Шамсуддин Макалов. Одиссея беглеца

Повесть

Глава 1

Семья

Лето 1950 года. Нанашу исполнилось четырнадцать лет. Эта граница между детством и юностью похожа на раннюю весну. В его глазах был еще неузнанный мир, детская наивность и, конечно, вера в жизнь. Он был похож на молодого орла, у которого только-только стали крепнуть крылья. Семья жила в поселке Иссык, недалеко от Алма-Аты. Жила в нужде, в небольшом старом домике в четыре окна, с просторной, светлой клетью, где дети любили спать в летние ночи. В клети пахло мятой, шиповником и другими травами, которые пучками были развешены по стенам. Жили, еле сводя концы с концами. Нанаш до сих пор помнит синеватую, водянистую кашу, которую он, несмотря на постоянное чувство голода, насильно заставлял себя съедать. От хлеба, полученного на карточки, к обеду не оставалось ни крошки. Поэтому часто приходилось пить один чай, откусывая от сахара по маленькому кусочку, как учила мачеха.

Но, надо сказать, не так-то часто бывал в их доме сахар. Спал Нанаш в старой избушке во дворе, похожей на лесную сторожку. Избушка была тесная, давно не беленная, с небольшим оконцем, недавно застекленным вместо бычьего пузыря. Большую часть избушки занимала русская печь. Она была для мальчика и кроватью и столом. Там же находились его учебники и тетради. Его гордостью были часы-ходики с двумя гирьками, подаренные дядей из Караганды. В комнатушке все было по-хозяйски прибрано, а на стене висели фотографии отца и матери. Молодой отец был в папахе, а мать, видимо, снималась в ту пору, когда только вышла замуж. Говорили, что раньше в этой комнатушке жила русская старушка, которую дочь после войны увезла в Россию.
Мать Нанаша умерла ещу дома, до нашего выселения. Нанаш смутно помнил, как она лежала в углу на кровати, похожая на скелет, обтянутый желтой кожей, как женщины в черном рвали на себе волосы, горестно причитали…

Спустя шесть месяцев после смерти жены Асхаб, отец Нанаша, женился на вдовушке из соседнего села. У Асхаба, кроме Нанаша, было еще четверо детей: два мальчика и две девочки с бритыми наголо головами. Это был один из методов борьбы со вшами, коих было очень много, в связи с чем людей косил сыпняк. Каха (так звали мачеху), чтобы уберечь его от дурного глаза, повесила ему на шею бусинку-амулет. Нанаш всегда видел в ее глазах льдинки. Она не любила его, как своих детей. Была не сдержана на язык. Ходила по дому, бормоча ругательства. Доводила Нанаша до слез. Она выводила из себя даже невозмутимого мужа. Асхаб иногда кричал на нее: «Говорят тебе, заткни глотку! Я тебе руки и ноги переломаю, трещотка окаянная! Заруби это себе на носу: я с тобой посчитаюсь!» Однако она знала мягкотелость мужа, и эти угрозы ее не пугали. И Нанаш. конечно, это знал.

Когда он вспоминал свой первый школьный день, в памяти прежде всего возникала старая школа и огромный двор: горячая земля, усыпанная ореховой скорлупой; его голые подошвы до сих пор сохранили сухой жар нагретой солнцем земли. А грамоте он научился легко. Ни разу не подвергался, как некоторые, наказанием линейкой. На уроках слушал внимательно, в своей избушке выполнял старательно все задания, и учителя всегда хвалили его за прилежность к учению и способности. Он звонко, четко, без единой запинки читал стихи. Больше всего он любил уроки чтения, особенно нравились сказки, мифы и легенды. За один присест он прочитал сказку Ершова «Конек-Горбунок», мифы Древней Греции «Герои Эллады». Ему хотелось быть похожим на Геракла и совершать, как и он, подвиги. С возрастом его увлекли рассказы о путешественниках. Из класса в класс он переходил с хорошими отметками. Хорошо решал задачи. Ученики-лентяи у него всегда списывали. Ученье давалось ему без особого напряжения, и в школу он бежал с радостью. Не хуже казахских детей болтал по-казахски. Однако мачеха не радовалась за него, потому что ее дети учились слабее, хотя Нанаш им помогал готовить уроки. Всегда, если надо, был тут как тут. Когда братишка свалился в тяжелейшей скарлатине, он усердно ухаживал за ним, за два километра бегал за лекарством в единственную аптеку в поселке.

Отец разъезжал по разным колхозам, работал в какой-то строительной бригаде и мало бывал дома. Приезжая домой, он привозил иногда чай и сахар, куски ситца и одежонку для детей, однако Нанашу из этого мало что перепадало. Каха почти все прятала, чтобы после отъезда мужа перепродать. А если в доме пропадало что-нибудь, сразу обвиняла пасынка или его друзей. Нанаш, как мог, защищал себя и своих товарищей. Ему неприятно было слушать незаслуженные упреки, но от природы он не был обидчивым и редко жаловался отцу. Перед отцом он робел, почитал его, любить же особо не любил – из-за мачехи. Зная, что семья существует на небольшие заработки отца, Нанаш решил подзаработать деньжат хотя бы на одежку и на период летних каникул пошел работать к мельнику. Трудился добросовестно и усердно. Слушал монотонный шум жернов, как вертится вода под лопастями мельничного колеса. Приятно было видеть, как из желобка тонкой струйкой бежит мука, распространяя пряный запах.

Когда отец в очередной раз приехал домой, и семья села ужинать, Каха поставила на стол большую баранью голову, которую Нанаш днем приготовил к варке. Отец аккуратно изрезал ее длинным ножом и стал раздавать составные части. Нанашу достался бараний глаз. Но когда отец вытащил из кармана пиджака чекушку водки, Каха разозлилась и начала ругаться.
– Не пей! Хочешь прилипнуть к бутылке, вместо того чтобы вырваться из нищеты?! Ты видишь, в доме нет ни хлеба, ни масла, ни денег, чтобы в магазин сходить! А ты, приезжая домой, сидишь в пивной, пока тебя не выгонят. А дети твои голодные, – закричала она и вырвала из рук Асхаба бутылку.

Затем взяла ее за горлышко и с размаху разбила о косяк. На пол брызнули осколки стекла и водка. Асхаб начал бушевать. Он бросил на пол тарелку и яростно топтал ее, словно это был его враг.
Каха была права. Дети, действительно, бродили по соседям, когда в доме есть было нечего. Хорошо, что двое младших ходили в детский садик. Нанаш не выносил ссоры, он не мог слышать, когда при нем мачеха ругает отца. Нанаш, взяв свою долю и кусочек лепешки, ушел в огород, где созревали огурцы. Его тоже тревожило то, что отец стал все чаще прикладываться к рюмке. По-разному, думал он, люди относятся к своим отцовским обязанностям. Иные бегут от них, другие равнодушны – мол, вырастут, сами о себе позаботятся. А он хотел, чтобы все отцы были образцовыми, а детство у детей – безоблачным.

Нанаш был складный парнишка с умными темно-зелеными глазами, нос был с легкой горбинкой. По породистому, удлиненному лицу, бледному, как мел, струился пот. Голова его с кудреватыми черными волосами была запрокинута, и он смотрел в небо. В это время лето было в разгаре. Кругом жужжали пчелы, стрекотали кузнечики, летали бабочки, шептались о чем-то листья, воздух был наполнен ароматом цветов и липы. Прямо над собой, в ясном ночном небосклоне, он видел Малую Медведицу, похожую на ковш. Он с детства любил смотреть на звезды. В эту ночь их было много.

Через некоторое время послышался голос семилетней сестренки Седы:
– Нанаш, иди пить чай. Отец уже успокоился.
– Скажи, что не хочу. Сыт по горло, – махнул он рукой.
– Вот противный, – произнесла Седа. Так любила говорить и ее мать.
На душе у Нанаша было паршиво, он чувствовал, как что-то подкатывает к горлу. Он опять посмотрел на звезды, вспоминая былое. Вспомнил рано ушедшую мать. «Мама, мамочка, почему ты так рано оставила меня? Как мне без тебя плохо! Почему смерть разлучила нас? Я знаю, мама, у тебя были такие слова, которые ты мне хотела сказать, но не сказала, потому что тогда я был несмышленыш. Я помню, перед самой смертью ты хотела меня обнять и подарить конфетку; но не смогла, конфетка выпала из твоих рук, а меня кто-то оттащил от тебя. Помню, кто-то сказал: «У Нанаша больше нет матери. Он потерял одно крыло».

Это была любовь матери к своему единственному ребенку. О, как ничтожен этот тесный темный мир в сравнении с величием материнской души! Своих сводных братьев и сестер Нанаш любил, но они из-за мачехи боялись особо общаться с ним. Отца он жалел. Он был бесхарактерный, слабый духом, боялся жены и потакал ей. А для смелости стал выпивать. Такое положение претило Нанашу. Он стал задумываться над своей жизнью, ощущать, что стоит на развилке дорог. По какой из них идти? Куда? Он так хотел увидеть родные величавые горы, у которых во время насильственного переселения народа были опущены тяжелые ледяные веки – не могли видеть горе своих сородичей. Они запечатлелись в его воображении в основном по рассказам старших. А сам смутно помнил, как высылали в Сибирь. Помнил причитания женщин, плач детей, лай собак, грубые окрики, протяжный вой паровоза и перестук вагонных колес… Целый народ высылали! Вагоны, предназначенные для перевозки скота, были переоборудованы для людей, но так, что людям было хуже, чем скоту. Они и были скот – пища для Сталина.

Нанашу казалось тогда, что он видит дурной сон. Он видел, как в углу на заплеванном, загаженном полу кричал новорожденный. Женщины окружили роженицу. А давно не бритые мужчины молча, недвижно, опустив головы, сидели на нарах. Их считали предателями. «Нашла чучмечка время рожать!» – орал конвой.
Нанаш сейчас задавал себе вопрос: почему Сталин не знает, что виновен бывает человек, а не весь народ? Вместо того, чтобы людей разных национальностей превратить в единое целое тело, он без жалости отсекал его части.

Почти каждую ночь Нанашу снились горы. Они плакали никогда не замерзающими слезами родников. Он мыслями был с ними, лицом к лицу с голубой заоблачной далью, и гордые орлы вязали над ней тугие петли. Однажды ему приснилось, что собрался в дорогу, берет свою сумку, идет к двери и вдруг мачеха преграждает ему на пороге путь:
– Куда ты собрался? Что я скажу твоему отцу? Я знаю, где твои мысли. Решил убежать от нас тайком. Знай, дальше мечты дело не пойдет. В жизни часто бывает не так, как мечтается. Разве о такой жизни я мечтала? А ты весь в отца. Он тоже сбежал от нас, хотя работу можно было найти и дома.

Нанаш что-то хочет сказать ей, но язык не слушается, словно онемел, и он проснулся. На душе заскребли кошки.
На следующее утро Нанаш слышал, как отец, заложив руки за спину, меря шагами комнату, извиняющимся тоном говорил жене:
– Слушай, жена, – начал он, – отнесись к моим словам посерьезнее… Больше пить не буду. Я обязательно соберусь с силами. Всех одену, всех обую, построим новый дом. Я не хочу, чтобы у детей осталась обо мне плохая память. Вот увидишь, я стану совсем другой. Плохо ты меня еще знаешь.

– Планы хоть куда, – пробурчала Каха, – ничего не скажешь. Но я боюсь – дальше слов дело не пойдет. А пора бы знать меру.
Такие клятвенные заверения Нанаш слышал от отца не раз. Но на сей раз хотелось верить.
В это утро, позавтракав огурцом из огорода и напившись чаю с сушеными ягодами, Нанаш ушел удить рыбу. Ночью он плохо спал, болела голова. Ежась от утреннего холодка, он шел к речке с удочкой и банкой с червями. Какая радость встречать раннее утро, прислушиваться к голосам, к разнообразным звукам просыпающейся земли! Ярко светит солнце, серебрится под ногами роса, над цветами летают бабочки, в кустах поют птицы. Увидев его, трусливый зайка бросился в кусты.

И вдруг его осенило: а ведь я, да и все мы – часть природы! Часть этого огромного, прекрасного мира с землей и небом, с цветами и деревьями, со зверями и птицами. От этой мысли у него появилось ощущение здоровья, перестала болеть голова, возвращая уверенность в своих силах. Даже улетела куда-то грусть, что против воли заползает в душу. Смотря, как синеют васильки, мелькают полевые астры, с вышины слыша трель голосистого жаворонка, Нанаш подошел к речке, сел на свое заветное место у заводи, насадил червяка на крючок, закинул леску в воду и стал с нетерпением следить за поплавком. И, о радость! Не прошло и пяти минут, как поплавок дернулся и первая рыбка затрепетала на крючке. Через некоторое время к нему со своими удочками подошли Муса и Джубан. Это были друзья его детства, хорошие и верные товарищи. Учились хорошо, были умны. Муса отличался озорными, блестящими глазами, взглянув на него, нельзя было удержаться от улыбки. Он умел потешать ребят, от него все время ждали какой-нибудь выходки. А Джубан умел делать поплавки, вытачивать стрелы для луков, мастерить ловушки, любил петь узбекские песни. А все вместе любили играть в лапту, прятки, догоняшки, ловить на поле майских жуков. Они летели, словно истребители, на бреющем полете: гудели, вырывались из рук, перебирая лапами, старались раскрыть крылья. Ходили вместе на чабанскую точку, где работал отец Мусы. Там Нанаш научился ездить на лошади, а через некоторое время уже и скакать, как лихой наездник.

Наловив рыбу, они сварили уху на костре, купались в речке, много говорили, играли, смеялись, заражая друг друга весельем. Нанаш и сегодня помнит этот смех, и ему радостно сейчас, через десятки лет, знать, что все это было, они дурачились и потешались, счастливые своей юностью. Красивая это была дружба, светлая и неповторимая, как сама юность. Они были разными и в то же время очень похожими друг на друга. Каждый чем-то выделялся.
Лишь поздно вечером Нанаш с небольшим уловом возвратился домой. В доме было несколько мужчин из соседних домов. Каждый раз, когда отец приезжал на побывку домой, они по вечерам собирались у них, чтобы услышать последние столичные новости. Ему задавали один и тот же вопрос: «Асхаб, что слышно? Не говорят ли, что нас домой отправят?» Беззубый старик в папахе говорил:

– Нас погнали сюда, как гонят с гор отару на зимние пастбища, и половина отары погибла в пути от холода, болезней и бескормицы. Где же Аллах, где же правда времени?..
Нанаш внимательно прислушивался к их разговору, который в основном был о Кавказе. Говорили о родной земле, о могилах предков, просили Всемогущего Аллаха возвратить их домой. С верой в Него они надеялись на лучшее. И Нанаш тогда понял, что надежда, хотя бы самая неразумная, несбыточная, необходима, как воздух и хлеб.

Произнося: «Маржа я1», соседи расходились по домам. В этот вечер в смятенной душе Нанаша долго шла жестокая борьба. Но наконец созрел план: скрыв от родных свои намерения, он решил тайно поехать на Кавказ, увидеть родные места и каждое утро первым встречать солнце… Как это прекрасно – увидеть солнце, когда для других оно еще скрыто за горами! Хотя трудно было предугадать заранее, что его там ждет. И доедет ли туда вообще. Он не задумывался над этим, а просто стал понемножку копить деньги на дорогу. Ему присуще было идти на риск, правда, в соответствии с его возрастом к этому примешивалась изрядная доля озорства. Беспокойная его натура требовала настоящего, серьезного дела. К нему еще не пришла расчетливая осмотрительность зрелости. «Хватит, с меня довольно! – сказал он сам себе. – Теперь я не спрошу ни у кого, как мне жить дальше. Сам все решу за себя. Не нужны мне ничьи советы, ничья помощь! Решение мною уже принято». Только своему близкому другу Мусе он сказал, что хочет драпануть на Кавказ.
В этот вечер он даже написал стишок о домике, что остался в горах:

Горный домик стоял
Вдали от дорог,
Неприметная крыша
И стертый порог.

В нем сейчас паутину
Вьет, наверно, паук.
На чужбине хозяин
Страдает от мук!..

Его тяготила жизнь в отчем доме. Им овладела жажда путешествий. Ему захотелось увидеть Кавказ, родное Аргунское ущелье, которое до высылки было населено многими родами. А главное – увидеть родное село Чани-Юрт, которое он помнил смутно. Знал, что там течет быстрый Аргун, образуя глубокое ущелье. Он хотел взглянуть на этот домик, где мать когда-то качала его в люльке. И Нанаш стал тайком готовиться к отъезду.

Глава 2

Путник должен быть в пути

Нанаш ставил перед собою цель увидеть Кавказ и родные места. Как только отец после побывки вновь уехал на работу, он решил собрать свои нехитрые пожитки и тронуться в путь. Нанаша провожал его закадычный друг Муса, с которым он делился сокровенными мыслями. Они были сверстники, окончившие семилетнюю школу. Жили по соседству и учились в одном классе. Их дома разделял лишь невысокий плетень. Им казалось, что они ближе, чем братья. Мать Мусы хорошо пела и играла на гармошке, хотя не имела музыкального образования. Нанаш часто слушал ее. Во многих ее песнях была тоска по родине. И это, несомненно, помогало выжить. Раны лечились песней.

Я бежала к ручью напиться,
Услышала, как пела птица.
Ой, не пела она – стонала.
До воды я не добежала.

Я пред птицей остановилась:
«Что с тобой, скажи на милость?
Как и ты, я печальна тоже,
Может, наши печали схожи?»

Застонала печальней птица:
«Не поймешь ты меня, девица,
Люди крылья мне подломили,
От гнезда меня отлучили».

Я сказала: «Бедняжка птица,
Ты мне можешь во всем открыться,
В языках наших есть отличье,
А печаль – что моя, что птичья:

От мест родимых отлучили,
Душу здесь мою сгубили».

Поющая и играющая на гармошке женщина по-своему прекрасна. Он видел, как песенные звуки меняют ее облик, делают выше, стройнее. Послушать ее приходили даже старики. «Ты пой, Айшат, – говорили они. – Твоему голосу радуются наши сердца». Нанаш почти наизусть знал все песни Айшат. Они настроили его на «вольность», на то, что ему необходимо увидеть родные места.
До этого Нанаш ни разу не покидал Иссык. Только один Муса знал о его отъезде. Об этом Нанаш сообщил ему накануне, когда они вечером сидели у Мусы на веранде и грызли семечки. Муса вначале не поверил:

– Во дает! Сам додумался? Это же очень рискованно. Как говорит мой отец, шайтан не дремлет и всегда ищет путь, как бы сбить с верной дороги человека. Не иди на поводу у шайтана. Поистине, шайтан – наш враг. А какую боль ты причинишь своим близким?! Ты подумал об этом? Кроме того, могут, как щенка, за шкирку снять с поезда. У тебя же нет разрешения. А деньги? А тебе надо ехать и ехать. Короче, раз твоего отца нет дома, давай поговорим с моим отцом. Он как раз дома сегодня. Вернулся недавно со своей чабанской точки. Сидит у себя на молитвенном коврике и перебирает четки. Послушай его совет. Пойдем.

Нанаш отрицательно закачал головой.
– Не надо дядю Усмана беспокоить. Мы сами с усами. Я все равно уезжаю. У меня ностальгия, брат, ностальгия. Тоска по родине. Песни твоей матери меня настроили. Все может быть, но отступать не в моих правилах. Я не хочу, чтобы из-за меня поднялся переполох. Ты лучше проводи меня завтра утром.
– Нанаш, мой брат, зачем искать на свою голову приключений? Ты лучше подожди, пока отрастут эти усы.
– Да брось ты! – не выдержал Нанаш. – Ты старше меня всего на месяц, а речь как у нашего директора Павла Васильевича.

– Что – брось? – вспыхнул Муса. – За тебя боюсь, дурень. Ты же мне ближе брата. Нам же с тобой еще только по четырнадцать лет. Остуди, пока не поздно, свой пыл…
Все эти доводы Мусы, которого больше всего беспокоила предстоящая разлука с другом, не убедили Нанаша. Его, всецело охваченного мыслью о Кавказе, невозможно было переубедить, к тому же по молодости он жаждал романтических приключений. Поэтому все, что впереди, манило и привлекало его. По молодости в нем было много дерзкого и самонадеянного высокомерия. У него было желание «обогнать» как можно больше ребят своего возраста и достичь некой туманной вершины. Сказать: смотрите, вот какой я – Нанаш! Был на Кавказе, увидел родные места, увидел мир. Готов на новые подвиги. Не то что вы! Уже в этом возрасте он выработал для себя некий кодекс или первую философскую систему. У него был свой мир и свое восприятие. Спорил, доказывал…

– Брат мой, – улыбнулся Нанаш, облизнув языком губы,– не бойся за меня. Помнишь, как наша литераторша Элина Дмитриевна рассказывала нам про поэта и бунтаря Гордона Байрона, который на юного Лермонтова произвел глубокое и сильное впечатление? Так вот, если этот Байрон, светило века, погас в цвете лет в святой борьбе за вольность какого-то грека, неужели я не могу погибнуть за вольность родного вайнаха? Прошла сквозь меня его тяжелая рана.
Горячие глаза его словно бы вглядывались во мглу времен.
– За это и я готов сложить голову. Твои слова потревожили мой ленивый мозг, – подхватил его слова Муса. Он вздохнул с благородной улыбкой на губах.

– Вот видишь, мы думаем одинаково, – ткнул его в бок Нанаш. – Так что, не тревожься, мой друг, гони от себя дурные мысли. Я не останусь там насовсем… Мир не без добрых людей. Как-нибудь доеду и вернусь. Главное, верить в себя, и добьешься всего, чего захочешь. Помнишь, так говорил наш учитель истории? И вообще, как дальше жить – это уже мои проблемы. Я хочу сам через все пройти, сам ткнуться во все носом. Хочу испытать все, что мне на роду написано. Короче говоря – найти себя. Люблю встречный ветер. От него характер становится жестче.
– Зато нос может покраснеть, – сыронизировал с улыбкой Муса.
– Пустяки.
– Ну раз так… Воля твоя, – Муса положил ему руку на плечо. – Может, ты и прав. Может, все по-твоему и будет. Даст Бог, вернешься, напишешь стихи про наш сказочный Кавказ и удивишь нашу школу, и будут они переходить из уст в уста. Главное, от тебя будет Кавказом пахнуть. Представляю себе альпийские луга, густо усеянные ромашкой; башни, ущелья и родники; лесные чащи; наши горы с розовеющими снегами. Ведь часть наших сердец осталась там. Я восхищаюсь твоей смелостью. Да поможет тебе Всевышний! Пусть будет прям твой путь!
Широкие губы Мусы растянулись в мечтательной улыбке, а глаза весело искрились.

– Про стихи заранее сказать трудно, но знаю, что они должны быть героические, зовущие. Ведь поэта делает поэтом чувство родины. И они потребуют от меня несколько мучительных вечеров, а вот до родного края постараюсь добраться. Если на машине добраться нельзя, пешком по крутой тропе доберусь. Я не хочу здесь умирать подобно выброшенной волной на берег рыбке, пока не увижу наш родной край. Ты знаешь, сколько дум передумал я, ворочаясь на своем паднаре? Наш народ жил в горах. Мы были народом гор. Муса, я так хочу посмотреть на эти горы, на родную землю и вернуться, если получится, к началу учебного года! Сначала я поеду в Караганду. Там живет мой дядя Бай-Али. Он шахтер и хорошо зарабатывает. Он в прошлом году приезжал к нам. Знаешь, какой он красавец – истинный кавказец! У него открытое, всегда веселое лицо смелого горца. Вот о таких были сложены поэмы Пушкина и Лермонтова. Я попрошу у него немного денег и поеду дальше.
– Поедешь, если он тебя одного отпустит. Черта с два!
– А может, и он поедет со мной. Поживем – увидим…

До станции надо было идти километра два. На улице было жарко и безветренно. По дороге, ведущей от базара, они видели, как, прихрамывая на одну ногу, с невозмутимым спокойствием семенил ослик, на котором степенно восседал живописный аксакал, толстенький и небольшого роста, – казалось, сам Ходжа Насреддин пожаловал в поселок. Самое смешное, на седле перед ним был перекинут тучный, совершенно белый козел. Старик, не обращая ровно никакого внимания на уличную толчею, удерживал своего козла.
– Эх, будь у тебя сейчас такой ослик, – смеялся Муса, – доехал бы ты до Кавказа без всякого билета. Как на выставку повез бы этого козла.
– Я согласен, – сказал Нанаш, – если этот ослик угонится за поездом.
В это время козел неожиданно резко рванулся, спрыгнул с ослика и стянул за собой седока, который успел схватить его за заднюю ногу. Но козел ловко вырвался и тут же побежал в придорожные кусты. Нанаш и Муса со смехом побежали на помощь. Аксакал был бледен от ярости, бранился на родном языке. Друзья подняли старика и быстро поймали козла, которого аксакал с размаху огрел камчой.

Затем он, поблагодарив за помощь, вновь засеменил на своем ослике. Они обошли рынок, от которого в такую жару изрядно пованивало. По дороге видели убогие дома, стены которых, угрожавшие обвалиться, были подперты бревнами. Наконец вышли на привокзальную площадь. Тяжести не было, кроме истрепанного чемоданчика Нанаша, обмотанного веревкой. Над небольшим вокзалом висел блеклый от времени лозунг «Дело Ленина и Сталина победит!» Поезда проходили, предупреждая о своем появлении отдаленным нарастающим гулом, затихающим вдали. В небольшом зале вокзала было десятка два человек. В углу, сидя на низком стуле, играл на гармошке одноногий инвалид, видимо, вчерашний фронтовик. Рядом стояла недопитая кружка бочкового пива:

До последнего выкрика
Я держался в бою.
До последнего вылета
Нес гармошку свою.

А теперь вот живу
Я без хаты в нужде,
Лишь осталась гармошка
В обгоревшем чехле…

Видно было, что он действительно находится в большой нужде. Почти на голое тело в такую жару была одета старая солдатская шинель. Казалось, что лишь эта шинель явилась ему наградой за завоеванное кровью счастливое будущее. И таких было немало. Ему кидали монетки. Нанаш с Мусой, естественно, не могли стоять в стороне. Они горячо сочувствовали калеке и тоже бросили ему по несколько медяков. Затем друзья некоторое время читали в таблице расписание: названия городов и станций, часы и минуты прихода и ухода поездов. После чего Нанаш стал в очередь за билетом до Караганды. Поезда на этой станции были только проходящие. Здесь они останавливались сменить паровозы или пополнить углем паровозный кузов. После покупки билета Нанаш снова пересчитал остаток своих денег.
– И много осталось? – спросил Муса.
– Денег много, да кошеля нет, – отшутился Нанаш.

Но Муса знал, что для дальнего пути их очень мало; и он решил еще раз попытаться переубедить друга, чтобы сдал билет, пока не поздно, и вернулся домой.
– Не поворотить ли тебе оглобли, пока не поздно? – сказал он. – Давай лучше съездим с тобой на Иссык-Куль, порыбачим, покатаемся на лодке, увидим парящих над водой чаек. Говорят, там красивые, прекрасные места. Можем объехать округу путем Пржевальского. А Кавказ пока для нас неприступная крепость, которую еще предстоит штурмовать.
– Друг мой, давай больше не будем говорить об этом. – ответил Нанаш. – Я должен ехать. На Иссык-Куль поедем как-нибудь потом. А сейчас путник должен быть в пути. В дорогу, в дорогу!
Нанаш решил, что поступает твердо и разумно, значит, правильно, и нечего больше рассуждать, долг человека поступать согласно своим убеждениям. Переубедить его было невозможно. Он был в том возрасте, когда жизнь улыбается весенней улыбкой.

Спустя два часа Нанаш уже стоял у своего вагона. Желающих ехать было немало. Многие были со своими мешками, чемоданами и всяким барахлом. На перрон встречающих и провожающих пускали только по билетам. У Мусы был надорванный охранником картонный билет. На прощанье друзья крепко обнялись.
– Да поможет тебе Аллах счастливо добраться! Напиши, как только доедешь. Я очень буду ждать твоего письма, как соловей лета.

– Хорошо, соловей, напишу. Жди. Только вот что: сегодня нашим ни гугу. Завтра скажешь. Скажи, что уехал к дяде в Караганду. Приедет отец, конечно, поворчит. Но постепенно пройдет его гнев, как жар остывающего уголька.
– Хорошо. С одной стороны, я завидую тебе, Нанаш: увидишь Кавказ, родные места, но, с другой стороны – ох, как боюсь за тебя! Дальняя поездка. Да и жалко с тобой расставаться. А вот и твой поезд.
Нанаш увидел медленно приближающийся поезд. Даже издали было видно, что он обвешан гроздями людей. Он видел, как несколько подростков-оборванцев, цепляясь за мелкие выступы, лезли на крыши вагонов. А другие в лохмотьях и в папиросном дыму провожали их с песней:

Не стыдясь и не краснея,
Заберемся в любой мы дом;
Ни рубля и не копейки,
Ни гвоздя не оставим в нем.

Черный ворон, черный ворон,
Стародавний спутник наш.
Мы измаялись чахоткой,
Голод, холод косит нас…

– Не водись с такой шантрапой, – предупредил Муса.
– Муса, мой брат, не бойся. Ты же знаешь, я не был размазней: если меня начинали бить, давал достойный отпор. Я их не боюсь. А так, как говорят, двум смертям не бывать, одной не миновать… что будет, то и будет. От своей судьбы не убежишь, ее не обгонишь. Не знаю, как тебе, но мне кажется, что наша жизнь как слепое зеркало. Только путешествия и могут его промыть, сделать чистым, ясным. Мне тоже жаль с тобой расставаться, даже на время.
– Давай промывай, промывай свое зеркало. Ты этим хочешь только оправдать свою поездку, – с оттенком недоверия сказал Муса.

Поезд останавливался только на пять минут. Не успел Нанаш сесть, как гулкий толчок со звоном буферов прокатился из края в край поезда, затем он гаркнул и тронулся. Муса смотрел вслед и кричал:
– Счастливого тебе пути! Возвращайся скорее! Удачи тебе, удачи!..
Нанаш махал ему рукой из медленно уплывающего вагонного окна. А потом взмахи его руки растаяли вдали вместе с поездом. В переполненном общем вагоне духота, комары, беспокойная суматоха на остановках, у многих пассажиров в руках котелки и чайники. Нанаш все время смотрел в окно. Состав выстукивал припев вечной дорожной песни: «Тук…тук…тук…» За окном весь день кружилось небо, плыли села и аулы, поля, речки с лугами. Вечером, после захода солнца, состав помчался стремительнее, оставляя в объятиях летней ночи станции. Нанаш перекусил с мужиками, которые ехали на работу в Джезказган, и играл с ними некоторое время в дурака. Затем мужики выпили и начали играть на деньги. Ругались и кидались друг на друга. Они успокоились лишь после появления проводницы.

Нанаш задремал, прислонив к виску ладонь, сначала помня сквозь дрему, где он, потом заснул. Во сне он видел отца, который яростно курил и, размахивая руками, кричал на жену: «Добилась своего, добилась? Несчастный я! Думал, Нанаш заменит меня в трудную минуту. Возьмет на себя заботу о братьях и сестрах. Он хорошо учился, и я верил, что ему повезет больше, и он будет сильнее меня». – «Сам виноват. Был бы достойным отцом, не ушел бы. А так, не стоит убиваться. Радуйся: на один рот стало меньше. Вернется. Никуда он не денется. Не красная девица. Вот себя мне жаль. Связалась с тобой. Видно, мать родила меня на муки и страдания…» Нанаш не мог разглядеть ее лицо, лишь слышал ее голос и как она прерывисто, с сопением дышала.

До Караганды Нанаш доехал лишь поздно ночью, но без всяких приключений. Проводница разбудила его и с треском открыла входную дверь, впустив свежий ночной воздух. Слышались крики пассажиров, гудки поездов. Он вышел на платформу, осмотрелся. Накрапывал дождь. Ему некуда было торопиться, он решил дождаться утра в залах вокзала. Хотя у него был дядин адрес, он не хотел ночью бродить по незнакомым улицам города, купил в ночном буфете два пирожка и устроился на скамье в глухом углу. Со всех сторон слышалось сопение спящих людей. Нанаш видел, как долговязый мент с журавлиными ногами шныряет среди пассажиров, добирается до него и как будто искоса присматривается. Нанаш сидел, уткнувшись в небольшую книжку «Герои Эллады» из мифов Древней Греции, которую вез с собой. Ему хотелось быть похожим на Язона, который отправился в Колхиду отнять у царя Этта золотое руно. Тем временем мент, попыхивая сигаретой, подошел и, вытягивая длинную шею, спросил:
– Прыщатик (на лице у Нанаша было несколько угрей), ты откуда и куда? И чего здесь торчишь?
– У нас в школе летние каникулы. Дядя пригласил к себе.
– А почему тогда ты здесь?

– Я не знаю город. Мне ехать в Ворошиловский район. Решил здесь подождать до утра.
– До утра, говоришь?! Врешь. Не придуривайся. Вижу лживые твои глаза. Я тебя, прыщатик, прошлой ночью видел здесь. Ты один из ловких карманников. Любите вы здесь шмыгать по ночам. Я насквозь вижу вашего брата. С книжкой в руках караулишь жертву? Где… с кем ты?
От него пахло табаком и водкой.
– Какую жертву? Я не вор. Вы обознались. Вы меня не могли видеть. Я только приехал. И еду к дяде, – вскочил возмущенный Нанаш. – Что вам от меня надо?
– А ты, поганец, не знаешь? Хитрить со мной вздумал? Я тебя могу отсюда так шибануть… В КПЗ загнать, а там зубы проглотишь! – кулак его сжался. – Долго меня будешь помнить. Хватит свистеть! Что у тебя в карманах? Деньги, колечки… Положи на лапу.

Теперь Нанашу все стало ясно. Он был заодно с карманниками и ворами. От них он получал свою долю. Короче говоря, мент обобрал Нанаша, оставив ему лишь небольшую сумму. Уходя, кисло улыбнувшись, сказал;
– Мне доводилось встречать всяких крыс. Если выкинешь удачный финт, сразу же смывайся. Уходи подобру-поздорову. Понял? А то могут намылить твою хрюшку.
«Вот же хамство, – думал Нанаш, – пристать к человеку ни за что ни про что. Ну и страж порядка! Сдается мне, что Муса был прав, осуждая мое путешествие».
К родственникам Нанаш попал только около полудня. Вокруг были черные от угля шахты. Он зашел в дом, построенный из необожженного кирпича, который находился на тихом, безлюдном переулке. Но его там ждала неудача. Оказывается, дядя Бай-Али был арестован за драку с корейцами. Дело дошло до поножовщины. Подобные распри нередко случались между хозяевами и спецпереселенцами. Бай-Али обвиняли в убийстве одного из корейцев.Затосковала душа Нанаша от этого известия. Он был сильно расстроен; сердце его до краев наполнилось горечью. Ему хотелось разреветься во все горло, но в присутствии Фатимы он этого себе не мог позволить. Было взрослое понимание, что он уже не маленький – скоро пятнадцать лет. И все же глаза его были красные от слез. «Такой уж я везунок», – со злостью подумал он. Несмотря на свое горе, жена Бай-Али Фатима радушно встретила его. Расспрашивала обо всем, угощала пловом, гороховым концентратом, сладчайшим чаем, и двое детей деликатно старались не очень смотреть, как он ел. Несмотря на его возражение, Фатима выкинула его изрядно поношенную, измятую одежду и надела на него обновку. Она работала в ларьке недалеко от дома. Когда она узнала, что Нанаш собрался ехать на Кавказ, она едва поверила своим ушам.

– Безумная идея. Как тебя отец отпустил?! – удивлялась она. – Ты так еще молод, неотесан. Что ты делаешь, одумайся! Оставайся лучше с нами. Ты нам сейчас очень нужен. Буду тебя хорошо кормить. На вечер приготовлю вермишелевый суп и курицу. Хорошо, что кончил семь классов. Ты можешь поступить в техникум. А хочешь, я найду для тебя работу? У твоего дяди здесь много друзей. Они уверены, что твой дядя этот злополучный нож использовал только ради самообороны. А так он на ножах ни с кем не дрался. У начальства был на хорошем счету. В прошлом году даже путевку дали в Дом отдыха. Однако с трудом дали разрешение на выезд. А ты, кстати сказать, зря забываешь, что мы спецпереселенцы. У тебя еще подростковый возраст, поэтому, видимо, на тебя не обратили особого внимания.

– А если обратят, я им буду говорить, что я армянин. На войне, как на войне, все средства хороши, – усмехнулся Нанаш и провел языком по пересохшим губам. – Пока что никто не приставал. Так что, тетя Фатима не надо меня уговаривать. И не надо тревожиться за меня. Я дал себе слово. Я обязательно вернусь и, наверное, останусь здесь с вами. И привезу путевой дневник.

– Но я боюсь за тебя! Если бы твой дядя был на свободе, он тебя ни за что не отпустил бы. И дал бы, наверно, по шее. Прошу тебя еще раз: одумайся! – она смотрела на него с просьбой – невысокая, с добрым лицом.
– Тетя Фатима, не надо больше об этом. Это решенное дело. Моя воля однозначна и непоколебима. Я ничего не могу поделать с собой. Меня тянет туда…
– Ты сумасшедший!
– Не я один, тетя Фатима. Безумие разлито вокруг. Разве не безумие переселять целые народы с родных мест? Где справедливость?

Незаметно для себя Нанаш провел в Караганде целых десять дней. За это время Нанаш познакомился с дальним родственником Фатимы, юношей лет семнадцати. Звали его Зураб. И ему Нанаш ненароком рассказал о злоключении, которое произошло с ним на вокзале, как его обобрал мент.
– Вот козел! Истощил, значит, убогий твой бюджет, – вознегодовал Зураб. – Вот такие у нас блюстители порядка! Но ничего. У меня есть проворные друзья в городе, мы восстановим твою сумму. И этого мента мы проучим. Ты только покажи мне его.
Нанаш своим рассказом точно плеснул масло в огонь. «Чего ради я вдруг рассказал ему об этом?» – подумал он.

– Не-не-не, Зураб, прошу тебя, не делай этого. Не надо из-за меня подставлять ребят. Мне ваша помощь не нужна. Я и так доеду.
Зураб некоторое время смотрел на Нанаша, затем коротко сказал:
– Это мое дело.
И действительно, на следующий день Зураб принес небольшую сумму.
– Возьми, брат, – сказал он Нанашу, – клянусь Аллахом, они не ворованные. Ребята просто скинулись, кто сколько мог. Помнишь, в школе изучали вектор?
– Помню, – ответил Нанаш, не зная, куда он клонит, – он характеризуется численным значением и направлением.

– Пусть это направление приведет тебя к цели. Не трухай и не попадайся в грубые руки. Желаю тебе удачи. Да поможет тебе Аллах увидеть наш край!
– Все ясно, – улыбнулся Нанаш. – Спасибо за помощь. Ах да, – спохватился он, – передай от меня большой привет своим друзьям.
Затем Нанаш несколько дней разгружал вагоны в старом городе. Работал от зари до зари. В начале июля купил билет до Актюбинска. Фатима напекла ему пирожков в дорогу, ну, конечно, не обошлось без нотаций и советов. Когда Нанаш уехал, Фатима пришла к заключению, что Нанаш не вполне в своем уме, и виноватой в этом в первую очередь считала мачеху. Иначе его безрассудство, считала она, просто необъяснимо.

Продолжение следует.

Вайнах №3, 2017

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх