Шамсуддин Макалов. Одиссея беглеца

OLYMPUS DIGITAL CAMERAПовесть

Продолжение. Начало в №№ 3, 4 (2017), 1(2018).

Глава 5

Приезд

Трудно войти в чужой дом. Очень трудно. Чувствуешь себя скованно, не знаешь, как встретят. Но Кемаль и его семья приняли наших героев радушно. Нанаш познакомился с детьми Кемаля: с сыном и дочерью. Сын Юсуф был студентом мореходного училища, а дочь – года на два моложе Нанаша – училась в школе. Принарядившись, она вышла к гостям – стройная, в новом розовом платье, с легкой улыбкой на губах. Общительная и жизнерадостная, она своим звонким голосом рассказывала Нанашу о своей школе, о голосистых, шумливых, драчливых одноклассниках, затем, включив проигрыватель, слушали музыку, пока их не пригласили поужинать. Незаметно пролетела ночь.
Утром после горячего душа Нурахмед обрадовался крепкому чаю, пил он его с удовольствием, приговаривая: «Легко стало, большое спасибо вам, дорогие… А теперь пора собираться домой».
Когда Нурахмед и Нанаш собирались уже уходить, хозяин дома обратился к своему другу:
– Нурахмед, разреши твоему племяннику, приехавшему издалека, рассказать одну притчу.
– Сынок, слушай, что скажет тебе дядя Кемаль. Он кувшин мудрости.

– Послушай, Нанаш, – начал Кемаль. – Однажды какой-то путник, как и ты, приехал в незнакомый город. У ворот города он увидел старика с убеленной бородкой. Путник подошел к нему. «Я никогда не был в этих местах, – сказал путник. – Скажи, дедушка, какие люди живут в этом городе?» – «А какие люди жили в городе, который ты покинул?» – спросил у него старик. «Это были черствые, наглые и плохие люди, и я без сожаления расстался с ними». – «Здесь ты, юноша, встретишь таких же». Некоторое время спустя другой путник задал старому человеку тот же вопрос: «Скажи, старец, что за люди живут в этом городе? Я только что приехал и не знаю местных обычаев». Старик вновь ответил вопросом на вопрос: «А что за люди жили в городе, откуда ты пришел?» – «Это были замечательные люди, добрые и гостеприимные. Многие стали моими друзьями, и мне было нелегко оставить их». – «Здесь ты найдешь таких же». Купец, который привез в город свои товары, слышал оба разговора и в недоумении обратился к старику: «Как же так? Ты двум людям на один и тот же вопрос дал совершенно разные ответы…» – «У каждого в сердце свой мир, – ответил старик. – Если кто-то не нашел ничего там, откуда пришел, он и здесь его не найдет. А у кого были друзья, он и здесь без добрых людей не останется. Ведь мы видим в окружающих нас людях только то, что имеем внутри себя».
Нанаш тут же вспомнил чеченскую пословицу: «Непорядочность или благородство в самом человеке, как родник». Вспомнились и стихи:

Я огорчаюсь – все огорчается!
И угрюмые люди встречаются,
И собаки кусаться бросаются.
А когда твоя радость – как буря,
Всюду веселые лица встречаются,
И собаки с весельем ласкаются…

– Сынок, запомни эту притчу, на новом месте, я думаю, она тебе пригодится, – сказал Нурахмед. – Постарайся везде быть самим собой, совесть не теряй, честью не торгуй. У нас говорят: «Гнилая доска гвоздя не держит». Да-да, именно так, сынок… А теперь нам надо ехать домой… Отдышались, отдохнули… Спасибо хозяевам за ночлег, за угощение. Приезжайте на отдых к нам, будете дорогими гостями…

***

Идя к автобусной остановке, Нанаш спросил Нурахмеда:
– Вы часто бываете в Баку?
– В молодости часто приезжал к друзьям, – улыбнулся Нурахмед, – нежился на теплом прибрежном песке под солнцем у ласковых волн Каспия, любил развлечь душу красотой столичных девушек. Одна краше другой. Они глядели лукаво, и, знаешь, не конфузилась ни одна. Да, многое изменилось в городе во взаимоотношениях. А когда увидишь на городском пляже полуголых женщин, поневоле удивленно воскликнешь: «Астахпируллах!» Ведут себя слишком свободно. Пальца в рот не клади. Не надо же так демонстрировать себя. А с гор они спускаются чистыми и добрыми. Не говори, что у меня отсталый взгляд. Знаю – теперь иные, советские времена. А сельские у нас, я тебе скажу, пока не такие – они скромницы. Многие покорно исполняют волю родителей. У них добрый нрав. В целом, я тебе скажу, Нанаш, наша система просвещения шаблонна. А людей, особенно кавказцев, нельзя воспитывать по шаблону. Мы же не заводные куклы. Тьфу, не люблю политику. Главное, чтобы был мир… А теперь я здесь бываю редко. Приезжаю размять свои старые кости, побродить по магазинам, навестить оставшихся в живых старых друзей. А почему ты спросил?
– Я бы хотел поближе познакомиться с городом. Увидеть достопримечательности, музеи… а мир бесстыдства я тоже не люблю.
– Это хорошо, хотя разгуливать у нас с тобой будет мало времени. Когда буду сюда ехать, я возьму тебя с собой. Здесь есть на что посмотреть. Я люблю этот город. Однажды, это было еще до войны, мы с Кемалем на одном приморском пустыре посадили по одному эвкалиптовому саженцу. Теперь они стали огромными деревьями, а кроны позвякивают, как елочные игрушки. Теперь этот пустырь превратили в место культурного отдыха. Не пропало наше начинание. Вообще, эвкалипт очень быстро растет. Я тебе как-нибудь покажу это место.…

В районе старого города, купив билеты на автобус, Нурахмед и Нанаш направились в больницу. Впереди вбегала по лестнице молоденькая сестра. Нанаш обратил внимание на кокетливо надетую белую шапочку. Нурахмед окликнул ее и спросил, как пройти к хирургу. Нанашу перевязали плечо, смуглолицый и черноусый хирург сказал, что рана уже не опасная. Да и Нанаш чувствовал себя вполне здоровым. Приятно чувство победы над недугом, особенно когда ты находишься вдали от родного края и близких. В село ехали на автобусе. Перегруженная машина продвигалась медленно. Хотя с утра прошел небольшой дождь, все же было жарко. В автобусе говорили на азербайджанском, русском и армянском языках. Шутили, смеялись. «Крепнет дружба народов», – подумал Нанаш. После выезда из города села тянулись вдоль дороги. Усадьбы выходили к дороге садами, дома прятались за деревьями. Деревенские собаки приветствовали их громким лаем. Где-то через час езды начался настоящий лес. Нанаш и Нурахмед сидели рядом. Нурахмед называл названия сел, но Нанаш их тут же забывал. Лесная дорога оказалась экзотической: незнакомые деревья, птицы. Здесь Нанаш впервые увидел фазанов и буйволов. Затем дорога сменилась кустарником, и показалось прибрежье реки Куры. До этого Нанаш думал, что Кура чисто грузинская река. Но тут понял: раз впадает в Каспий, значит, часть принадлежит Азербайджану.
Кура оказалась мутной, полноводной и, несмотря на лето, холодной. «Как наш Аргун», – подумал Нанаш. Шофер остановил машину недалеко от берега реки, около закусочной. Некоторые смельчаки купались в реке. Нанаш тоже хотел искупаться, но тут закапал дождь. Он быстро прошел. Стало свежо, солнце засверкало на листве и на травах. Вот тут Нанаш впервые увидел азербайджанскую радугу. За его радужными воротами лежало родное село Нурахмеда.

***

К вечеру добрались до села. Оно было небольшое, около трех тысяч душ… Шли медленно, еле волоча свой груз. Пот лился по лицу, мошкара липла к губам, лезла в глаза и уши. Идя к усадьбе Нурахмеда, Нанаш видел утопающие в зелени садов приземистые домики. Вокруг, насколько хватал глаз – виноградники. Нанаш вспомнил стихи:

Лист зеленый винограда!
Ты печаль моя, отрада…

– Вина здесь много, – вдохновенно сказал Нурахмед, – некоторые пьют его вместо воды. У нас есть такой сорт винограда, который называется по-нашему «акачичи». Из него получается отменное вино, в нем намного меньше алкоголя, чем в других сортах. Сок его – животворный бальзам, помогает от недугов лучше всяких лекарств. Когда была война, мы его отсылали на фронт. «Все для фронта!» – такой был приказ. А люди здесь, как и везде, живут пока бедно.
– А село древнее? – спросил Нанаш.
– Конарды очень древнее село, – сказал Нурахмед, – Ему, пожалуй, пятьсот лет, не меньше. Видел развалины на окраине? Это остатки нашей мечети. Нас насильно удаляют от Бога. Кажется, что мы вырастаем без него. Но это не так. Другого защитника у нас нет. Кто нас хранил от фашистов, голода, лишений, сиротства?..
Много было в селе колодцев. Почти у каждого дома. Они были неглубокие – наклонись, зачерпнешь кружкой. Когда они миновали деревянный мост через какой-то арык, их нагнала пустая подвода, на которой оказался знакомый Нурахмеда.

– Эй, Мамед! Подвези нас, – крикнул он.
Подвода тут же остановилась. Нурахмед и Нанаш со своими вещами уселись, и подвода тронулась в путь, качаясь на частых ухабинах. Нурахмед и Мамед всю дорогу о чем-то говорили, но Нанаш их не слушал, а смотрел по сторонам. Смотреть было очень любопытно, ведь все это он видел в первый раз. Усадьба Нурахмеда оказалась в верхней части села. Отсюда многие дома были видны как на ладони. Подвода остановилась около большого, островерхого, как китайская пагода, дома. На гребне крыши подрагивал красный жестяной петушок. Дом был с синей каймой у основания, на который падала тень двух старых орехов. Увидев их, Нанаш вспомнил, как они в школьном саду с ребятами собирали орехи и долго ходили с черными пальцами, руки не отмывались от следов ореховой скорлупы. Как гонялись за воронами, которые крали у них собранные орешки. А за домом Нанаш заметил большой сад.
– Вот мы и приехали, – сказал Нурахмед. – А до школы отсюда метров двести.
Сразу отворять калитку Нурахмед не стал, сначала звякнул кольцом. Из приоткрытого сарая вышел старый пес. На Нанаша он посмотрел строго, будто спрашивая: «Кто ты такой?» Но, узнав хозяина, ткнулся мордой в колени и улегся у его ног. Верный пес всегда узнает своих – в горе и в радости. Хозяину было приятно это выражение собачьей привязанности. Нурахмед погладил его по затылку:
– Стареем, старый друг Хияр. Как ты тут без меня?
Пес шевельнул хвостом, довольный, что и его о чем-то спрашивают. В это время по дороге проехало несколько подвод. Какая-то бригада, видно, возвращалась с поля. Девушки пели. Пели во весь голос, чтобы перекричать стук колес.

– Молодые! – улыбнулся Нурахмед. – Им-то весело!
В это время одна из подвод остановилась, с него слезла миловидная женщина среднего роста и отряхнула платье и ладони от пыли.
– А вот и жена моя, Селима. Я ей запретил выходить из дома до моего приезда. Хватает домашней работы. Чертовка! Бросила дом на произвол судьбы. Оставила детей без присмотра.
Приятной наружности, ей можно было дать лет тридцать – тридцать пять. Не тронутые еще сединой черные волосы были заплетены в толстую косу. Если жизнь Нурахмеда шла к закату, то Селима была еще полна жизненных сил. В поезде почти не куривший Нурахмед почему-то потянулся к карману – закурить.
– Наконец-то! Я ждала тебя, чтобы сказать тебе, что ухожу от тебя, – подходя к ним, она бросила на Нурахмеда нерадостный взгляд.
– Что случилось, жена? Ты не рада, что я вернулся? – нахмурив кустистые брови, Нурахмед исподлобья взглянул на жену.
– Случилось, да, случилось! – ответила она раздраженно.
– Что, другого нашла? Влюбилась в какого-то шалопая? – криво усмехнулся Нурахмед.
– Ой, да перестань, слышать не хочу!

– Так в чем дело? – спросил муж. – Что за фокусы? Рассказывай. Или давай лучше зайдем в дом. Помоги нам занести вещи.
– Нет! Нет! Ни за что не пойду! Хоть убей меня, не пойду! Я ухожу пока к матери. А это кто? – она посмотрела на Нанаша.
– Он свой. Можешь рассказывать. Мой племянник. Зовут его Нанаш. Будет жить у нас в течение года.
– Твой Косум… Этот немой придурок виноват во всем, – она сделала брезгливую гримасу.
– Ну, что он натворил? – спросил Нурахмед.
– Лучше не спрашивай.
– Говори, жена.
– Случилось то, что он продал твою лошадь. Каждый вечер приходил пьяный, приставал ко мне. Его нечленораздельные звуки с хрипом пугали меня. Я уходила спать к соседке, тете Айше, а он выгонял сестру и брата, чтобы они привели меня. Вот такая история. Он мне поперек горла. Мое решение: пока ты не решишь, что с ним делать, я не вернусь. Хорошо, что об этом не знает мой брат, иначе он убил бы его.
Эти слова прозвучали для Нурахмеда, как внезапный выстрел. Нанаш подумал о Квазимодо, хотя провести между ними аналогию было нельзя. Косум не был уродом, а Квазимодо не был немым. Нанашу очень захотелось взглянуть на него.

Наконец Нурахмед вздохнул и сказал:
– Жена, не уходи. Мне жаль, что так вышло. Прошу по-доброму. Пожалеешь. Я привез тебе и твоей матери подарки. Я ведь только что приехал, разберемся, – теперь голос Нурахмеда звучал умоляюще.
– Вот и разберись. А пока прощай. Я записалась в полеводческую бригаду. Я хочу быть среди людей. А ты очень ревнивый – держишь меня, как собаку на цепи. Все, довольно с меня, терпеть тебя не могу!
Последние слова сильно обожгли мужа, от гнева у Нурахмеда затрясся подбородок, раздулись ноздри.
– Ах, вот как ты заговорила! Ожила на моих харчах! Я же вытащил тебя из нищеты и грязи, всю пропахшую навозом! Ты забыла?.. Ты мне должна была в ноги кланяться. Ты на редкость дура.
– Действительно, дура. Я из-за тебя потеряла молодость. Ездила по базарам, продавала твое барахло. Шкурки, кольца, юбки, блузки, туфли всякие. Из-за них отсидела три месяца…
– Я же вытащил тебя. Помог твоему брату построить дом. Одел, обул тебя. Что ты еще от меня хочешь? Я твой муж! Ты должна меня во всем слушаться. А ты неблагодарная.
Нурахмед откашлялся и плюнул.
– Тебя слушаться? Ничтожество, ты загубил мою жизнь! Не выпускал из дома, не разрешал рожать, боясь, что и они будут такими же уродами, как Косум. Хватит с меня! Вещи свои я уже отнесла к матери.
Теперь Нанаш понял: Нурахмед был спекулянтом или контрабандистом. Вот откуда у него такой большой дом, когда вокруг одни хибары. Он везет новую партию товара. Теперь понятно, зачем он ему нужен. И это его встревожило. Он вспомнил слова отца Мусы: «Дурно нажитое добро впрок не идет, нечестное добытое как ветер развеется. Сколько веревочке ни виться, концу все равно быть». Ладно, – подумал он, – время покажет; а пока надо ему помочь Нурахмеду уговорить жену».

– Тетя Селима, – сказал он, – не уходите. Мой дядя хороший человек, он ни в чем не виноват. Ведь мы только приехали. Вот увидите, он успокоит Косума.
– Да поди ты к черту со своим дядей! – Селима перевела глаза с ледяным блеском на Нанаша. – Я его знаю лучше, чем ты. Ясно?
Селима даже ухом не повела. Нурахмед хотел влепить ей оплеуху, но Селима быстро вскочила в проезжающую подводу, оставив их одних.
– Да, вот как нас с тобой встретила моя жена. Она еще пожалеет. Я видел очень плохой сон. Я знал, что должно произойти что-то страшное. Очень страшное. Горе мне, что он натворил! Это неслыханно. С ним и поговорить-то нельзя. Лучше бы ему не родиться на этот свет! – с горечью сказал Нурахмед. – Я его все равно накажу, – он сгорал от жгучей обиды на сына.
Он бросил сигарету и поднес шершавую руку к глазам. Лицо его побагровело до синевы, казалось, его вот-вот схватит удар. Взбунтовавшаяся от гнева кровь клокотала в нем, не унималась, туманя разум. Нанаш, посмотрев на него, сказал:
– Дядя Нурахмед, не надо так убиваться. Все образумится. Вам ваших детей надо расспросить. Они могут подробно рассказать. Прежде чем подозревать человека, надо разобраться, что к чему.
– Да дети… а вот и они, – из глубины сада показалась девочка и мальчик. Девочка вела его за руку. Заметив отца, девочка воскликнула:
– Гейбулла, отец приехал! Как я рада!
Нанаш заметил, как у девочки вспыхнули глаза. Он понял, что это и есть Гульсия. Они с братом подбежали и прижались головами к отцу, который, несмотря на свое состояние, нежно их гладил и ласково приговаривал:
– Э-э, мои хорошие!

На лицах детей была самая искренняя, самая неподкупная детская радость У девочки были красивые волосы, словно она окунула их в жидкое золото. А глаза – черные, живые. Белозубая улыбка. Черные были у нее и брови: приподнятые к вискам, длинные, тонкие. На ней было платьице в крапинку и передник, на котором были вышиты голуби. Даже в этой простой одежде она выглядела красивой, рослой и женственной для своих тринадцати лет. Все это не укрылись от глаз Нанаша. А смугловатый мальчишка был похож на свою сестру, черные волосы обрамляли красивый овал лица. Только большие, темные глаза были мутные, почти незрячие.
– Отец, а это кто? – спросила Гульсия.
К удивлению Нанаша, Нурахмед после небольшого замешательства сказал:
– Это ваш двоюродный брат. Он приехал в гости из Сибири. Зовут его Нанаш.
– Нанаш, значит ты будешь жить у нас! – в глазах у Гульсии была радость.
– Да, если вы примете, – глядя на нее, улыбнулся Нанаш.
– Я рада такому брату, – улыбнулась она в ответ. – Я угощу его тортом, который я приготовила на ужин вместе с нашей соседкой тетей Айшой.
– Брат, айда ко мне, – сказал молчавший до сих пор Гейбулла. – Я покажу тебе свою комнату.
– Нанаш и Гейбулла будут спать в одной комнате, и он заодно присмотрит за ним. А ты, дочка, займи пока комнату Селимы.
– А Селима, отец?

– Она ушла к матери и неизвестно, когда вернется. А сейчас зайдем и занесем вещи, а потом ты пригласишь тетю Айшу, и вы скажете мне всю правду о Селиме и Косуме. А Косума я затем жестоко накажу.
– Отец, Косум почти не виноват, – прошептала Гульсия, – во всем виновата тетя Селима. Это она начала после твоего отъезда… Заставила продать лошадь, купила себе наряды…
– Ладно, поговорим дома… А где Косум сейчас?
– Спит в своей комнате. Часа два назад он пришел очень пьяный и рухнул на кровать. Из кармана у него торчала бутылка. Я ее потихоньку вытащила и спрятала в сарае, чтобы он больше не пил.
Узнав о приезде Нурахмеда, пришла тетушка Айша. Она пришла с большой глиняной миской, полной до краев борща, подкисленного помидорами, – отличный борщ, тем более что все проголодались. Тут же появились торт и чайные стаканы. Все сидели за столом. Весь ужин Нурахмед был хмур и молчалив. Айша борщ не ела, только пила чай с тортом. Она была женщиной лет под пятьдесят, после смерти мужа она растила трех малолетних детей. Айша умела плести корзины, которые так нужны были колхозу при уборке винограда, и Косум ей в этом часто помогал. Айша доводилась дальней родственницей Нурахмеду. Он помог ей отремонтировать дом, купить корову, посадить фруктовый сад. После ужина Нурахмед остался с ней в столовой. Он решил поговорить начистоту и все выяснить. Нанаш через неплотно закрытую кухонную дверь улавливал обрывки их разговора.
– …Я знала, что эти ее заигрывания с ним таят опасность… Грешила… Говорила: «Грехи – удел человеческий». А когда дело зашло далеко, она испугалась… стала избегать… Пряталась…
– И стала бегать к тебе…

– Просила, чтобы я держала язык за зубами… А Косум пил и бушевал, колотил мою дверь… я не могла утихомирить без помощи соседей… Дети твои стали понимать, что происходит… Сказалась твоя поездка к брату…
– Все понятно… клянусь памятью покойного отца, назад я ее не возьму, даже если земля сойдет с отбиты! Я не смогу после этого с ней жить… Вот как далеко она посмела зайти! Подлая тварь… Негодница… Из какой грязи я ее вытянул… А сын дуб-дуралей… Что они натворили… Теперь я буду как бельмо на глазу у всех. Я их закопал бы в землю заживо! На этом точка. Разведусь. А там видно будет… Беда приходит, откуда не ждешь… Сейчас люди будут хихикать над моей сединой… Нет, такого позора мне не снести…
– Как жаль… Она огорчила тебя своим поведением… Но ничего… Ты принял правильное решение. Одиноких женщин много. Найдем тебе приятную, добрую, простую и домашнюю… Правильно говорит пословица: «Одной рукой и узел не завяжешь». Чтоб его завязать, нужна вторая рука: верная жена… Береги здоровье. Не переживай. Все будет хорошо. И ни о чем не тревожься!

***

Комната Гейбуллы оказалась небольшая, но уютная. Стены были покрашены в светло-голубой цвет, на окнах висели светлые занавески, на полу лежал небольшой коврик. Были предметы комнатной обстановки. Занесли для Нанаша кровать и постель. Село оказалось недавно электрифицированным, в комнате горела лампочка, вокруг которой кружилась мошкара.
– Мы раньше зажигали керосиновые лампы, – говорил Гейбулла. – Чтобы лампы загорались, надо было налить в них керосин, снять стекла, зажечь и снова надеть стекло. То ли дело теперь! Ты поверни выключатель – и каждая лампа озарится светом.
– Да, – согласился Нанаш, – мы многим обязаны электричеству. Возьми хотя бы трамвай, троллейбус… Везде нужно электричество.
На столе в тарелке – лесные груши. Какие-то красные ягодки – кистями и еще зурна – деревянная трубка с раструбом и несколькими отверстиями на боковых стенках. Он умел играть на ней и тем самым скрашивал свою жизнь. Нанаш невольно вспомнил книгу про слепого музыканта. Гейбулла мог сказать время. В этом ему помогали птицы: соловья ночью услышит – значит, второй час; закукует кукушка – три часа ночи. А за кукушкой зяблик голос подает, за зябликом скворец. У каждой птицы свой час, говорил Гейбулла. Вот воробья раньше шести-семи часов не услышишь. Они любят поспать, понежиться. С Гейбуллой Нанаш подружился быстро, он отличался уравновешенностью, добродушным характером и спокойным поведением. Прочитал ему рассказ «Покушение на Ленина» из учебника, который лежал на столе. А когда он прочитал народную сказку «Батрак», Гейбулла спросил:

– А что такое батрак?
Нанашу хотелось сказать: «Вот таких, как я, называют батраками».
Узнав, что такое батрак, Гейбулла сказал:
– Значит, все колхозники батраки? Они же встают ни свет, ни заря и идут работать.
Нанаш, не в силах сдержаться, засмеялся, а затем сказал, что мы живем при социализме. Социализм – общий. Общественный. Социализм должен стать счастьем для всех, а не для выскочек и всяких там деляг. Социализм стремится уничтожить власть богатых и установить свободу для народных масс. Богачи лишают народ равного права на счастье. Так говорила учительница по истории. Нанаш был искренне убежден: плохого в социализме ничего нет, только хорошее.
– Теперь понятно, – сказал Гейбулла, – почему все любят нашего вождя Сталина. Он нас правильно учит, правда?
Нанаш набрал в легкие воздух… и промолчал. Оставив вопрос без ответа, он спросил:
– Давно ты потерял зрение?

– Говорят, с рождения. А что?
– К врачам тебя возили?
– Возили раза два. Врачи сказали, что это врожденное заболевание, нужна очень сложная операция, которую у нас не делают. Очки совсем не помогают. Я еле-еле различаю большие предметы. Ты знаешь, брат, мои страдания разрушают меня. Не могу играть со сверстниками, часто натыкаюсь на предметы. В обычной школе с таким зрением учиться не могу. Нуждаюсь в посторонней помощи.
Нанашу стало жаль его. Ведь со зрением тесно связаны все те первоначальные трудовые навыки, которые ребенок приобретает уже с самого раннего возраста. Зрение необходимо при обучении чтению и письму, что в свою очередь является основой для овладения всеми науками. В общем, за Гейбуллой нужен был уход. Он подошел к нему, положил руку на плечо:
– Когда я стану врачом, я обязательно вылечу тебя. А пока тебя надо определить в школу для слабовидящих. Я поговорю с дядей.
– Не может быть! Как? Ты станешь врачом? – удивился Гейбулла.
– Постараюсь, Гейбулла. Ты знаешь, какое счастье, какая радость – сделать человека вновь зрячим?! Снять бельмо с глаз. А стихам, которые время от времени сочиняю, я особого значения не придаю. Для меня стихи – дневник, забава. Это способ услаждения души. Ни более, ни менее. А настоящий поэт должен быть одарен способностью видеть больше и чувствовать глубже, чем видят и чувствуют те, с кем рядом он идет. Я в себе очень сомневаюсь. Отсылать свои стишки куда-то пока не собираюсь. Я пишу только для себя…
В это время дверь открылась и в комнату заскочила испуганная Гульсия:
– Нанаш, отец избивает Косума! Он злой. Он убьет его. Пойдем скорей!

Нанаш выскочил из комнаты и побежал вслед за девочкой. И он увидел Косума. Это был стройный, мускулистый молодой человек. Цвет лица, смуглый от природы, был от загара кофейно-коричневым. В комнате несло перегаром. Нанаш подумал, если бы он не был глухонемым, он был бы первым парнем в деревне.
– Ты мне больше не сын, ты тварь! Я убью тебя! – кричал в неистовстве Нурахмед, держа за курчавые волосы сына и безжалостно избивая его. Капли пота стекали с его морщинистого лба на пылающие от гнева щеки. Косум, спросонья мыча, как бык, цеплялся за руки отца.
– Отец, не бей его! Он мой брат! – закричала подбежавшая Гульсия. В ее дрожащем голосе слышалась жалость, тревога за брата. Тем временем Нанаш обхватил Нурахмеда сзади и сказал:
– Дядя Нурахмед, успокойтесь. Криком ничего не возьмешь, он все равно не слышит. Не бейте. Его и так обидела природа.
– А что ты прикажешь делать? – повернулся к нему хозяин дома.
Этим воспользовался Косум. Его испуганный взгляд, быстро обежав всех кругом, на долю секунды остановился на Нанаше. Пристальный взгляд, казалось, спрашивал: «Откуда ты взялся?» Затем он схватил свой пиджак и выбежал из дому. На следующий день узнали, что он убежал к знакомому леснику и не собирается возвращаться. Да и отец особо не ждал его возвращения. Он был бы рад, если бы его там растерзали звери. Он собрал и через знакомого отослал его вещи.

Глава 6

На новом месте

И началась для Нанаша новая, еще неведомая жизнь. Какой она будет, он пока не знал. Поэтому с легким смятением, с затаенной тревогой Нанаш вступил в нее. Он боялся прослыть лентяем и находил радость в работе. Новые люди, новая обстановка всецело увлекли его. В хлебосольном доме Нурахмеда он старался не оставаться в долгу перед хозяином. Нанаш быстро узнал все ходы и выходы в его усадьбе. Из-за отсутствия жены и Косума на него легли многие хлопоты. Нурахмед временно перепоручил ему множество дел по хозяйству. Каждое утро он выгонял, а вечером встречал коров и овец хозяина. Иногда пас их. Но работа его не пугала, он не выражал недовольства, выполнял все охотно, в срок, а любовь к животным была у него с детства. Он учился впрягать быков в ярмо, ухаживать за виноградом и косить траву, а ездить верхом умел с детства и любил лошадей, особенно способных высекать искры из-под копыт. Эхом разносился топот бешено скачущего коня. Когда-то лошадь была неотъемлемой частью жизни человека. Конь был близкий друг и гордость человека. А так в работе ему помогала Гульсия, да и Гейбулла старался чем-то помочь. А сам Нанаш рос крепким, здоровым, привычным к любому труду. Он ожидал за все это в скором будущем получить вознаграждение и увидеть родные места. «Как длинна моя дорога до родимого порога!» – думал Нанаш. В свободное время он старался выразить свои впечатления в дневниках. Писал обо всем, что было у него на душе. Нанаш начал понимать, что не мы диктуем свою жизнь, а судьба, хотя он не хотел слепо верить и подчиняться ей.
Дни проходили своим чередом. И уже на душе, кроме всего прочего, была и Гульсия. Любовь пришла неожиданно как гром среди ясного дня. Она в пятнадцать лет захватила его существо, привела в смятение душу. Она принесла с собой и радость, и боль. Его стихи обогащались новыми чувствами и новым содержанием.

Будет пусть навеки крепким
Наших двух сердец союз,
И разлука не ослабит
Крепость нас связавших уз…

Он хотел ей рассказать о себе всю правду, но Нурахмед строго запретил. Он считал, что семья и жители села должны видеть в нем его племянника. На ее и Гейбуллы просьбы поведать о себе ему приходилось рассказывать им вымышленную историю. Рассказывать о Сибири, о Байкале, где он никогда не был.
О Байкале Нанаш рассказывал со слов Нурахмеда, примешивая свою богатую фантазию. «Далеко в Сибири, где я жил, – говорил он, – есть озеро Байкал. Это чудесный дар природы! Это озеро, как море, большое, питается небольшими реками, берет свое начало в Монголии. Волнение охватывает человека, когда перед его взором открывается огромное его зеркало. Оно окружено хребтами, сверкающими снежными вершинами. Поднимаешься на любой из отрогов этих гор в тихую и ясную погоду и не можешь налюбоваться разнообразием красок, их чудесными переливами. Особенно впечатляющи горы на рассвете. Глубокие долины еще во мгле, спит и озеро, укрывшись сизой дымкой, а снежные вершины уже горят в багряном отблеске зари. Но вот бледнеет небосвод. Все яснее вырисовываются хребты и прибрежные скалы. Взошло солнце, рассеялась дымка, и в зеркальной глади озера, которое можно назвать морем, отражается проснувшееся побережье. Часто погруженный в думы, я долго сидел на его берегу и сплетал в мечтах своих желание увидеть Кавказ. Я долго ждал – и вот, наконец, был вознагражден. Ваш отец приехал к нам и забрал меня сюда. Он обещал показать мне мои любимые горы. Родина – земля родная. Вы знаете, сколько в ней притяжения! Что может быть милей бесценного родного края?! Вот такая история…»

***

Солнце сияло, как расплавленное золото. Даже старым домишкам, которые теснились в селе, его лучи придавали особую прелесть. В это утро Гульсия вскочила раньше Нанаша и Гейбуллы. Легкая поступь ее была подобна мелодии. Волосы стянуты узлом на затылок, и все же упрямые локоны спадали на лоб, пытаясь заглянуть в ее черные глаза. Она, улыбаясь, стала подшучивать над ними:
– Сони, как вам не стыдно! Вы бы хоть солнца постыдились!
На что Нанаш шутя ответил:
– Сестра, ты прекрасная ханум. Зачем нам солнца стыдиться, когда ты это солнце отражаешь?!
– Брат, спасибо за комплимент. У тебя поэтическое сердце… А ты мог бы ответить, что такое счастье?
– Одним словом трудно сказать, сестра. Но раз ты уже допытываешься, значит, оно где-то рядом. Счастье как цветок. А цветок к тому же вечный символ любви. Тебе остается только протянуть к нему руки.
Гейбулла был в восторге от Нанаша: он считал его идеальным братом. Он задавал ему много вопросов, Нанаш, как мог, отвечал на них. А между Нанашем и Гульсией как-то сами собой установились дружеские отношения. Оба любили пошутить, посмеяться; будто всю жизнь провели вместе, подхватывая с полуслова шутки друг друга. Гульсия особенно любила цветы и ухаживала за ними, и потому двор казался особенно уютным. Свои чувства Нанаш вынужденно скрывал. В этих трудных обстоятельствах он призывал на помощь поэзию. Она становилась его союзницей и помогала ему проявлять его лучшие качества: душевную чистоту, благородство помыслов, цельность натуры. Тоску оттесняли новые впечатления. У него появились новые друзья, товарищи. Он был благодарен Нурахмеду за то, что тот привез его сюда и при людях называл своим племянником.

Иногда они с Гульсией тайком от Нурахмеда навещали Косума, который жил с лесником, помогая ему по хозяйству. С собой они брали корзину, в которой были продукты и свежее белье. Гульсия представила Нанаша как брата. Косум, довольный, улыбался. Гульсия умела с ним общаться с помощью жестов. Перед их уходом он каждый раз просил принести ему водки или вина. В очередной раз, когда они шли навестить Косума, с ними был новый друг Нанаша, Хамза, который, как и Нанаш, оказался любителем шахмат. На сей раз они увидели, что Косум около домика лесника из бревен сколотил себе на скорую руку избушку, покрыл ее тесом. Они застали его колющим дрова, потягивая цигарку в палец толщиной. Рядом громогласно пел петух, вытягивая кверху шею, и с любопытством смотрел на гостей. Косум, дрожа от нетерпения, быстро порылся в корзине и, не найдя там алкоголь, с презрением и гневом взглянул на Гульсию. И он тут же схватил ее за шиворот, потом значительно ниже, мгновение она парила в воздухе и, прежде чем сообразила, что произошло, оказалась около избушки. Но это ему показалось мало, он вцепился в нее и начал трясти немилосердно. Гульсия плакала, дрожа от страха и боли. Нанаш с Хамзой переглянулись и тут же вместе набросились на Косума. Ноги Косума в схватке подкосились, и он, злобно мыча, рухнул на землю. Этим воспользовались Нанаш с Хамзой, они схватили Гульсию и бросились бежать. Хотя Косум быстро оказался на ногах, но догнать их уже не мог. Они бежали до вывороченного ветром старого вяза, под корнями которого находилось укромное логово, где можно было всем спрятаться. В логове они нашли израненного совиными когтями зайца. Гульсия понесла его домой, чтобы вылечить.

Через неделю после этого Косум избил сторожа сельского магазина и вынес оттуда целую корзину вина и водки. Воспользовавшись тем, что лесник ухал по делам в Ленкорань, Косум напился и начал охотиться за Селимой. В сумерках он долго крутился около ее дома. Наконец, когда она шла к роднику за водой, он настиг ее, завернул в одеяло и поволок, как волк ягненка, в лес, в свою избушку. А через три дня Косума нашли мертвым в своей избушке: кто-то топором разрубил ему голову. Хотя Нурахмед загадочную смерть сына внешне переносил спокойно, все же чувствовалось, что он потерял сон. Просыпался рано и, о чем-то думая, медленно слонялся по двору, видя, как в сереющем небе гаснут звезды. И курил он в эти дни много. К нему часто заходили с сочувствием односельчане и даже почтеннейшие аксакалы из других сел. Вообще, Нурахмеда в селе уважали. Заходили к нему просить совета. Он играл роль личности, приближенной не только к сельскому, но и к районному начальству. А у Гульсии, облаченной во все черное, после смерти брата голос и взгляд были печальными. Брала в руки то спицы, то книгу. Нанаш не мог не сочувствовать ей. Настроение и у него было угнетенное. Гейбулла, сжавшись в комок, сидел испуганный. После похорон сына Нурахмед нанял двух работников, мужа и жену, для ведения своего хозяйства. На жену работника, которая доводилась родственницей его покойной жены, возлагались обязанности кухарки и прачки, а муж ее был искусный пчеловод, садовник и винодел. Они оба числились в колхозе, подрабатывая у Нурахмеда. Нурахмед осторожно присматривался к Нанашу, но ничего неладного в его поведении не замечал. А себя он считал лучше всякого хироманта в познании людей. Да и Нанаш не подавал никакого повода. В начале августа Нурахмед подозвал Нанаша. Они сидели в саду. Нурахмед как-то странно глотнул, словно захлебнулся большим глотком воздуха, заговорил медленно, не спеша:

– Ты уже больше месяца у меня. Дурного в твоем поведении я не заметил. Ты парень умный. Тебя не надо, как некоторых, учить уму-разуму. Ты и с шайтаном сладишь. Я уже собираю кое-какие справки, чтобы ты в начале следующего года мог получить паспорт. Будешь не чечен, а наш человек, – улыбнулся он и глаза его потеплели. – Вот сижу с тобой лицом к лицу, и мне кажется, что говорю с родным сыном. Словом, пришелся, как говорится, ко двору, – он сунул сигарету в янтарный мундштук, закурил и продолжил разговор, уже пытливо глядя на Нанаша. – Для хозяйских дел я нанял человека. А тебе предстоит настоящая работа. Ты должен понемногу развозить мой товар: пушнину, золотишко, драгоценные камни и еще кое-что по адресам, которые я тебе укажу. Посмотри на этот камень, от которого сыплются во все стороны разноцветные лучи. Красота! Он не может не понравиться. Товар будешь сдавать оптом, а деньги привозить домой. Часть денег я должен отсылать брату, который будет поставлять нам товар в посылках. Я и сам собираюсь осенью выехать в Сибирь с овощами и фруктами. И тебе в люди выходить надо. У тебя должен быть дом, семья. Жениться, родить детей – дорога каждого. Вьется она из дали веков, и все мы идем по ней. От каждой партии ты будешь иметь свою долю. Каждый труд должен оплачиваться. А кров и пищу ты и так имеешь. Первая твоя поездка должна быть в Ленкорань. Риска особого нет. Ты просто сдаешь товар скупщику. Каждый скупщик знает меня; но все же надо быть осторожным. Эти скупщики большие мошенники, имеют связи с органами. Не узнаешь, что у них на душе. И еще знай: они слегка поломаются прежде, чем купить. Не без этого. Но все равно такой товар не упустят – я же отдаю оптом намного ниже базарной цены. Они на этом товаре могут хорошо заработать… Нанаш, я не могу доверить эту работу другому. Ни одна душа не должна знать о наших делах. Я тебе доверяю. Ты не по годам серьезный юноша. Если вдруг «грянет гром», я тебя в беде не оставлю. Я и жену тогда спас. У меня есть кое-какие связи. Если на то будет воля Аллаха, до моего отъезда в Сибирь я покажу тебе твои родные места. А Гейбуллу я в сентябре отвезу в Ленкорань, в интернат для слабовидящих или слепых. Не знаю, почему раньше не догадался. В этом же городе в следующем году будет учиться на учителя и Гульсия. Будут часто видеться. Да ниспошлет Аллах желаемое, ибо бесконечна Его благодать. А ты согласен на поездки? – Нурахмед положил ему руку на плечо. – Рост у тебя хороший. Оденем тебя поприличней, чтобы выглядел солидней.
Нанаш покорно выслушал его слова, сознавая: вот и конец спокойной жизни.

– Хорошо, дядя Нурахмед, считайте, что договорились, – ответил Нанаш почти машинально, иначе Нурахмед посчитал бы его трусом, и ему пришлось бы покинуть его усадьбу. А этого ему не хотелось, когда любовь к Гульсие только возгоралась. Нанаш окончательно понял, что Нурахмед спекулянт. Умудряется привозить из Сибири и еще откуда-то дефицитные товары и перепродавать их по выгодной цене. А спекуляция строго преследуется. Но Нанашу было жаль старика, кем бы он ни был: ушла жена, потерял сына, второй сын почти незрячий. К тому же он полюбил его дочь и не мог отказать. И, надо отдать должное, Нурахмед не был скуп, как мог помогал бедным, а их было немало.
– Молодец, – сказал Нурахмед, – другого ответа я не ожидал.
Они вместе пообедали, а затем сыграли в нарды.
Нанаш взрослел. Он думал о многом, стал чувствителен ко всему происходящему, начинал понимать многое в жизни и критически относиться к тому, с чем сталкивался. Хотел во что бы то ни стало учиться дальше – закончить десять классов, поступить в институт. И в этот вечер он записал в свой дневник:

Отзвенело детство золотое,
И во сне мне видится иное.
И, как лепестки по ветру,
Исчезает свежесть первоцвета…

Он чувствовал себя взрослым. Чувствовал, что ранняя пора жизни окончилась. Вот так-то, подумал он, и встретила меня жизнь. Каждому она преподает свой урок, который называется судьбой.

Продолжение следует.

Вайнах №2 Печатная версия, №6 Электронная версия.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх