Шамсуддин Макалов. Одиссея беглеца

Повесть

Продолжение. Начало в № 3.

Глава 3

Знакомство

Хотя денег у Нанаша было мало, ему пришлось купить билет в плацкартный вагон до Актюбинска. Общий вагон был переполнен. Нанаш быстро прошел по платформе и впрыгнул в вагон. Спутницами его оказались две уже немолодые казашки, которые, позевывая, что-то штопали и вязали. Когда Нанаш занял свое место, одна из них недоверчиво проговорила на родном языке:
– Не из воров ли он?
– Да нет, наверное… с виду не скажешь. Зачем ему красть?
– Боже сохрани! – ответила другая, на какое-то время задержав взгляд на лице Нанаша.
– Вы не бойтесь меня, – сказал Нанаш на чистом казахском языке, – я такой же пассажир, как и вы. Дышите свободно.

Женщины смутились и, назвав его своим братом, успокоились.
Нанаш вытащил из сумки небольшую книжку с рассказами Чехова и стал читать. А состав тем временем мчался стремительно, оставляя в объятиях вечернего сумрака одну станцию за другой. Нанашу нравилось, как состав выстукивал припев вечной дорожной песни: «Тук… трак… тук… трак…» Под этот напев он даже старался сочинять стихи. На одной из станций поезд замедлил ход и остановился. Проводник открыл входную дверь, впустив свежий ветер. Слышались крики пассажиров, гудки поездов. В это время Нанаш услышал просьбу:
– Сынок, сынок, помоги!

Нанаш машинально шагнул к входной двери и увидел пожилого человека с тюбетейкой на голове. Он был невысокий, длиннорукий, с широкими плечами. На нем были брюки-галифе, заправленные в сафьяновые сапоги. Смуглое, загорелое лицо было в щетине, с проседью. А нос с горбинкой был длинный, как у Буратино. Он был обвешан узлами и двумя большими чемоданами. Мужчина тяжело дышал, брызгал слюной. Мокрый от пота лоб блестел. Нанаш помог ему втащить вещи внутрь. А место его оказалось рядом с нашим героем. Нанаш поднял полку, помог ему уложить вещи. Мужчина достал большой цветной платок, утерся, расстегнул ворот рубашки барбарисового цвета, а затем в изнеможении опустился на полку. Когда он снял тюбетейку, показалась лысина «солнышком». «Как глаз огромного циклопа», – подумал Нанаш. А женщины тем временем поднялись на верхние полки и улеглись спать.

– Молодой человек, большое спасибо за помощь, – сказал мужчина с южным акцентом. – Давай знакомиться. Как тебя зовут, куда ты держишь путь?
Назвав свое имя, Нанаш сказал, что едет в Грозный.
А поговорить сосед любил. Речь его с легким акцентом состояла из ловкого сочетания слов и жестов.

– А меня зовут Нурахмед. Гусейнов Нурахмед Асад-оглы, – сказал он. – Азербайджан слышал? Баку слышал? Нефтяной город. Немец туда не дошел. Еду в том же направлении. Хорошо доедем. А ты живешь в Грозном или едешь в гости? Какой нации?
Нанаш, сам не зная почему, словно обрадовавшись случаю, как на духу рассказал все о своей жизни, без утайки. В голосе и во всем облике его была прямо-таки детская открытость, искренность.
– Очень хочется побывать в родных местах. Тоска спать не дает, – глубоко вздохнув, закончил свой рассказ Нанаш.
Страна в то время была отравлена сталинизмом, ядом особого свойства. Ужас заставлял брата идти против брата, сына против отца, мужа против жены, вся страна жила в страхе под алым стягом Октября.

Нурахмед некоторое время смотрел на него с сочувственным любопытством, удивляясь его откровенности, столь странной при первой и случайной встрече. А затем сказал:
– Чечен, значит. Вах-вах! Сынок, ты что, как говорят русские, белены объелся? Беглец несчастный! Вот как бывает, когда нет родной матери, – удивленно смотрел на него Нурахмед. – Вы же спецпереселенцы. Твой народ выслан. Тебе туда нельзя. Заберут ведь! Окажешься в неволе. А там каторжные, уголовщина… Необдуманный поступок. У нас говорят: «Курица оттого и пропала, что ходит где попало». Словно о тебе, Нанаш, сказано. Тебе лучше вернуться домой.
А про себя подумал: «Не вернется – заберу к себе. Его семейные неприятности мне на руку. Его стесняют дома. Я найду для него работу. Мне нужен именно такой. Станет моим помощником. Хорошо, что знает казахский, значит, и наш язык понимает. Очень близкий. Хорошо, что встретил».

Нанаш на какое-то время замялся, не зная, что ответить своему попутчику, а затем уверенно сказал:
– Прости, дядя Нурахмед, – насупился он,– но я не курица, а человек, и от своего не отступлю. Постараюсь добраться… Хочу увидеть родные горы, родное село, хочу взглянуть на дом, где я родился, где было мое гнездо. Там осталась моя люлька, в которой мать меня качала. Я сам себе дал слово, и я должен его сдержать.

– Ты не обижайся. Пойми, там тебя никто не ждет. А если ты действительно хочешь туда попасть, тебе надо найти верного друга-проводника. Ты еще молод. Ты еще в облаках витаешь. Безумное желание несет тебя на своих крыльях. Не ходи туда один. Неокрепшая жизнь часто попадает в бурю. Опомнись, пока не поздно. Твоя жизнь только начинается.
– Дядя Нурахмед, вы, взрослые, привыкли смотреть на нас свысока, считая неспособными к серьезному мышлению. Это не так. Если надо будет, найду и друга, и проводника. Жаждущий воды сам ищет колодец. Так учили нас в школе. Я буду бороться с опасностями. Могу сказать стихами:

В пустынях разольюсь водой,
В морях затрепещу звездой,
В горах дорогой пробегу,
Пока я молод, я все смогу…

– Сынок, это только слова… Ты только начал проходить азбуку жизни. Твоя мудрость пока вместится в наперсток. Мудрость приходит с годами, она не дается от рождения… ты меня не бойся. Я ведь раньше, в молодые годы, тоже, как и ты сейчас, покоя себе не находил. Тоже хотел себя познать и проверить. Я смотрю на тебя и все больше узнаю себя – подростка. Но заряд молодости быстро проходит…

Я тебя не сдам. Не люблю стукачей и доносчиков. Считай меня своим вторым отцом или дядей… Из-за стукачей мой единственный брат отсидел в Читинской области из десяти восемь лет. Оклеветали – и все тут. Говорят, что он где-то со свойственной ему опрометчивостью что-то ляпнул против принуждения людей. На следующий день его увезли и отправили в Сибирь. А меня запугивали – мол, если ты не дашь требуемых показаний, ему будет хуже. И дом твой можем конфисковать. Много подлости, много грязи, сынок, в нашей жизни. Мы просто вручаем себя слепым силам бытия. Брат моложе меня на семь лет.
– Как же так? – спросил Нанаш. Его рассказ вызвал у него жалость и удивление.

– Да… Вот так, – после некоторой паузы ответил Нурахмед, – много еще нехороших людей. Правда, брат около года назад освободился. Мне очень захотелось его повидать. Мы с ним осиротели еще в детстве. Мне было десять, а ему три. И у нас было только несколько дальних родственников. Один из них приютил нас, хотя сам был обременен семьей. Ведь это не шутка – кормить своих детей и еще нас с братом. То и дело чинили и латали одежду. Болели малярией. Тяжелая болезнь. Еле выжили. У нас и сейчас болеют этой болезнью. Жизнь была просолена нуждой и лишениями, хотя и сейчас еще не оправились от войны. Что будет дальше – сейчас трудно сказать.

Мне еще до революции удалось закончить школу по торговым делам. Работал заготовителем вплоть до пенсии. Далекое вспоминается легче. А вот сейчас я был у брата в Сибири. Он живет в Иркутской области, почти на берегу озера Байкал. Слышал? Большое озеро с пресной водой. Пожил у него в гостях целый месяц. Красивые места. Божий дар. Много рыбы, охота, водные прогулки… Брат хотел меня повезти на большой остров Ольхен, где находится одна из азиатских святынь – Шаман-скала, но я спешил домой. Он говорил, что там в одной из пещер похоронен сам Чингисхан. Я тебе это рассказываю потому, что ты говорил, что любишь рассказы о путешествиях.

А так, брат устроился неплохо. Женился на богатой татарке, начал там новую жизнь, и знаешь, домой не хочет. Не хочет и все. Чудак, ей-богу! В трудный день был бы со мной. У нас правильно говорят: легче на орех накинуть узел, чем такому что-то втолковать. Везу его товар. Просит продать. Старость приближается. Да, кстати, брат рассказывал, что с ним сидели два чечена. Когда они узнали, что он тоже с Кавказа, жили как три брата. Уголовщина их уважала. Стояли друг за друга горой. Брат просто оживал от одного воспоминания о них. Я завидую такой дружбе. И ты, сынок, – Нурахмед улыбнулся уголками губ, – мне начинаешь нравиться. Я рад, что познакомился с тобой.

Будь достоин своих земляков. Молодец, что открыл мне душу, и я не хочу остаться в долгу; ты знаешь, у меня тоже дома не все гладко. Трое детей без матери. Из них два сына… старший совсем уже взрослый, здоровый как бугай, но он глухонемой. Напившись, лезет драться, ведет себя плохо. Любит со смехом срывать платки с девушек. Но он хороший кузнец, по дому неплохой работник. Пасет овец. Зовут его Косум. Другому только десять, он почти слепой. Зовут его Гейбулла. После его рождения жена света белого не видела.

Часто повторяла: «Умру! Умру! Умру!» Хотя я ее ни в чем не упрекал. И действительно, через некоторое время бросилась в реку и утонула. Была скромная, кроткая, заботливая женщина. И ей надо было жить. Надо жить уже хотя бы потому, что нам дана жизнь. Такая случилась беда. Какая-то дурная наследственность. Когда я повел детей к врачам, они сказали, что сдвиг от нормы даже на миллионную толщину волоса ведет к плохим последствиям. Только 13-летняя гызым здорова, хотя имеет шесть пальцев на левой ноге: два мизинца. Перешла в седьмой класс. Хорошо учится. Заботливая. Она ухаживает и водит за руку своего братика.
«Значит, на год моложе меня», – подумал Нанаш.
– А ее как зовут?

– Гюльсия. «Гюль» по нашему – цветок. Хорошо поет. Как и ты, любит книжки. Мечтает стать учительницей. Моя новая жена меньших двоих особо не любит, а Косума боится как огня и находит с ним общий язык. Понимают друг друга, общаясь при помощи жестов… Ай-ай, Нанаш, тяжелое время настало: молодые годы вернуть не могу, а старость к себе подпускать не хочется. В руках уже сила не та, и ноги ослабли, и вся беда еще в том, что очень скоро, через месяц, Нурахмеду исполнится шестьдесят три года.

Говорят, человек до пятидесяти лет стареет из года в год. До шестидесяти – из месяца в месяц. А после шестидесяти – изо дня в день. А мне за шестьдесят. Боюсь, что потухнет огонь в моем очаге. Боюсь, что не услышу голоса внуков. Был бы у меня такой сын, как ты, был бы спокоен. У брата моего вообще нет детей. А ему уже пятьдесят пять. Вот такой животный страх. У каждого, как говорится, есть своя болячка, есть своя беда. Жизнь, что поделаешь! У нее одна дорога – дорога к концу. Всем придется покинуть этот мир. Странно устроена жизнь… Эх. сынок, у меня сердце полно невысказанных слов. Да сохранит нас Аллах!

Нанашу стало жаль его, захотелось утешить, сказать что-то доброе, и он, подыскивая нужные слова, сказал:
– Дядя Нурахмед, некоторые живут до ста лет. Вы еще хорошо выглядите. Главное – здоровье. Было бы, конечно, хорошо, если бы можно было взять в долг вторую жизнь.
– Эх, сын мой, тебе еще рано об этом говорить. Ты одну проживи достойно. Тайна твоей судьбы еще не раскрыта, поэтому все, что впереди, привлекает тебя. В молодости много дерзкого, поэтому тебя потянуло на Кавказ, к бывшим родным местам. Ладно. Дорога наша длинная, успеем поболтать. А сейчас…

Нурахмед взял сумку и начал копаться в ней. Достал, наконец, оленину, вареные яйца, сыр и соль.
– Давай с тобой перекусим чем бог послал. Чай нам проводница принесет. Кушай, огул. Когда у тебя в желудке пусто, он скулит, как щенок. Хлеба сейчас стало хватать. Наш дорогой Сталин говорит: «Жить стало лучше, жить стало веселей».

– Нет, нет, спасибо. Я недавно ел, – поспешил отказаться Нанаш, хотя был голоден как волк.
– Кто стесняется, говорят в народе, у того сын не родится. По глазам вижу, что голоден. Голод не тетка, – Нурахмед провел рукой по подбородку, пытливо взглянул на Нанаша. – Ешь. а спасибо скажешь потом. Ты должен во всем слушаться меня, – и протянул ему кусок сибирской оленины и вареное яйцо. Хлеб заменяли сухари.

Только они успели поужинать, как появился милиционер с проводницей.
– Дорогой начальник, все свои, все с билетами, – сказала проводница.
– С билетами? Это хорошо. Я ищу беглых спецпереселенцев. Бегают, бандюги, без разрешения. Мы их ловим, сажаем. Они все равно, как ошалелые, туда-сюда, туда-сюда, как тараканы.
Милиционер посмотрел на Нанаша. Их глаза встретились. Они смотрели друг на друга, один со страхом, другой с подозрением.

– А ты, хлопец, куда едешь? Какой нации? – спросил он.
Нанаш почувствовал, как все внутри похолодело. А сердце забилось учащенно. Но лицо он сделал как можно невиннее. И тут на выручку пришел Нурахмед.
– Это мой сын. Он плохо понимает по-русски. Мы азербайджанцы, – сказал он. – Едем в Баку. Паспорт показать? Я сейчас пенсионер, а работал всю жизнь заготовителем.
– Азербайджанцы, говоришь? А ну, батя, скажи тогда, как по-вашему сын?
– Огул.
– А дочь?
– Гыз.
– А гардаш кто?
– Брат.

– Ладно, отец. Привет Баку, – улыбнулся милиционер. – Когда я был маленький, мой отец работал там нефтяником. Немного знаю по-вашему. Саламат гал! (Счастливо!) – и двинулся дальше. А на спящих казашек не обратил внимания.
– Приезжай в гости, – крикнул вслед Нурахмед.
– Вот видишь, я тебя выручил, – сказал через некоторое время Нурахмед.– Всегда прикрою, в случае чего. Вас даже в поездах ищут.
– Большое спасибо. В глазах у меня рябило от волнения. Вы мой ангел-спаситель, – улыбнулся Нанаш
– Теперь ты понял?

– Что?
– Что твоя мечта увидеть родные места не скоро сбудется, – и почти шепотом, набрав в грудь воздух, добавил: – Тебя, да и всех вас, наш дорогой батька усатый держит цепко на узде, чтобы вы света божьего не видели. Его глаза и уши везде.
– У, чтоб его язва заела!
– Вслух так не говори. Он наш вождь и учитель. Это опасно. Дерево одно, а листьев на нем много. Он один, а вокруг него стукачей много. Но ничто не вечно. И река не всегда по одному руслу течет, все может измениться.
– А когда? – вздохнул Нанаш.

– Терпи, сынок, терпи. Русские говорят, что торопливость нужна при ловле блох. Очень бурный ручей никогда до моря не доходит. Я слышал еще до войны, что один ваш поэт написал стихи на смерть товарища Орджоникидзе. Его кавказцы любили и уважали. Хороший был человек. В 37 году застрелился. Не вынесла его душа. То, что тогда происходило, было ужасно. Хватали, мучили, убивали. Люди просто пропадали. Был – и нет. Страх был перед тем, что другой знает о тебе то, что ты сам еще о себе не знаешь, и не только знает, но и может донести.

Посреди ночи, вдруг проснувшись и приподнявшись в постели, люди, холодея, прислушивались к шагам на улице или взвизгиванию колес подъехавшего «черного ворона». «Не за мной ли?» И когда зловещий стук в ночи раздавался в двери соседа, с облегчением проводили ладонью по лбу: «Слава Аллаху, пронесло на сей раз!» Почти каждого считали вредителем, диверсантом и троцкистом. Да, тогда все было в тумане. Сейчас он малость рассеялся. Так вот, на каком-то собрании эти стихи похвалили. Это растрогало бедного поэта. И он ответил: «Когда умрет наш учитель Сталин, я напишу еще лучше». Его расстреляли. Вот до чего доводит легкомысленность и болтливость. Глаза и язык навлекают на нас бессчетные беды. И еще знай: многие люди, которых считают смелыми, обладают лишь смелостью речи. Ты не будь из числа таких.

– Дядя Нурахмед, вы, оказывается, философ,– сказал Нанаш. – Говорите афоризмами.
– Жизнь учит, сынок. Я, как заготовитель, много ездил. Часто бывал в России. Поэтому неплохо знаю русский язык. Иногда умные книги читаю. Давай лучше поговорим о деле. У меня есть к тебе один разговор.
Сказав это, Нурахмед подсел к своему попутчику поближе.
– Я слушаю вас, дядя Нурахмед.
– Ну скажи, что бы ты пообещал тому, кто тебе покажет твои родные места и возьмет на себя все расходы? Я всерьез.
– Все, что в моих силах… А найдется такой добрый дядя?

– Я хочу тебе помочь. Буду твоим проводником, но с условием…
– Что я должен сделать? – выдохнул Нанаш. – Я в долгу не останусь. Даю вам слово.
– Хорошо! Ты увидишь родные места. Только после этого ты должен отработать у меня целый год, под видом моего племянника. Для всех ты будешь сыном моего сибирского брата. Буду кормить, одевать, в дневную или вечернюю школу сможешь записаться. Судьба умеет играть человеком. Пусть и с тобой поиграет. Знай, ты за мной как за каменной стеной. Я хочу помочь тебе, не хочу, чтобы ты попал в руки властям. Они растерзают тебя. Ты еще не тертый. Скажи: согласен или нет? – Нурахмед уставился на Нанаша, чтобы услышать его решающее слово.

Нанаш думал. Условие было для него очень тяжелым. Он не ожидал такого поворота дела. Но вместе с тем он теперь понимал, что без надежного товарища его поездка может сорваться. «Вернуться ни с чем? – думал он. – Какой позор! Как я посмотрю в глаза друзьям, своим близким? Мусе, например? Да он одним словом меня уничтожит». Боялся кривой усмешки мачехи: «Знала, знала, Кавказских гор тебе не видать!» Вспомнил чеченскую пословицу: «Не хватайся за отцовскую бороду, но если схватился – не отпускай». Он низко опустил голову. На лбу выступил пот. В раздумье приставил палец к носу. Боялся, что Нурахмед может его обмануть в каких-то своих целях. Но вся его сущность вопила: «Соглашайся! Соглашайся ради того, чтобы увидеть родные места! У тебя нет другого выхода!»

– Если не захочешь – будешь дуралей. Не видать тебе родных мест, как своего затылка. Тебе придется прятаться по углам, озираться по сторонам, вздрагивать при каждом взгляде милиционера, опасаться каждого встречного. Этого ты хочешь? Вах-вах-вах! – маленькие глазки Нурахмеда сделались крохотными, зрачки стали похожими на острие булавок. – Ну как? – спросил он.

Нурахмед поставил перед собой цель: раздавить Нанаша страхом. И это у него получилось. Сила его духа была подорвана. Нанаш почувствовал себя кроликом, которого гипнотизирует огромный удав. Проглотив слюну, он кивнул головой и прошептал:
– Вы правы… Согласен год находиться у вас. Но это не значит, что я страдаю недостатком мужества. Мне интересно увидеть и ваш край, написать о нем стихи. Буду собирать поговорки и пословицы. Ведь у каждого дерева своя тень, у каждого народа – свои обычаи. Говорят, сладко не знать, а узнавать. В школе у нас была учительница из центральной России, которая из-за войны оказалась в Казахстане. Так вот, она говорила нам: «В чужой стране и зрячий слеп». Буду учить язык и узнавать новых людей.

– Значит, согласен? Молодец! – похвалил его Нурахмед. – Я верил, что ты умный парень. Дай руку!
Нанаш протянул руку.
Нурахмед с удовлетворением ее пожал. Лицо его сияло.
– Ты не пожалеешь. Можешь сочинять стишки – сочиняй. Марай бумагу, сколько хочешь. Стихи – дыхание души, говорит мой брат. Он любит их читать. Только меня слушайся и всегда советуйся. Знай, что вокруг – полный опасностей мир.

***

Так до полуночи протекала беседа молодого Нанаша и пожилого Нурахмеда. Нурахмед часто повторял: «Клянусь памятью покойного отца, ты не пожалеешь». Правильно говорят – за беседой дорога коротка. Нурахмед рассказывал, как в Баку вошла Одиннадцатая армия, чтобы утвердить в Азербайджане советскую власть. Что один из двадцати шести комиссаров, Мешади Азизбеков, был родственником его матери. Рассказывал, что ему довелось увидеть многое… Гибель людей, дико пролитую кровь. Как солдаты срывали на улицах с девушек чадру. Как сносили мечети, как провоцировали людей на кровавую братоубийственную резню…

Наконец, начал рассказывать про азербайджанскую землю, что она напоминает орла. Костлявая голова образована Апшеронским полуостровом, мощный клюв выложен крутым и долгим восточным мысом, а вот распахнутые крылья: одно уходит к северу, другое – к югу. А тело старается как бы вырваться из теснин Кавказа. Напоминает птицу в полете… Незаметно пролетело время. К утру поезд подъезжал к Актюбинску. Готовясь к выходу, они смотрели на мерцающие огоньки города. Едва поезд стал замедлять ход, Нанаш и Нурахмед стали пробираться к выходу. Нанаш нес часть вещей своего попутчика. В Актюбинске они задержались на час-полтора, не больше. Нурахмед купил билеты до Астрахани, чтобы затем пересесть на бакинский поезд.

Продолжение следует.

Вайнах №4, 2017

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх