы одной крови, одной религии. Пожалейте своих матерей.
–У меня свои счеты с тобой. Теперь я с тебя сниму штаны. Защищайся, если ты мужчина.
Он сразу узнал голос Абуязида, который уже работал вахтером в райотделении КГБ.
Тасу встрепенулся:

–Да будет проклят отец, породивший тебя! – крикнул он и, резко вскинув винтовку, послал пулю туда, откуда исходил его голос.
Абуязид упал, и тело его свалилось в ручей. Рядом упал и второй смельчак. Сверху открыли беспорядочную стрельбу, но желающих идти на верную смерть больше не нашлось.
Тасу решил отбиваться, пока будут патроны и силы. На каждый крик, чтобы он сдался, Тасу отвечал выстрелом и пел: «Ла иллаха иллалах!»
Так продолжалась около двух часов. Когда начало темнеть, подъехала новая партия оперативников. Боясь, что он может уйти под прикрытием ночи, по нему со всех сторон открыли автоматную стрельбу…
Всю ночь никто не решался подойти к нему. Плотное кольцо окружения держали до самого утра, подняв на ноги всех мужчин села.
Наутро его увидели лежащим навзничь на гальке у ручья. Он был мертв. Пули пробили его голову. Даже мертвый, он был им страшен. С опаской смотрели они, как застывшая рука сжимала винтовку. Так погиб Тасу. До конца дней предметом безмерной ненависти Тасу оставался НКВД-МГБ-КГБ.

В народе говорят: как есть счастье жизни, так есть и счастье смерти – умереть спокойно своей смертью, в кругу близких родных. Но бедный Тасу не знал ни счастья жизни, ни счастья смерти..
Будучи в гостях в Урд-Юрте, Зухра вместе с Зезаг находились у матери, а я все вечера проводил у Али. Однажды вечером, когда мы сидели за чаем и неторопливо беседовали о недавнем прошлом, Али вдруг встал, порылся в шкафу и протянул мне письмо.
Письмо было от дяди Ноны из Кишинева, написано оно было два месяца назад. Он просил, если меня нет в районе, разыскать и довести до меня следующую историю:
«Моя племянница Нона, – писал он,– вернулась с Кавказа беременная от местного врача Геннадия Антоновича, но сообщать ему об этом не хотела, потому что знала, что он любит другую.
Роды были тяжелые. Во время родов Нона умерла, а ребенка врачам чудом удалось спасти. Теперь мальчику уже восемь лет. Осенью должен пойти во второй класс. Пока я был здоров, все было хорошо. Теперь, когда я прикован к постели, я боюсь за него. После меня он никому не будет нужен. Помогите найти его отца». И был написан обратный адрес.
Я посмотрел на Али и спросил:
– Ты читал?

Али уклонился от прямого ответа и в свою очередь спросил меня:
– Скажи честно, было у вас что-нибудь такое?
– Было, Али… Однажды вечером…
И я в общих чертах рассказал ему все.
– Поздравляю с сыном, – сказал Али. – Это надо отметить!
–Мой сын? – выражение бурной радости вспыхнуло на моем лице. И я тут же решил: поехать и привезти своего сына домой. От этого решения я наполнился весь радостью и торжеством. Он не должен повторить мою судьбу. Он должен быть со мной.
И тут меня будто ударило током. Я вспомнил про Зухру. А как она отнесется к этому?
Вскоре после этого, когда мы остались одни, я показал ей письмо. Я знал, как человек, как друг, как жена она меня поймет. Она была умна и тактична. За эти восемь лет она стала для меня еще ближе и дороже.
Зухра невесело усмехнулась и сказала:

– Опять шалости твоей молодости? Ну и ну!
– Что будем делать?
– Как что? Поедем в Кишинев за твоим сыном.
– Вместе?
– Да, вместе. Любишь мужа, люби и его сына. Нашей девочке нужен брат.
Я ей был благодарен за то, что она мужественно встретила эту новость…

Вайнах, №9, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх