Шамсуддин Макалов. Одиссея беглеца

OLYMPUS DIGITAL CAMERAПовесть

Окончание. Начало в №№ 3, 4 (2017), 1-4 (2018), 1 (2019).

Глава 12

Студент

Дни, месяцы тянулись своим чередом. В августе 1953 года Нанаш приехал в Баку, чтобы поступить в медицинский институт. Пыльное бакинское лето шло к концу. Листья городских деревьев уже теряли свою зеленую упругость. Трава в палисадниках и тесных двориках начинала желтеть и прикрывала землю только местами. Казалось, природа устала от знойного лета и готовилась к отдыху. Даже пароходные гудки, которые урывками долетали с моря, звучали по-иному. Он любил стоять у моря, когда усиливался прибой, и слушать его песню. А этот прибой начинал усиливаться с началом осени. Любил вечернее время, когда солнце, сливаясь с морем и голубым небом, рождало отдельные цвета радуги. Хотелось стихами передать все оттенки и цвета заката, всю силу прощального света.

В эти августовские дни у Нанаши была одна главная задача – попасть в медицинский институт. Нет, не только желание получить образование и стать опорой семьи влекло его в институт. Главное – быть полезным людям. Ведь он обещал сделать Гейбуллу зрячим. Почти в пустых институтских коридорах прохладно. Словно студенты, разъехавшись на каникулы, увезли с собой все тепло этого большого дома. Сдав документы в канцелярию, Нанаш медленно ходил по коридорам, рассматривая портреты ученых-медиков – Гиппократа, Абу Али Ибн-Сины или, как его называли в Европе, Авиценны – «князя врачей», Пирогова, Павлова, Сеченова, организаторов советского здравоохранения: Семашко, Соловьева и других. Прочитал слова, сказанные Сократом: «Не излечив душу, нельзя излечить тело», рядом находились слова И.П. Павлова: «Радость укрепляет тело». Для Нанаша это были тревожные дни. Его терзали сомнения. Он считал: если ему не удастся поступить, он будет похож на корабль, который получил пробоины, дал крен и еле держится на плаву. Такой корабль он видел в порту. А ему надо было, чтобы корабль плыл и приносил людям пользу. Даже Гейбулле он обещал стать врачом. Он приходил в смятение при мысли о том, что может ведь статься так, что он не оправдает его надежды и не сможет ему помочь. Он временно, до получения общежития, жил у друга Нурахмеда Кемаля и тщательно готовился к экзаменам. Уходя на каждый экзамен, чистил свой единственный костюм. Затем принимался за ботинки. Ботинки были уже не новыми. Местами кожа потрескалась, подметки протерлись. Он придирчиво их осматривал и мазал сапожной мазью до тех пор, пока они не приобретали блеск. Нанаш купил их, продав свой велосипед. С арестом Нурахмеда материальная сторона у Нанаша пошатнулась. Зейда чем могла помогала, но денег все равно не хватало. Ему приходилось рассчитывать только на себя.

В тот день стояло тихое голубое небо. Даже листья, окутанные легкой дымкой, казались голубыми. Дворники поливали тротуары из ведер. Они зачерпывали воду рукой и выплескивали на пыльные плиты. Бездомные кошки перебегали улицу, залезали в поисках еды на мусорные ящики. Изредка лай бездомных собак вырывался из узких улочек города. Много было комаров. Немало было больных малярией.
Около небольшого базарчика, что по улице Бакиханова, продавец с корзиной на плечах выкрикивал:
– Горячие лепешки! Горячие булочки!

Голубизна неба, запах земли, загорелые лица прохожих, полосатые халаты аборигенов проплывали перед глазами Нанаша. Наконец, как конь с отпущенными поводьями сам приходит к родному дому, так и Нанаш, сам того не замечая, очутился перед институтом. Все произошло необыкновенно просто, буднично. Секретарь институтской канцелярии, приятная женщина в очках, покопалась в бумагах и коротко сообщила:
– Я вас поздравляю! Вы приняты.
Его поздравили также другие абитуриенты. Они были из разных городов и сел. Были среди них и демобилизованные солдаты в потертых гимнастерках. Нанаш с трудом сдержался, чтобы не запеть от радости. Глаза его горели, улыбка не сходила с лица. Когда он уже собирался уходить, чиновница сказала:
– Постойте, я вам выдам студенческий билет, иначе не получите место в общежитии, – и она старательно стала заполнять студенческий билет: «Гусейнов Нанаш Самедович. Первый курс. Лечебный факультет».
– Я не Гусейнов, – вырвалось у Нанаша
– Как не Гусейнов?!

– Ах, простите… шутка.
Уже стоя на ступеньках института, Нанаш рассматривал картонную книжицу, даже нюхал ее и потом перекладывал из кармана в карман, выбирая надежное место. Затем зашагал в сторону главпочты. Ему хотелось сообщить Гульсии и Зейде телеграммой, что он стал студентом мединститута. Он шел, как скороход, напряженно наступая на пятки и работая локтями, а когда увидел почту, побежал. Нет, он не бежал, он летел на крыльях своей радости. С этой радостью он влетел в дом Кемаля.

– Приняли? Поздравляю! Будешь нас лечить, – Кемаль подошел к нему и прижал к себе его голову. – Какая радость была бы у моего друга, если бы он узнал. Умер Сталин. Времена меняются, и я уверен, что его скоро отпустят домой… Вечером пойдем в больницу и навестим Секину-ханум. Сейчас она пошла на поправку. Она тоже поздравит тебя. А Хазангуль приготовит нам в честь этого события хороший ужин.
Хазангуль, дочь Кемаля, подскочила к Нанашу и сказала:
– Я тоже поздравляю тебя! Тебе уже выдали студенческий билет?

Нанаш достал картонную книжку и театральным жестом протянул ей. И она с отцом принялась рассматривать этот бесценный для Нанаша документ. Хазангуль была уже почти взрослой, перешла в десятый класс и готовилась стать журналисткой. Выше среднего роста, она не была ни хороша, ни дурна собой. Хороши у нее были только нежный румянец и большие темно-голубые глаза. В целом, со своей копной роскошных черных волос и этими глазами, она выглядела привлекательной. Ходила на подготовительные курсы, где с лекциями выступали ведущие специалисты по журналистике. Там ей объясняли, чем хороши, чем неудачны те или иные передачи, в чем их основные недостатки. Училась строить передачу, монтировать ее. Нанашу она рассказывала про технические цеха – звукозаписи, монтажные, прослушивания. У нее был свой небольшой магнитофон. Уже знала некоторых звукооператоров, режиссеров и дикторов. Узнав, что Нанаш пишет стихи, показывала ему свою пробу пера. Конечно, они были ещеслабые, декларативные. И все же Нанашу понравились некоторые строчки: «Во имя жизни вся наша жизнь». Или вот: «Моя любовь еще ребенок». В целом она была развитой, начитанной, умной девушкой. Нанашу, читая стихи Хазангуль, пришли на ум слова: «Я убежал из дома прочь – жить без родины невмочь». Хазангуль была в недоумении, почему Нанаш поступил в медицинский, когда пишет хорошие стихи. На что Нанаш полушутя ответил: «Чехов тоже был врач. И я не расстаюсь с его рассказами». А всерьез сказал:
– Здоровье – это счастье человека. Я буду врачом: другого пути быть не может, даже если придется, как Рахметову, спать на гвоздях. Буду, как он, воспитывать силу воли и употреблю все силы, чтобы приобрести достойную специальность. А что касается стихов, они делают меня счастливым, а жизнь мою – легкой и приятной.

Глава 13

Учеба

Мечта Нанаша сбылась. Он стал студентом медицинского института имени И.М. Сеченова. Хотя Кемаль просил его остаться у них, Нанаш, поблагодарив за гостеприимство, ушел в общежитие. Но в общежитии ему не понравилось: старое здание, скученность, грязь, частое отключение воды. Поэтому в общежитии Нанаш долго не задержался, он ушел на частную квартиру. Хозяева были хорошие. Жили только вдвоем – две пожилые женщины, которые доводились друг другу двоюродными сестрами. Они выделили ему отдельную, скромно обставленную комнату за сносную оплату с условием, что Нанаш никого не будет приводить. Комната была теплая, сухая, окно смотрело на солнечную сторону. И трамвайная, и троллейбусная остановки были рядом. Нанаш явился со связками книг, чем вызвал уважение к себе двух женщин. Он безотказно выполнял их небольшие поручения. Одна из сестер хорошо играла на гармошке. По вечерам она играла, сменяя одну мелодию другой, словно рассказывая о своих глубоко скрытых тайнах. Нанаш каждый день ходил на занятия. Во время занятий в здании института стояла тишина. Но стоило прозвенеть звонку, как лестница, коридоры заполнялись гулом голосов, топотом, смехом. Уставшие от продолжительного сидения и лекций лекторов студенты ходили по коридорам, давая волю своим голосам.

Белые халаты делали их похожими друг на друга. Нанашу все было в новинку, и он какое-то время не думал ни о чем, кроме лекций, расписаний и множества других вещей. Нанаш знал, что надо учиться, учиться хорошо, чтобы каждый день, проведенный под руководством ассистентов в клинике, был желанным. Да и преподаватели твердили, что, учась на врача, нельзя разбазаривать дорогое время – только занятия, только учебники, только дополнительная литература. Нанаш дружил с чертовски боевыми, настырными ребятами, которые взяли себе за правило учиться на «отлично», спорить на диспутах, пока глотку не сорвешь, дежурить по вечерам в клиниках. Он иногда читал им стихи с большой выразительностью и жаром. Когда он читал, угасал разговор, всякий шум, только слышался его голос. А он весь – нерв! Читал строфы почти в беспамятстве. Слушатели, как зачарованные, обращались с ним предупредительно-вежливо. В институтской газете появлялись его стихи и статьи. Кроме медицины, Нанаш интересовался творчеством основоположников литературы социалистического реализма в Азербайджане: Д. Даабарлы, С. Рустамом, С. Вургунон, С. Рагимовым. М. Гусейновым и другими, которые, опираясь на традиции национальной классики, развивали и обогащали советскую литературу в новых исторических условиях. Знал нескольких шарлатанов-поэтов, но не втягивался в их богемный быт, где пьянствовали, кутили, бегали за девушками. Они писали средние стихи (их писать нетрудно), а воображали, что станут великими. Богема эта не только губила таланты, но и отрывала начинающих авторов от производства и настоящего труда.

Хотя и полуголодно, но без уныния жил Нанаш – с комсомольским задором, как тогда писали в газетах. Стипендия была маленькая, она полностью уходила на скудные месячные обеды в студенческой столовой. Нанаш повозится ложкой в тарелке и вздыхает тут же: то ли ел, то ли это показалось. Иногда кружилась голова от недоедания. В институте он встретил Асю, которая была студенткой уже третьего курса. Она была уже замужем за фельдшером скорой помощи. Звала в гости. Познакомила со своим мужем, с которым Нанаш иногда ездил на вызовы на карете скорой помощи. Жадно присматривался, как он обращался с больными. И Нанаш уже тогда понял, что промедление в помощи больному грозит непоправимым… А что на свете невосполнимее человеческой жизни? У Нанаша изо дня в день крепло чувство: я – будущий врач. А врач как свеча: сам сгорает, а свет отдает больным. Нанаш видел, что многие студенты расплывчато представляли себе свою будущую специальность, не готовились к работе заблаговременно, не накапливали необходимых навыков. Нанаш был не из этой «гвардии». Он хорошо знал свое место, видел свою дорогу, готовился к излюбленной профессии. Но, вместе с тем, Нанаш замечал, что само учебное заведение недостаточно заботилось о том, чтобы ознакомить студентов с их предстоящей работой. Он считал, что необходимо прививать студентам ясное чувство профессии, чтобы они уже сейчас, на учебной скамье, пережили радость и трудность своей работы. Нанаш старался разносторонне воспринимать мир, чтобы впитать в себя необходимое, как растение берет из земли самые различные вещества. Творить для него означало прежде всего заинтересованно жить, видеть жизнь во всем богатстве и многообразии красок. В стихах Нанаш обретал силу. Он записал в своем дневнике:

Учеба мне поможет быть врачом,
А стихи помогут быть борцом.

Он избегал механического зазубривания, развивал в себе дух критического, сознательного, активного подхода к науке. Учеба ему была по душе. Не любил наигранную подкраску у студента: нарочитую небрежность в костюме, умышленно всколоченную шевелюру, развязность, пошлые слова… В месяц один-два раза навещал семью Кемаля. Хазангуль тут же тащила его в кино или на школьный вечер, а иногда в гости к своим подругам. С Хазангуль было нескучно: стихи, шутки, забавные истории. Нанашу порой казалось, что она влюблена в него, особенно когда она к нему ласково обращалась, называя доктором. Говорила, будь у нее были краски и мольберт, то нарисовала бы его портрет. А рисовать она умела. Нанаш был растроган, но сдержался и не показал виду, что ее слова его сколько-нибудь тронули. Нанаш оставался верен своей первой любви. У него был девиз: либо совсем не любить, либо любить во всю силу. Он вообще желал бы очистить человеческие отношения ото лжи, всяких условностей, от всяких мерзостей, научить людей жить, любить друг друга. Мир движется любовью. Любовь движет мир вперед. Он часто писал письма Гульсии и получал ответы. Видел в письмах знакомые закорючки букв, чувствовал еле слышимый аромат души. В каждом письме она тосковала по отцу. Нанаш писал в ответ, что нельзя так сильно тосковать. Надо хоть немного ослабить подпруги тоски. «Отец твой, он и мой второй отец, он обязательно вернется живым и здоровым. Дай Бог ему здоровья. Самое главное для человека – это здоровье. Нет ничего дороже здоровья», – писал Нанаш. Просил прислать последнюю фотокарточку.

После окончания первого курса, на период летних каникул, устроился работать санитаром в детской городской больнице. Учился заодно проводить медицинские процедуры. В свободное время становился для больных детей и их матерей сказочником. Он умел живо, увлекательно и весело рассказывать. Тут, конечно, выручала его привязанность к книгам, в рассказах был сплав вычитанного и приукрашенного собственной фантазией. По субботам заходила Хазангуль. Ей уже было семнадцать. Они подолгу сидели в библиотеке – Хазангуль готовилась поступить в институт, а Нанаш ей помогал. Каким бы долгим ни был рабочий день, молодость все же брала свое – они уходил на гулянье, бродили по Приморскому бульвару. Любовались старым городом, где находились бывшая королевская резиденция – Дворец ширванханов и знаменитая Девичья башня (Гыз Галасы). Фотографировались у памятника Низами. Смотрели недавно вышедший веселый, легкий фильм «Аршин мал алан». Ей нравилось, когда Нанаш двумя пальцами раскалывал орех. «Какой он сильный!» – думала она.

Побывали в театре оперы и балета, где когда-то директором работал наш земляк Абдул-Муслим Магомаев. Это был известный композитор, популярность которого шагнула за пределы Азербайджана. В театре висела его фотография: красивый, с аккуратно зачесанными густыми с проседью волосами и задумчивыми глазами. Большую популярность имела его опера «Наргиз» – народно-революционная драма, а также опера «Шах Исмаил», «Чеченская пляска» и другие.
Хазангуль для Нанаша была просто дочерью друга Нурахмеда, и он не хотел, чтобы их отношения принимали какой-то другой характер…
В начале августа 1954 года, когда на улице было уже темно, пришла телеграмма от Гульсии: «Отец вернулся. Ждем тебя». Прочитав телеграмму, Нанаш вскрикнул от радости. Тут же ноги понесли его к Кемалю, а утром Нанаш тронулся в путь. Часть пути он проехал на поезде, затем пересел в автобус. Автобус мчался по грунтовой дороге, то подпрыгивая на буграх, то проваливаясь в ямы, пассажиров трясло и подбрасывало. Уступив свое место пожилой женщине, Нанаш ехал стоя. Его эта тряска не особенно беспокоила, он испытывал удовольствие от лицезрения красот природы…

До села Нанаш добрался только к вечеру. Дом Нурахмеда всегда был открыт для друзей, односельчан. И сейчас в доме за щедро уставленным кушаньями столом сидели гости из села и района. Все были рады возвращению хозяина дома. Посреди большого стола стоял большой самовар, который уютно дымился, а рядом – пузатый чайник с заваркой. Самовар Нанашу напоминал Дон Кихота, а чайник – Санчо Пансу. Нурахмед и вся его семья встретили Нанаша радушно. Улыбка медленно распространилась по лицу Нурахмеда, глаза заблестели добродушной радостью. Нурахмед обнял Нанаша, как родного сына.
Нанаш почувствовал, как у него горят уши.
– Вот какой ты стал… студент. Я рад, – сказал Нурахмед, – что все у тебя так хорошо складывается. Станешь врачом, станешь большим человеком. Молодец! Оказывается, правильно я на тебя глаз положил.

– Дядя Нурахмед, я очень рад, что вы вернулись живы-здоровы. Мы все вас заждались…
– Амнистия была. До срока освободили… и брата тоже.
– Он обещал вылечить мои глаза. Брат, ты же обещал, правда? – Гейбулла ухватился за руку Нанаша, теребя ее.
– Если обещал – обязательно вылечу, – Нанаш обнял Гейбуллу. – Медицина наша шагнула вперед.
– Пусть не забывает нас, а то станет врачом – задерет голову. – улыбнулась Зейда. С лица хозяйки успела сойти печать печали, выглядела она приободренной. Нурахмед, наоборот, выглядел уже стариком. Не был, как прежде, деловит и энергичен. Полуседые брови, изборожденное множеством морщин лицо. Их было куда больше, чем до ареста. Видно было, что на нем сильно сказался год, проведенный в тюрьме. Однако ему и его брату повезло, они попали под ворошиловскую амнистию, объявленную верховной властью после смерти Сталина. А Гульсия в новом крепдешиновом платье была на седьмом небе. Слезы выступали у неё на глазах, это были слезы радости.

Поздно вечером, когда гости разошлись и вся семья сидела за столом и пила чай, Нурахмед рассказывал о своих злоключениях в Сибири, как они с братом обожглись, о том, как приговоренные к расстрелу, снимали с себя часы и передавали своим товарищам: «Возьмите их себе, они ведь показывают время, а мы идем в вечность, они нам не нужны», а потом, сделав небольшую паузу, неожиданно сказал:
– А теперь хочу вам выдать тайну, которую я хранил четыре года. Теперь, когда Сталин умер и его нет в живых, я могу поднять занавес. Нанаш не сын Самеда, хотя по паспорту Самедович, и не является моим племянником, хотя я его полюбил, как сына. Настоящее имя его отца Асхаб, мачеху зовут Каха. Нанаш, сынок, прости меня, я должен был это сказать рано или поздно. Нанаш – чеченец. Является спецпереселенцем. Он беглец. Убежал из дома, чтобы увидеть родные места. Мы познакомились с ним в поезде и заключили сделку: я ему показываю родные места, если он у меня отработает год на правах моего племянника. Он согласился. Я сдержал слово, и он сдержал свое обещание. Честно выполнял все мои поручения. Ум у него острый, волевой, отлично говорит на нашем языке. По совести говоря, я его полюбил как родного сына. Вот гляжу – надивиться не могу.

Нурахмед сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Нанаш, до сих пор внимательно слушавший его речь, перевел взгляд на Гульсию. Она смотрела на него восторженно, полураскрыв пухлый рот. А Зейда, слушая своего мужа, поедала его внимательным взглядом, при этом лицо ее выражало удивление. Гейбулла сидел, втянув голову в плечи. Нурахмед между тем вытер со лба капельки пота и продолжал своим глуховатым твердым голосом:
– Я ему сделал паспорт, получил он, как говорят, вольную. А теперь – вольному воля. Он волен поступить, как хочет. Остаться членом нашей семьи или уехать к своим родным, тем более, что скоро с его народа будут сняты все ограничения. Решай, Нанаш. Я все сказал.
Гейбуллу в это время охватила тревога, он стал рассеянно озираться вокруг. Ему от слов отца сделалось как-то не по себе. Он не хотел верить, что Нанаш не его брат. Это известие для него было неожиданным. Да не только для него, для Зейды тоже.
Пока Нанаш думал, послышался звонкий голос Гейбуллы:

– Я его никуда не отпущу, он мой брат! Я люблю его! Он вылечит меня! – напустился на него мальчик.
– Гейбулла, будь спокоен. Не расстраивайся. Я навсегда останусь твоим братом. А по поводу глаз не унывай прежде времени, – и погладил его по головке, а чтобы услышали все, громко сказал: – Дальше Баку я пока никуда не уеду. Я буду учиться на врача, – и, смущенно улыбнувшись, добавил: – А так, не обижайтесь на меня, если не всегда будет получатся хорошо, как хотелось бы… Лично я всем пока доволен. И большая просьба: не считайте меня чужим.
Зейда обеими руками заправила выбившиеся из-под платка волосы и сказала:
– Спасибо тебе, что приехал и почтил нас своим вниманием. Знай, что непорядочность или благородство в самом человеке, как родник. И в сердце, и на словах будь одинаков. Если дерево крепко корнями, то человек – душой. Настоящий человек тот, кто превыше всего дорожит своей порядочностью.
– Постараюсь, тетя Зейда, не ударить лицом в грязь. У нас говорят: если слово – не слово, то и клятва не клятва.

Перед сном Нанаш, стоя во дворе, долго разговаривал с Гульсией. Она была рада ему. Ее голова под лунным светом сверкала необыкновенно. В глазах был сосредоточен свет ярких звезд. Смеялись, спорили, перебивая друг друга, радовались. Говорили о любви, об учебе. Уходя спать, Нанаш сказал:
– Пусть сердца наши всегда бьются в унисон, пусть у них будет одна песня. Придет время, и я скажу твоему отцу, чтобы он доверил мне цветок, украшающий его цветник, его несравненную…

Рано утром следующего дня он уже был на остановке в ожидании автобуса, проходящего через аул в город. Его ждала работа. Он кое-как протиснулся в проход между сидениями, набитый людьми и чемоданами, ухватившись за поручни. Его провожали Гульсия и Гейбулла. Уезжая, Нанаш твердо решил стать врачом-офтальмологом. Он считал: зрение нужно человеку, как воздух, как вода, как пища. Благодаря зрению человек свободно ориентируется в окружающем мире. Зрение необходимо при обучении чтению и письму, что, в свою очередь, является основой для овладения всеми науками…

Глава 14

Операция

Окончив второй курс, Нанаш устроился на летние каникулы на работу в городскую типографию типографщиком. Он полюбил печатный станок. Каждое утро он, засучив рукава, принимался за работу. В типографию часто заходили журналисты, писатели, лекторы, пропагандисты. Нанаш знакомился с ними. Среди них были настоящие трудяги, у которых слова не расходились с делом, но были и лицемеры. Были любители показухи, славы, шума вокруг своих имен. Нанаш близко познакомился с писателем и поэтом Байрамовым и доверил ему свои стихи. Нанаш, наклонив лобастую голову, наблюдал, как тот смотрел его произведения. Байрамов похвалил их и сказал, над чем надо еще поработать. Нанаша часто мучила неуверенность в себе. Ему хотелось своим творчеством волновать людей, находить отзвук в их сердцах. Однако в середине августа ему пришлось оставить типографию. Студентов созывали в колхозы для уборки винограда и хлопка. Гульсие об этом он сообщил в своем письме. Думы о ней, ночные грезы не давали ему покоя. Во сне он уверял ее в своей преданности. Иногда он представлял себе, как и о чем они будут говорить с ней при встрече. В свой дневник он записал стихи:

Душой, истоптанной судьбою,
Тоскует по тебе поэт.
Наполнены одной тобою
И песни дня, и ночи бред…

Но письмо, стих и мысленный разговор с Гульсией никак не могли успокоить Нанаша. Перед выездом в колхоз он все же на пару дней выехал в село. Привез недорогие сувениры, для Гейбуллы еще и сказки Андерсена. А уже поздно вечером Нанаш и Гульсия стояли в саду друг против друга, говорили, затем замолчали и губы их слились…

Уверенность в себе у Нанаша появилась только после третьего года обучения, когда он познакомился с клиникой многих заболеваний. У него крепло чувство, что он по призванию медик и будущий офтальмолог. Стараясь помочь Гейбулле, Нанаш читал книги, монографии по глазным болезням. Он не просто читал, а шепотом повторял прочитанное. И еще делал записи в тетради. Его интересовал вопрос: почему может нарушиться зрение? Одно он твердо усвоил, что полноценное зрение обеспечивается чрезвычайно тонким сложным строением зрительного анализатора. Он состоит из нескольких взаимосвязанных частей: глаза, который воспринимает раздражение от разных предметов, зрительных путей, по которым передаются эти раздражения, и высших зрительных центров, где происходит преобразование зрительного раздражения в зрительное ощущение. Нанаш советовался с лучшими офтальмологами республики, отчего могут зависеть глубокие нарушения зрения.

Наконец ему посоветовали привезти мальчика в Баку. Сразу же после окончания летней сессии Нанаш дал телеграмму. Ждать Нанашу пришлось недолго. С Гейбуллой приехала тетя Зейда. С утра город задыхался от зноя, а к обеду неожиданно пошел летний дождик. Он смывал пыль с дороги, с крыш, в нем купались городские цветы. Казалось, особенно радуются плакучие ивы, пыль смывалась из их длинных кос, которые они роняли к асфальту. Мягко, ровно стучал он. Несмотря на дождь, Нанаш и его гости поехали в клинику. Нанаш помогал Гейбулле: вел под руку, подводил к ступенькам. В клинике хорошо знали Нанаша. Первым они увидели профессора глазной клиники Шахбулата-заде. Он шел по коридору навстречу им и что-то говорил пожилому больному, семенящему рядом. Говорил, видно, успокаивающее, потому что мужчина кивал и улыбался.
Шахбулат-заде сразу заметил Нанаша. Он посмотрел на Гейбуллу, ласково потрепал его по щеке и сказал:
– Привел, значит, братишку. Проходите в ординаторскую, я скоро приду.

– Как хорошо, что тебя здесь знают и уважают. Здесь от знакомства многое зависит, – сказала Зейда. – Ты умный, ты с людьми ладить умеешь.
– Как им меня не знать, тетя Зейда, если я здесь учусь и часто бываю в этой клинике?! А профессор – хороший человек. У него хватает выдержки и такта по отношению к нам, своим помощникам, в его требовательности никогда нет мелочности.
А Гейбулла был доволен: клиника его не пугала, хотя страшно было представить себя на операционном столе. Надежда растворила страх.
– Я знал, что брат не забыл меня. Я не боюсь операции. Свои глаза я поручаю тебе. Операция, уколы, лекарства вылечат меня. Правда, брат?
– Ничего, Гейбулла, после дождя всегда бывает солнце, – ответил Нанаш как мог веселее. – Баку встретил тебя дождем, а проводит солнцем. Я уверен: ты увидишь солнце.

При обследовании установили, что у Гейбуллы острота центрального зрения правого глаза была 0,06, а левого – 0,04. Корригирующие стекла зрения не улучшали. После тщательного обследования поставили диагноз: врожденная катаракта (помутнение хрусталика), которая возникает под влиянием внутриутробных воспалительных процессов и других еще не вполне изученных причин. Часто обнаруживают наследственную катаракту, передающуюся доминантно. Поэтому Гейбулла с таким зрением в массовой школе учиться не мог. Теперь предстояло решить чрезвычайно важный вопрос: оперировать или не оперировать Гейбуллу. Был консилиум с приглашением лучших врачей города. Врачи боялись, что у него может быть и амблиопия (нарушение зрительно-нервного аппарата), которую не удается установить с помощью обычного исследования. Могла случиться непоправимая беда.

Шахбулат-заде был хороший специалист. К нему привозили больных не только из Азербайджана. Он делал операции и в Ростове, и в Москве безо всякой награды для себя. В самом деле, профессор сделал сотни операций, и люди начинали видеть. Почему именно с Гейбуллой должна случиться неудача? Поставили в известность Нурахмеда. Он дал согласие.
– Ну что ж, будем готовиться к операции, – сказал, наконец, профессор после недельного обследования Гейбуллы. – Но я предупреждаю, что эффективных методов лечения данной болезни пока нет. Но все, чем современная медицина располагает, мы сделаем. Он будет видеть гораздо лучше. А ты, студент, будешь мне ассистировать.

Нанаш был на седьмом небе. И в то же время он боялся. А вдруг волосяная крохотная игла выскользнет из его пальцев? Что будет тогда? Что скажет профессор? А Гейбулла должен видеть, должен жить!
Зейда не стала беспокоить семью Кемаля, она сняла квартиру рядом с клиникой и могла часто навещать Гейбуллу. Самые любимые кушанья приносила она своему неродному сыну: душбару (пельмени), долму (блюдо типа голубцов), всякие сладости. Сама пекла шекербуру, пахлаву.
А Нанаш входил в палату Гейбуллы в белом халате неслышно, точно был невесомый. Он садился у изголовья, глядя в мутные, почти невидящие глаза, гладил его волосы. Руки Нанаша легко и нежно снимали с него страх, тревогу перед предстоящей операцией. А на ночь оставался с ним.
Наконец, был назначен день операции. Накануне приехал и Нурахмед. В день операции был дождь с ветром. Настоящая гроза. Качались деревья, как прутья. Даже море вышло из берегов. Во вспышках молнии вспыхивали брызги и капли дождя.

– Это хорошо, что гроза, – говорил Нурахмед, – она унесет с собой все наши беды. Я уверен, что операция будет удачной.
Операция длилась более двух часов и действительно она оказалась удачной. Профессор поблагодарил Нанаша за помощь. У Гайбуллы наступило улучшение зрения. Белки были чистые, роговица яркая. Он выглянул в окно и закричал от радости:
– Я вижу солнце! Какая радость! Спасибо профессору, спасибо моему брату! Он сдержал свое слово! Он спас мои глаза! Он настоящий брат!
Солнце клонилось к вечеру и застыло как раз над окнами клиники. Облака обходили его, и оно палило вовсю.

Нанаш спокойно сказал:
– Я же говорил, что ты увидишь солнце. Теперь тебе выпишут специальные очки, и ты сможешь обучаться в массовой школе, у себя дома. Можешь гулять с компанией друзей. Да только ли это! Жизнь многообразна и содержательна. А Гульсие я уже послал телеграмму. Она так обрадуется! Мы победили! – и обеими руками он потряс его вялую руку.
Тяжелый груз свалился с Нанаша. Он выполнил обещание. Нурахмед и Зейда были очень благодарны ему. Лицо Нурахмеда было оживленное, сгладились морщины, голос потеплел. Еще бы! Это был единственный сын, который должен продолжать его имя. Ведь после него он мужчина в доме. Очаг не должен остывать. Через неделю после операции они с Гейбуллой уехали домой, как следует отблагодарив профессора и обслуживающий персонал. Они знали, что бесплатно ничего не дается.

Глава 15

Тоска по Гульсие

Нанаш учился на отлично. Преподаватели ставили его в пример другим. Его влияние на студентов с каждым днем возрастало. Они привыкли относиться к нему с восторженным почтением. Он писал стихи, много знал, был способен к дивным речам и делам. В затруднительных случаях обращались к нему за советами. Как будущий врач, он внушал в своих выступлениях, что основной жизненной предпосылкой должен быть принцип здорового образа жизни, который исключает обретение вредных привычек. Не вылезал из клиники глазных болезней. В клинике ему прочили твердое место, о котором мечтали многие студенты. Часто ассистировал. Самое главное, считал он, – это индивидуальный подход к каждому пациенту, ответственность за каждое свое действие. Операцию он считал всего лишь методом восстановления, главное – хороший уход и наблюдение за больным. И еще: надо уметь утешать и подбодрить…

Весной, когда он был уже на четвертом курсе, произошло приятное событие. Состоялась поездка отличников учебы в Ленинград. И Нанаш впервые увидел знаменитый город на Неве, который в годы войны перенес суровую блокаду. Встала перед ним война. Бомбежки, несчастные глаза горожан. Голод. Трупы. Страх… А сейчас город восхитил его своей красотой, широкими проспектами, каменными набережными, памятниками. Прошелся по Невскому проспекту, где часто гуляли русские поэты и писатели. Как тут не вспомнить Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского и других? Увидел Сенатскую площадь, Петропавловскую крепость, Смольный, Зимний. Под весенним солнцем сиял золотой шпиль Адмиралтейства… Тут во всем ощущалась русская история, русская культура. В поезде, под мерный стук вагонных колес, Нанаш читал веселые стихи, его слушали, хватаясь за животы. В общем, когда Нанаш ехал в Ленинград, мысли его были в основном об офтальмологии. Хотел совершенствоваться в ней, отдать ей самого себя. Он хотел работу по вдохновению, а не быть просто исполнителем обязанностей. Будучи в Ленинграде, он посетил множество клиник. Они его поражали своей масштабностью, размахом, оборудованием. Поражали и сами врачи, их показательные операции. Они научили Нанаша в сомнительных случаях ставить себя на место больного, и тогда уж решать вопрос, как поступить. И еще Нанаш усвоил, что оперирующий хирург должен хорошо знать анатомию. Слушал, как отдельные профессора устраивали лихой разнос молодым врачам за их ошибки, за недостаточное внимание к больным.

По приезду назад его ждала большая неприятность. Гульсия, его любимая Гульсия, которая только что окончила педагогическое училище, заболела малярией. Нанаш с гостинцами и фотографиями тут же приехал в село. Нурахмеда он дома не застал. Сказали, что его вызвал председатель колхоза. А Гульсия выглядела страшно измотанной. Она лежала под цветастым одеялом. Зейда и Гейбулла проводили Нанаша к ней. Увидев Нанаша, она постаралась выпрямиться, но не смогла. Силилась выпрямиться, но тоже не смогла. Взгляд её впился в Нанаша, посиневшие губы, как листья, задрожали:
– Ты… ты… уже приехал… А я, как видишь, умираю. Я совсем высохла. Даже птичьей силы во мне нет. Мне то холодно, то жарко, и я обливаюсь липким потом, – слезы потекли по ее лицу. Затем они полились сильнее и перешли в рыдания.
Нанаш поспешил ее успокоить. Он склонился над ней и, поправляя подушку, сказал:
– Не волнуйся, пожалуйста. Успокойся, пожалуйста, – уговаривал он. – Ты поправишься. Обязательно поправишься. Ты и мысли не допускай о смерти. Ты не сегодня – завтра встанешь.

– Нет, я умираю, Нанаш… – голос ее был глухим и печальным.
– Хватит тебе стращать нас, – перебила ее Зейда, пытаясь говорить тем деланно бодрым тоном, каким утешают безнадежно больных. – Я тебе куриный бульон приготовила, поешь хоть немного.
– Ты должна жить. Ты еще молода. Рано думать о смерти, – утешал ее и Нанаш. В присутствии Зейды и его брата он не мог высказать все, что было у него на сердце. Почему-то вспомнил, как, прячась в кустах, за густо разросшимися ветвями, которые служили надежной защитой от нежелательных взоров, он читал ей свои последние стихи. И тут неожиданно пошел дождь. Странный был дождь. Дар Всевышнего. Небо чистое, солнце яркое и… дождь. Солнечный дождь. И когда он весело зашумел на листьях деревьев, Гульсия, тонкая и гибкая, смеясь, запрыгала, подставив ладошки дождю. Ветер сорвал с нее платок, обнажив ее красивые волосы. Нанаш коснулся этих волос, погладил солнце, что отражалось от них. А Гульсия тем временем запела песенку про солнце.

С неба смотрит солнце миллионы лет,
Льет на землю солнце и тепло, и свет,
Но посветит солнце и уходит прочь,
А живое сердце греет день и ночь.
Значит, сердце лучше солнца самого,
Никакие тучи не затмят его…

Будто, как и Нанаш, вспомнив все это, Гульсия перестала рыдать, посмотрела на своего возлюбленного и улыбнулась сквозь слезы. И эта ее последняя улыбка осталась в душе Нанаша навсегда.

– Нанаш, ты же без пяти минут врач, посмотри ее, – попросила Зейда. – Кызым, пусть Нанаш посмотрит тебя.
– Брат меня вылечил и тебя вылечит, сестра, – Гейлулла смотрел то на сестру, то на Нанаша.
Когда Нанаш осмотрел ее, пощупал пульс, послушал сердце, лицо его помрачнело. Гульсия была серьезно больна. Огромная селезенка занимала весь живот, измученная приступами лихорадки, она страдала невыносимо. Что бы ни надела на себя, во что бы ни закуталась – спасения не было. Лихорадка начинала трясти так, что зуб на зуб не попадал. Ни чай, ни грелка не помогали. Затем, где-то через час, становилось жарко. Лечение знали одно – хина внутрь, хина в виде уколов. Но уколы были страшно болезненны.
– Врача вызывали? – спросил Нанаш.

– Была одна медичка, – ответила Зейда. – Я поехала в райцентр, еле ее уговорила приехать. Она посмотрела и сказала, что у неё тропическая малярия.
Нанаш знал, что это самая тяжелая форма малярии. Необходимо было настойчиво добиться главного – проводить интенсивное лечение, поднять силы и тем самым добиться перелома в ее болезни. А затем и полного излечения.
– Я завтра утром привезу врача-инфекциониста, – сказал Нанаш, – и мы вместе назначим лечение. Уже появились новые лекарства в лечении этой болезни. Я сделаю все, что в моих силах.
Однако до утра Гульсия не дожила. От сильного ночного приступа его любимая уснула навеки.
Все домочадцы были потрясены до глубины души. Нанаш, не стесняясь слез, плакал, как ребенок. Его потрясла безвременная кончина любимой. Безысходное горе и жалость сдавили его сердце.

– Я знала, – говорила Зейда, – что ты ее любишь. Я случайно увидела, как вы целовались. Не повезло ей. Случайно подхватила эту заразу.
– Да, – признался Нанаш. – Мы любили друг друга. Делились заветными мечтами и планами, нас связывало глубокое, искренне чувство. Я посвящал ей свои стихи. Я сейчас не могу представить жизни без нее. Я ее так любил! Ее сердце было моим, моё сердце было её, и бились они в унисон. Из-за неё я не вернулся снова в Казахстан. Мои совсем недавние мечты были так сладостны. А теперь тоска сжигает меня, прячет от меня красоту мира, свет солнца. Она была так молода. И жизнь ее осталась в весне.
– На все воля Аллаха, – сказала Зейда, – да вкусит она райское блаженство!
Тут на Нанаша набросился Гейбулла:
– Почему она умерла? Почему ты не вылечил? Моя сестра…

– Не горячись, Гейбулла. Не успел помочь. Я не волшебник. Человеку некуда спрятаться от удара судьбы…
Быстро разнеслась весть о смерти дочери Нурахмеда по всем домам и окрестным селам. Народ стал сходиться к его дому. Во дворе столько народу, что иголку некуда было уронить. Все соседи помогали. Каждый старался помочь всем, чем мог. В огромных котлах, подвешенных над кострами, варилось мясо и плов. Женщины вопили, а Зейда плакала в три ручья навзрыд, облаченная во все черное. Она вместе с Айшой принимала соболезнования. Мужчины, собравшись в тесный круг, обсуждали порядок похорон. Нурахмед принимал пришедших на похороны с грустным радушием. Рядом стоял Гейбулла в очках, который выполнял поручения отца. А пришедших и приехавших было немало. Люди шли и шли…
Когда обряд погребения завершился и толпа понуро побрела к воротам кладбища, у свежего холмика остались Нурахмед и Нанаш. Глядя на холмик, они стояли молча. Никто из них долго не мог выдавить из себя ни слова. Это было угрюмое молчание, связанное с жалостью и тоской.

– Она была зачислена учительницей, – наконец заговорил Нурахмед. – Был определен класс, но увидеть своих детишек-учеников ей не удалось. Была сердечна и ласкова. Очень любила меня, была послушная. Когда я ее за что-то ругал, она бросалась к моим ногам, целовала край моего халата, прижималась лицом к моим рукам. Мой гнев сразу проходил. Целовал в голову. Вот такая была моя дочь. Это большая потеря для меня. Думал, хоть ее детишек буду ласкать. Я потерял первую жену, потерял сына. Скажи, Нанаш, зачем Аллаху нужна была и эта жертва, эта невинная птица, которая только-только училась летать? О Аллах, за что ты шлешь на мою бедную голову кару за карой? Чем я прогневал тебя? Неужели в ее имени было заложено предназначение? Ведь цветок долго не живет.
– Не знаю, – ответил Нанаш. – В глубинах нашего подсознания кроется много тайн, и эти тайны до сих пор не разгаданы. Что теперь скрывать, я ее очень любил, и она меня любила. С вашего позволения, после завершения моей учебы, она обещала выйти за меня. К этому времени мы были бы достаточно взрослыми. Каждый раз мы прощались, охваченные восторженными надеждами. Увы, ее уж нет! Все осталось уже в прошлом. Аллах взял ее к себе. Я всегда буду помнить ее.
– Мне жена что-то намекала, но я не придавал этому значения. Думал, зачем чеченцу жена другой национальности.
– Дядя Нурахмед, настоящая любовь не признает национальности. К тому же, мы единоверцы.

– Ладно, а что ты собираешься делать теперь? Ты, наверное, слышал, что вышел указ о восстановлении вашей республики?
– Да, слышал и воспринял с большой радостью. Пусть Всевышний не допустит больше к власти того, кто предназначен нести людям беду и несчастье. Уже нет заслона к родному дому. После летней сессии я уеду домой, посмотрю, как обстоит дело, а то посчитают совсем заблудшим. Я ведь самый старший, должен заменить отца. На моих плечах должна лежать забота о братьях и сестрах. Но я обязательно вернусь, чтобы завершить учебу. Так что не считайте меня потерянным. Я ведь по паспорту ваш племянник. Не осуждайте меня, если я часто не смогу приезжать. Я всю жизнь буду ценить ваше бескорыстное, родственное отношение ко мне.

– Ну что ты! Какой может быть разговор?! У тебя в городе, наверно, и своих дел много. Если какая нужда, говори: готов поделиться последним. Я никогда не был жадным. И жена мне сейчас досталась добрая, чуткая. И вообще, я считаю, что женщина должна быть уступчивой, мягкой, послушной, повиноваться мужу. Кстати, мой брат скоро приедет с женой, после ареста он разлюбил Сибирь. Хочет обосноваться в Баку, где гуляют большие деньги. Так что и там будем часто видеться. Ладно. Все уже покинули кладбище, пойдем, наверное, и мы. Дома продолжим разговор… Спи, дочка. Мне нестерпимо жаль тебя. Еще младенцем ты потеряла мать, я один растил тебя. Пока буду жив, я буду приходить к твоему холмику. Бог даст, свидимся на том свете. Этой встречи я ожидаю, как зари порой предрассветной.

Нурахмед наклонился и погладил холмик своей шершавой рукой, а за ним и Нанаш, который к тому же уронил слезу. Нанаш был наделен даром сострадания. Он даже муху, попавшую в паутину, неоднократно спасал. Его мечтам о Гульсие было суждено развеяться, как предутренней дымке под безжалостными лучами жаркого солнца. И он напишет в своем дневнике: «Мне не забыть, пока жив я, счастливых тех дней – признаний нежные слова звучат в душе моей. Но недолго цвел для сердца той любви душистый сад: очень скоро наступило время горя и утрат… А я ей давал советы: когда ты станешь учительницей, в твоих руках будет судьба целого класса. От тебя будет зависеть направление их личной жизни, их характеров, их сердец. Ты сама, твоя жизнь, твой облик, твое поведение, твои слова – любая мелочь в тебе – все это будет их воспитывать. Многие ученики берут для себя за образец своего учителя. Следи за собой, за своими словами, за всеми своими движениями. Им захочется быть такими, как ты. Пусть твои ученики будут уметь брать из мира, из жизни все, что только возможно. Увы, не суждено было ей стать учительницей, и советы мои оказались напрасными…»

Дома их ждали гости. В Конарды приехал на похороны друг Нурахмеда Кемаль с дочерью. Хазангуль была уже студенткой университета, должна была получить специальность журналистки. Уже ездила на предприятия и делала репортажи, могла отвечать даже на каверзные вопросы. Называла Нанаша не иначе как «товарищ доктор». Отец ее, Кемаль, несмотря на годы, был суховат, прям телом. Отец с дочерью выразили соболезнование, они привезли с собой мешок сахару и куль пшеничной муки. Через некоторое время пришли уважаемые старики из села, и они все уединились, говорили о жизни, о добре и зле; говорили, что каждого должна поглотить земля, всем придется покинуть этот мир. Каждый должен оставить добрую память о себе…
Нанаш и Хазангуль сидели в комнате Гейбуллы. Нанашу говорить ни с ней, ни с кем другим не хотелось. Броситься ничком на кровать, заснуть, чтобы забыть обо всем, но ради приличия он поддерживал разговор.

– Какая скверная сюда дорога, – говорила Хазангуль, – я хотела вернуться с полпути, но жалко было отца. Если бы брат был дома, моей ноги здесь не было бы. Он же у нас служит теперь в Новороссийске. А мать, ты знаешь, болеет бронхиальной астмой. Я была загружена по уши. Не хочу иметь семь «хвостов». Знаешь, как нас гоняют! И все же иногда становится грустно, а сердце просит чего-то еще… А так, места здесь живописные. Красиво, как в сказке. Много зелени. Впервые здесь услышала крики «цобе» и «цоб» и увидела печальные воловьи морды… У друга моего отца, как его… забыла имя …
Нанаш подсказал имя.

– У него здесь большой, просторный дом, хороший сад, виноградник. И лепешки у Зейды вкусные. Усопшую я не знала, но, говорят, была красивая, готовилась стать учительницей. Зейда мне сказала, что ты очень любил ее. Правда?
– Да, – сказал Нанаш, – да будет долгой о ней память, она мне была близка и дорога. Я только что вернулся из Ленинграда и такая плохая весть. Молодая ведь была. Моложе меня почти на два года. Росла в сельской тиши, на лоне природы. Сердце ее жило в ожидании красивой и пылкой любви… И все из-за этих комаров. У нас их очень много. Борьба почти не ведется, хоть какое здоровье подорвать могут. Молодая, цветущая девушка могла бы счастливо прожить свою жизнь, если бы черным вороном не налетела смерть. У нее была и нежность, и живой ум; она быстро, почти на лету схватывала. Нам, медикам, и вам, журналистам, надо на государственный уровень поднимать вопрос борьбы с комарами и гнусом.

– В этом ты прав… А я не знала, что ты был в Ленинграде. Какой ты счастливчик! Я так мечтаю туда попасть! Скажи, красивый город?
– Замечательный город. Там вся история России.
– Теперь ты зазнаешься. А фотографии привез?
– Конечно…
– Если б ты мне помог, я написала бы статью о вашей поездке. Поможешь?
– Что за вопрос? В моем дневнике все записано.
В это время вошла Зейда и сказала:
– Успели наговориться? Пойдемте ужинать…

Глава 16

Возвращение в Баку

Спустя два дня после похорон Нанаш уезжал в Баку вместе с Хазангуль и ее отцом. Ему надо было готовиться к летней сессии. Денег у него было мало, но просить у Нурахмеда не стал: он не мог перебороть себя и свое самолюбие. Он не хотел больше жить на подачки. К тому же, сам Нурахмед сидел как рак на мели. Погода была пасмурная, но устойчивая. Не приходилось опасаться ни жары, ни дождя. Их провожали Нурахмед и Гейбулла. Нурахмед отозвал в сторону Нанаша и сказал:
– Не переживай сильно, печаль уже не вернет того, что ушло, не возродит умершую, не изменит судьбы, не принесет тебе никакой пользы. Рано или поздно время вытравит ее из твоего сердца. Тебе мой совет: женись на дочери моего друга, если вы друг другу нравитесь. Я поговорю с ее отцом, думаю, он не будет против. Этим ты укрепишь нашу дружбу. Пошли Бог тебе удачи. А из меня дух уходит мало-помалу, видимо, старость одолевает. Внутри только холод и слабость.
Нанаш вздохнул глубоко, сказал:

– Простите, дядя Нурахмед… пока рано об этом говорить. Мне еще учиться два года. Пока моим единственным другом будет лист белой бумаги. Мне сейчас довериться бумаге легче, чем кому либо. А так, спасибо за совет, – и обнял своего благодетеля. – Берегите себя. Вы нужны Гейбулле и Зейде.
До райцентра ехали на крытом грузовике, оттуда пересели на маршрутный автобус. Дорога была степная, грунтовая. В автобусе к Кемалю подсел пожилой мужчина, а Нанаш и Хазангуль оказались на одном из задних сидений. Они сидели на жестких сидениях среди ярких халатов и платков, мохнатых шапок и бензиновой вони. Сначала они молча слушали разговор женщины впереди, которая говорила своей соседке, что у нее умная кошка, которая почти понимает человеческий язык. Затем они сами заговорили об интересных сообщениях в мире лингвистики.
– Я читала, – сказала Хазангуль, – что ученые на Западе пытаются научить обезьян человеческому языку. Как ты думаешь, смогут они?
– Это зависит от способностей обезьян, – ответил Нанаш. – Возьми людей, ведь у них тоже разные способности. Но я думаю, сколько их ни учи, разговаривать все равно они не смогут; в лучшем случае смогут передавать значение слов на языке глухонемых, сопровождая жесты соответствующими звуками.
– Вот ты сказал, – продолжала Хазангуль, – что люди обладают разными способностями. Это верно. У нас в университете профессор Халкаман-заде свободно говорит на восьми иностранных языках. Я его однажды спросила, как он их выучил. Он ответил шутя, что он просто лингворекордсмен. Каждую свободную минуту, мол, достает словарик и учит новое слово.

– Он прав, видимо в этом вся премудрость.
А знаешь какой он строгий. Он нам преподает русский литературный язык и этику речи. Оказывается, в литературном языке есть свои нормы: лексические, грамматические, стилистические, орфоэпические. Интересны его лекции о культуре речи. Говорит, что литературная речь так же, как и художественная, должна быть точной, ясной, образной, эмоциональной. А нашей русской речью он не совсем доволен. Недавно он сказал, что с русским языком мы обращаемся ничуть не лучше, чем гоголевский городничий со своими подчиненными. А вы будущие журналисты.
– Хазангуль, вот что я тебе скажу, – сказал Нанаш, взглянув на ее непривычный для южанки вздернутый носик. – Чтобы правильно и хорошо говорить, надо ясно мыслить. Надо уметь выбирать и употреблять в речи наиболее точные и нужные слова.

– Значит, я, по-твоему, неясно мыслю, – возмутилась Хазангуль.
– Не о тебе идет речь. Даже наши студенты, когда они говорят на русском, допускают большое количество ошибок, связанных с неправильным словоупотреблением. Причина, по-видимому, связана с небольшой прослойкой здесь русского населения. А вот там, где я учился, была другая картина.
– Нанаш, – вдруг спросила Хазангуль, – где сейчас твои родители?
– Зачем тебе это знать?
– Мне интересно, как ты мог полюбить свою сестру? Пусть даже двоюродная, все равно родная кровь. Врачи не одобряют…
– Разве Зейда не говорила тебе, что она мне не сестра? – перебил он ее.
– Интересная получается картина. Значит, ты не племянник Нурахмеду?

– Он мой приемный отец, – лукаво улыбнулся Нанаш, ища тропинку из возникшего тупика.
Но девушка уже уловила подтекст недосказанности и пошла в атаку.
– Тогда почему твое отчество Самедович? Я хочу знать о тебе все.
В это время шофер резко притормозил машину из-за того, что на дороге стал ишак. Сидение подбросило, и Хазангуль оказались неожиданно в объятиях Нанаша. Нанаш заметил, что глаза ей достались от матери, а подбородок – как у отца.
– Ой, прости! – воскликнула Хазангуль. – Что за шофер? Что за дорога? С ума сойти…
Она заерзала и села поудобнее. Рядом с ней у автобусного оконца пойманные солнечными лучами клубились вихрящиеся пылинки.
– Скоро выедем на асфальт. Крепись…Главное, не так жарко.

– Легко сказать «Крепись». Добраться бы сейчас до кровати и пасть навзничь. Да ладно. Я слушаю тебя. Расскажи о себе. Только правду, без всякого вымысла.
– Хорошо, – сказал Нанаш, – держи ушки на макушке и глаза открытыми. Однажды мальчик покинул чужую землю и отправился путешествовать. Он хотел увидеть свою родную землю. Во время путешествия он встретился с одним человеком. Помнишь сказку о Маленьком принце, как он встретился со сказочным Лисом? Этот человек, как тот Лис, был мудрым, он забрал мальчика с собой и даже показал ему родные места, помог кончить школу и поступить в институт. От этого человека, как Маленький принц от Лиса, он узнал много важного и интересного. Помнишь, на прощание Лис открыл Маленькому принцу свой секрет? Он сказал: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Слова мудрого Лиса вошли в сердце мальчика, и оно стало зорким. И этот мальчик-путешественник, как Маленький принц, научился видеть то, чего глазами не увидишь. Хотя зорким бывает еще и ум…Бывают в жизни чудеса…
– Ужа ужалила оса… Я так ничего не поняла. Кто этот мальчик? Кто этот человек, которого он встретил? Ты говоришь загадками. Всерьез ли ты говоришь со мной?

– Хорошо. Буду конкретнее. Этим мальчиком был я, человеком, которого я встретил, был Нурахмед. Он вначале пожурил меня за своеволие, а затем заботился обо мне, и я ему признателен. Мы познакомились в поезде. Он ехал из Сибири, а я из Казахстана.
– Из Казахстана? Как ты туда попал? – Хазангуль испытующе посмотрела на собеседника.
– Не по своей воле. Я же со своим народом был в ссылке. Мы были спецпереселенцы. Я бежал оттуда почти семь лет назад, еще при жизни Сталина. Невыносимая тоска по родине заставила меня принять такое решение. Только недавно нам разрешили вернуться домой. Но беда, говорят, в том, что свои родные дома многим хозяевам приходится отвоевывать силой. Происходят частые столкновения. В этом отношении грузины, говорят, молодцы. Они добровольно освобождают наше жилье, при этом даже извиняются перед хозяевами…

– Значит ты…
– Значит, я чеченец, который носит чужую фамилию, чужое отчество. И по паспорту пока азербайджанец. Иначе бы, как говорится, меня ждали места не столь отдаленные. А желание увидеть родные места было неудержимо и естественно, как река, стремящаяся к морю. Хотя на пути были препятствия. Я удивил тебя?
– Романтично. И ты, как река, бросившись водопадом, преодолел эти препятствия. Ты просто герой. О твоих похождениях можно написать целую повесть. Кстати, о вашем народе отзывались нелестно.
– Мол, бандиты, дезертиры, да? Эта была дезинформация власти. Народ как любой другой народ. С нами обошлись несправедливо. Зачем было выселять стариков, детей и женщин? Здравой логике такие действия властей не поддаются.
– А я все время думала, что ты азербайджанец.

– Разочаровал я тебя.
Нанаш уперся подбородком в ладонь и наблюдал за реакцией девушки.
– Ах, какая разница! – сказала она. – На земле всегда жило много разных народов, которые говорили на разных языках. Но они торговали между собой, учились друг у друга, перенимали многое, а для этого нужно было взаимное понимание. И люди изучали языки друг друга. Вот ты, например, выучил наш язык, а мы все выучили русский язык. Чем сильнее и культурнее народ, тем больше слов его языка пускает корни в языках других народов. В старину могучими и культурными были Древняя Греция и Древний Рим. Мы называем словами, которые придумали древние греки и римляне, планеты, месяцы года, науки. Так что, для меня национальность особого значения не имеет. Важен сам человек, его человеческие достоинства. Все мы советские люди.

– Сразу видно, – улыбнулся Нанаш, – что ты учишься на журфаке. И я тебе скажу, что наши кавказские женщины отличаются от других женщин. Они достойны поклонения. Они скорее пожертвуют собой, чем причинят горе другим. К тому же, уважают гостей, хлебосольны. Поэтому я считаю, что надо быть добрым к женщинам, не обижать их, не обходиться с ними грубо.
– Я рада, что у тебя такое мнение о женщинах.
Хазангуль, не отрываясь, смотрела в лицо Нанаша, словно желая что-то прочитать в нем. У нее было желание задать один вопрос: «Ты любишь меня?» Но они оба замолчали, время будто остановилось. Наконец, Нанаш произнес:
– Подъезжаем к Баку. Посмотри на море.

Хазангуль молча смотрела на волнующуюся поверхность моря. Волны поднимались, стремительно бежали к берегу, будто в надежде на что-то, но, столкнувшись с препятствием, возвращались обратно.
– Ну, ничего, сердечко, ты не унывай, – говорила она сама себе – Рано или поздно он будет твой. Родители у меня добрые, они согласятся, узнав даже правду о нем. Это препятствие можно преодолеть. Я же не морская волна…
К их приезду жаркий день уже склонялся к вечеру. Было безветренно, ни одной тучи на небе. На автовокзале Кемаль купил свежую икру и рыбу. Звал в гости Нанаша.
– Спасибо за приглашение, – ответил Нанаш. – Скоро уже вечер. У меня дежурство в больнице. Да и вам надо отдохнуть от нелегкой дороги.
– Отец, вы знаете, он недавно был в Ленинграде. Привез интересный материал. Мы с ним собираемся написать статью. Я хотела бы завтра, скажем, к обеду, чтобы он пришел к нам. Можно?
– Ну, конечно, можно. Всегда буду ему рад. Он же племянник моего друга. Для меня будет большим удовольствием, если ты с нами пообедаешь. Заходи, сынок, в любое время. Мне нравится, как ты сам себе пробиваешь дорогу.
– Спасибо, Кемаль-оглы, – благодушно ответил Нанаш.

– Завтра мы ждем тебя, – с улыбкой сказала Хазангуль. – Я приготовлю на обед душистый плов. Он будет так вкусен, что можно будет насытиться одним запахом. Компот приготовлю из сушеных абрикосов.
Они простились, как добрые друзья. Нанаш ушел на очередное ночное дежурство в больницу. Утром он не уходил с дежурства, пока не появится зав.отделением Заира-ханум. Она была еще молода. Миловидная, щеголеватая. Успела окончить ординатуру в Киеве. Репутация у нее была безупречной, ни одна кумушка в отделении не могла сказать о ней дурного слова. И каждый раз, вскинув ресницы, улыбаясь своими лучистыми глазами, спрашивала Нанаша:
– Как прошло дежурство?

– Ночь для двух больных была неспокойная, – доложил Нанаш. – Уснули лишь после укола морфия.
Нанаш был в опрятном белом халате, застегнутом на все пуговицы. Из кармана халата высовывались резиновые трубочки фонендоскопа.
– Пойдем, посмотрим. Только захвати последние электрокардиограммы.
Не смотря на разницу в возрасте, Нанаш ей нравился. Ей нравились его стихи, каждый раз просила новые. Нанаш начал замечать, что она поглядывает на него как-то необычно. Лишь на ее день рождении Нанаш впервые выпил бокал шампанского и танцевал с именинницей. Нанаш считал, что облик человека должен соответствовать уму. Под «обликом» он разумел одежду. Поэтому, несмотря на нужду, старался достойно одеваться. И если добавить еще его молодцеватую выправку и перекатывание волн стальных мускул при движении – все это нравилось женщинам…

При каждом удобном случае Нанаш приходил на железнодорожный вокзал в надежде услышать родную речь. Он встречал и провожал поезда. И однажды ему это удалось. Готовился к отправке поезд Баку – Ростов. На перроне среди прохожих появились двое мужчин средних лет в папахах. Несли с собой нехитрый скарб. Они разговаривали на чеченском языке. Какая радость! Он слышит родную речь, которую не слышал давно. Нанаш бросился к ним, словно собака, долго сидевшая на цепи. Он представился. Они успели поговорить несколько минут. Оказывается, они через море добрались до Баку. Родом оказались из Ведено. Получив от этого заряд энергии, Нанаш пришел к себе возбужденный. Он принялся разбирать книги, просматривать свои лекции. Через две недели должна была завершиться летняя сессия. По его порывистым движениям чувствовалось, что мысли его заняты не столько книгами и лекциями, сколько предстоящей поездкой на родину. Ведь семь лет он не видел своих близких и знакомых. И еще он думал о Хазангуль. Их отношения с каждым днем становились все теплей. И это новое чувство удивляло его, успокаивало, поднимало в собственных глазах…

Эпилог

Нанаш после летней сессии поехал домой. Его провожала Хазангуль с подругой. И вот он в Грозном. По сравнению с Баку он, конечно, казался небольшим; но зато здесь Нанаш чувствовал себя дома.. Нанаш глубоко, всей грудью, вздохнул; слезы выступили у него на глазах, слезы радости от сознания того, что он дома, его республика восстановлена; все вокруг наполнилось светом, слышалась родная речь, все казалось родным и близким; все ликовало в его душе, и все, что он видел, приносило ему радость и облегчение. Он вышел на главную улицу города, затем любовался заводами, трубы которых поднимались выше гор…
На следующий день он выехал в горы, чтобы попасть в Чани-Юрт. Как ни чудесна была дорога, бегущая вдоль реки Аргун, шум которой, как эхо, отражали ущелья, как ни приятно было наблюдать величавые горы, Нанаш думал об отцовском доме, от которого осталось одно пепелище. Думал о своей семье: где она, как устроилась. Приехав В Чани-Юрт, он увидел, что многие живут в палатках рядом с домами, в которых когда-то жили. Новые хозяева не торопились их освобождать. От дяди своей матери, которого звали Исмаил, он узнал, что отца нет в живых, он умер от сердечного приступа, а мачеха с детьми находится в поселке Мичурина у дяди Бай-Али, который так же, как и Нурахмед, попал под амнистию. Быстро проскочил день. Ночь Нанаш провел в палатке с семьей, пол был устлан войлоком, по краю лежали ковры. Нанаш жадно вдыхал холодный живительный горный воздух. И ночная красавица-луна поднялась словно для того лишь, чтобы осветить перед ним красоту родной природы. Нанаш встал рано, чтобы поехать в поселок Мичурина. Он долго смотрел на гаснувшие звезды, на сияющую в предрассветном небе Венеру.

Бай-Али оказался достойным родственником. Приобрел два участка под строительство жилья – себе и семье брата. Для временного жилья приобрел два вагончика, раскладушки, посередине поставил стол с четырьмя стульями. Нанаш до отъезда на учебу помогал в строительстве семье и дяде. Да и братья и сестра подросли за семь дет, тоже оказывали посильную помощь. Своего друга Мусу он нашел в селении Шали, он учился в пединституте в Грозном. Какая была встреча! Радость переполняла души. Им было о чем поговорить. За разговорами время летит быстро. Вспомнили, как жили в Казахстане… О многом… Детство свое вспомнили. У него Нанаш провел целые сутки.

Вернувшись в Баку, Нанаш встретил в институте несколько земляков, которые перевелись из Алма-Аты и Караганды, и подружился с ними.
Узнав, что Нанаш не племянник Нурахмеда, мать Хазангуль строго запретила дочери встречаться с нашим героем. Она была недоверчивой от природы и полагала, что Нанаш может без всякого зазрения совести попользоваться и бросить ее дочь. К тому же, она считала тех, кто пишет стихи, легкомысленными. На что Нанаш ответил: «Можно быть легкомысленным, но непорядочным никогда». Дочь не могла противиться воле больной матери и их встречи на время прекратились. Они возобновились после смерти ее матери. Любовь – это болезнь. Да, сердечная болезнь. Они поженились после окончания учебы. К этому времени вышел его первый небольшой сборник стихов. Он быв посвящен Гульсие, очень рано ушедшей из жизни. В своих стихах он всем желал светлого дня и радости. А Зейда на сорок четвертом голу жизни родила Нурахмеду двойню: сына и дочь. После окончания аспирантуры и защиты кандидатской диссертации Нанаш с молодой женой вернулся в Грозный, но через год уехал в Москву и стал старшим научным сотрудником в многопрофильном институте глазных болезней имени Гельмгольца, основанном в 1935 году. В Москве оперировал, помогал приехавшим на лечение или по делу землякам. Живя и работая в Москве, Нанаш не забывал горы. Каждое лето он встречался с ними. Он знал, если человек расстанется со своим корнем – он погаснет, как звезда, сорвавшаяся с орбиты. А Хазангуль-ханум стала собственным корреспондентом газеты «Пионерская Правда», ездила по Москве и Московской области, встречалась с детскими коллективами, писала статьи и детские стихи…

Вайнах №2. 2019. Печ. версия. №6. 2019. Эл. версия

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх