Шамсуддин Макалов. Одиссея беглеца

OLYMPUS DIGITAL CAMERAПовесть

Продолжение. Начало в №№ 3, 4 (2017), 1-4 (2018).

Глава 9

Средняя школа

В селе Конарды не было средней школы, имелась только семилетка. После ее окончания многие ученики уходили работать в колхоз, учиться на трактористов, комбайнеров… Нанаш просил Нурахмеда отпустить его в районный центр для продолжения учебы. Немало сил к этому приложила и Гульсия, много раз упрашивая отца. Но вся беда состояла в том, что у Нанаша были казахстанские документы. Нурахмеду пришлось дать жене директора местной школы золотое кольцо, а директору – туфли, чтобы переоформить свидетельство Нанаша об окончании семи классов с похвальной грамотой на его фамилию с отчеством брата. Итак, Вахаев Нанаш Исаевич стал с этих пор Гусейновым Нанашем Самедовичем (все в селе считали его племянником Нурахмеда). Нурахмед уступил с условием, что в период каникул он будет развозить товар. На это Нанаш согласился без особого желания. Он переехал в районный центр, поступил учиться в восьмой класс. Райцентр показался Нанашу самым обыкновенным – одноэтажные домики, старая кирпичная школа имени Макаренко, выкрашенная серой краской, тонкие деревца во дворе, небольшая спортивная площадка… Школа была рассчитана на двести сорок учеников, но детей было более трехсот. Эта была единственная средняя школа в районе. Вода привозная. Классы отапливались буржуйками. Оформление школы из-за отсутствия средств было скудное. В длинном узком фойе, кроме стенгазеты и расписания уроков, висела единственная картина – «Вождь за газетой «Правда», если не считать несколько портретов писателей. В стенгазете он увидел стихи казахского акына Джамбула, написанные еще к десятилетию Конституции:

…Закон, по которому радость приходит,
Закон, по которому степь плодородит,
Закон, по которому сердце поет,
Закон, по которому юность цветет…

Только небольшая часть учителей имела высшее образование. В классе было всего три девочки. Райцентр находился в пятнадцати километрах от их села. Нанаш мог бы на велосипеде иногда возвращаться, но дорога была плохая. Поселился он жить у одинокой знакомой Нурахмеда, которую звали тетей Мадиной. Жила она на тихой тенистой улице. Усадьба ее выглядела уныло. Домик смотрел на улицу двумя маленькими окошками, еще одно оконце выхолило во двор. Солома на крыше посеклась, часть штукатурки обвалилась. От соседей усадьбу отделял заплот, который давно не чинили. А ворота заменял старый плетень. В комнате Нанаша стояла печка, рассохшийся, без дверцы шифоньер, куда Нанаш вешал свою одежду, стол, два стула. Находился тут же топчан с постелью. Потолок был обклеен пожелтевшими газетами. Лежа на своем топчане, Нанаш читал заголовки газет на потолке: «Вышел пятый том сочинений И. В. Сталина на азербайджанском языке», «Трудящиеся всего мира видят в великом Сталине верного и стойкого поборника мира и защитника жизненных интересов народов всех стран. Великий Сталин зажег в сердцах всех простых людей земного шара непоколебимую веру в правое дело за мир во всем мире, за национальную независимость народов, за дружбу между народами». Но когда Нанаш прочитал: «Сталин – солнце нашей жизни», – он рассмеялся. Нанаш не любил искусственного пафоса, громких и пустых фраз. По полу у него бегали мыши, грызли его учебники и книги. Нанашу пришлось обзавестись палкой и кошкой.

Хозяйка приняла Нанаша приветливо, окружила, как могла, заботой, на продукты, которые он привозил из села, готовила для него вкусные блюда, так что ему оставалось только хорошо учиться. Нанаш старался не оставаться в долгу перед хозяйкой, которая могла читать и писать на арабском языке, знала много стихов из Корана. Он просил научить его. Помогал, чем мог, в хозяйстве. Когда Нурахмед привез стройматериал, залатал с друзьями крышу, носил воду, колол дрова, ходил за продуктами на базар, ухаживал за плодовыми деревьями. Когда тетя Мадина болела, сам стирал свое белье. Налив горячей воды в старое корыто, он тер белье о стиральную доску, самодельное черное мыло было плохое и почти не пузырилось. В школе Нанаша сразу заметили. Его сделали старостой класса и членом редколлегии, приняли в комсомол. организовал кружок любителей шахмат. Шахматы он считал прежде всего умственной борьбой. Победа целиком зависела от твоего умения, старания, воли, выдумки, знания теории. Шахматы развивали в нем стойкость, упорство, стремление преодолевать трудности, не падать духом. Они будили в нем чувство красоты, развивали творческую фантазию. С первых дней Нанаш стал участвовать в художественной самодеятельности.

Во все он вкладывал и кипучую энергию, и сердечную теплоту. Парень отличался трудолюбием и упорством. Начал посылать корреспонденции в местную газету «Заветы Ильича», которая из-за недостатка бумаги выходила только два раза в месяц. Иногда там появлялись его небольшие статьи, зарисовки, стишки. Писал о школьной жизни, о жизни односельчан. И все же овладеть профессией газетчика не было для него главной целью, он хотел стать, как обещал Гайбулле, врачом. С учителем биологии строил планы по открытию биологического музея в школе. Одноклассники его уважали, он забавлял их шутками, стихами. Его задушевные, эмоционально окрашенные рассказы нравились слушателям. У него на столе всегда было много книг, в голове – горы планов и мыслей. Книги, понятно, надо прочитать. Мысли записать и обработать, а планы реализовать. Но как? Над этим думал Нанаш.

Пройдет год, и Нурадмед скажет: «Нанаш, ты свободен». Как быть дальше? Уезжать назад в Казахстан, покинув Кавказ, ему не хотелось. Здесь родина была совсем близка. Хотя жил в это время в сомнениях и колебаниях, здесь он себя чувствовал человеком. Здесь его никто не называл бандитом, людоедом… Для всех он был племянником Нурахмеда и носил его фамилию. Никто, кроме Нурахмеда, не знал его прошлое. Он хотел накрепко войти в людей, чтобы еще больше полюбить их и научиться у них мудрости жизни. Зачем? Чтобы жить, учиться жизни и, учась, учить. Человек живет для будущего. Это надо помнить всегда, если хочешь быть человеком. Человек не должен оставаться безучастным к бедам и скорбям человечества. И он безучастным не оставался. Он даже сочувствовал японцам и специально хранил статью, свернутую трубочкой, где описывались подробности, как американцы сбросили на них две атомные бомбы и какими были последствия… Со дня побега он написал два письма домой: одно отцу, другое своему другу Мусе. Как в оптическом фокусе, в этих письмах было собрано все, что пытался утвердить в себе Нанаш. Особенно подробно он описал, как посетил родной Чани-Юрт. Чтобы его не искали, на конверте не было обратного адреса. Иногда в субботу и воскресенье возвращался в село. Гульсия радостно встречала его. Она училась уже в седьмом классе и готовилась стать учительницей начальных классов, чтобы нести в народ знание и правду.

Однажды Нанаш приехал в субботу вечером. Все были заняты работой: укладывали яблоки и груши в ящики, закатывали в банки персики, абрикосы, варенье и прочие вкусности. Нурахмед готовился с этим товаром выехать в Сибирь. Узнав, что приехал Нанаш, пришел помочь и Хамза со своим младшим братом. Одним словом, дел было по горло. После ужина, когда Нанаш помогал Гульсие решить задачу, Нурахмед вызвал к его себе и сказал:
– Ты знаешь, Нанаш, кто-то ночью топчет и ломает нашу кукурузу. Если тебе нетрудно, поднимись где-то в полночь и узнай, кто это делает. Ты пойди сегодня ночью, а завтра пойду я сам. Можешь взять с собой нашу собаку и мое ружье.
Ночь была лунная, светлая. Кукурузное поле находилась в метрах ста от дома. Нанаш проснулся после двенадцати ночи, взял собаку и старое ружье, углубился в кукурузные заросли, которые были уже выше человеческого роста. И вдруг его собака зарычала и залаяла. Шерсть у нее стала дыбом, словно у кота, приготовившегося к схватке. В ответ послышалось грозное хриплое не то рычанье, не то урчание.
– Хияр, взять его! – скомандовал собаке Нанаш.

Но собака не сдвинулась с места. Она бегала вокруг Нанаша, поджав хвост, повизгивая и скуля, словно была напугана до смерти.
– Искать! Искать! – закричал Нанаш собаке, но та и ухом не вела, словно оглохла. Нанаш понял – где-то поблизости укрылся медведь и собака его боится. Нанаш снял с плеча ружье, прислонил его к дереву и решил без выстрела камнями отогнать медведя. Он швырнул один, другой. Пока Нанаш увлекся камнями, раздался оглушительный шум и треск. Все крушилось, ломалось, словно налетел ураган, и, наконец, оттуда вышел огромный медведь. Нанаш такого гиганта в жизни не видел. Этот могучий великан вышел на задних лапах. Нанаш, не успев схватить ружье, отскочил на несколько метров. За ним бросилась и собака. А медведь тем временем подошел к дереву, к которому Нанаш прислонил ружье, взял его передними лапами, заглянул в дуло, да как дунет! И выдул весь порох. Нанаш, увидев свое ружье в лапах у медведя, так и замер на месте. Волосы у него стали дыбом, глаза вылезли из орбит.

Медведь поглядел на Нанаша с медвежьей усмешкой, потом поставил ружье на место, прислонил к дереву, повернулся и побежал вперевалочку. Только тут собака с лаем бросилась за ним, но стоило медведю обернуться, как собака, скуля, отскочила. Нанаш кинулся к ружью, схватил его, и, даже не целясь, спустил курок… Осечка! Старое ружье без пороха не сработало. Медведь обернулся и глянул на Нанаша. При лунном свете было видно, как его рот из-за своей проделки расплылся в улыбке, и Нанашу ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ. Нанаш подождал, пока медведь не покинет кукурузное поле и повернулся, чтобы идти домой.
Утром Нурахмед слушал эту историю, утирая глаза, мокрые от смеха.
– Видимо, тебе попался умный медведь, – сказал наконец Нурахмед. – Он, наверное, бежал из цирка. Посмотрим, какую шутку он сыграет со мной в эту ночь.

***
Прошел год. В девятом классе Нанаш получил паспорт. По этому случаю Нурахмед со своей новой женой Зейдой устроили настоящий той. Зейда была уже немолода, лет за сорок. Лицо ее ласково и мягко светилось. И Нурахмед был ею доволен. Жили, не чая души друг в друге. Выбирая себе третью жену, Нурахмед очень волновался. Ему хотелось, чтобы в лице своей новой жены он увидел не черствую мачеху, а добрую, любящую мать, с уважением и заботой относящуюся к его детям, чтобы она приняла чужих детей как своих. Именно такой и оказалась Зейда. Кроме приятной наружности, ее отличала скромность, сопереживание людям в их бедах и горестях. Она сняла часть груза с Нанаша, активно занималась реализацией товара.

Нанаш по паспорту был теперь азербайджанец, хотя, конечно, в душе оставался чеченцем. За год Нанаш явно повзрослел, бледность с лица сошла, только оно уже не по-юношески стало несколько суровым. Такие дети, как он, быстро взрослеют изнутри. Теперь он был свободным гражданином СССР и мог колесить по всему Союзу. И все же тревожные чувства не оставляли его. Словно червяк в яблоке, совесть грызла его душу. Стыдно, неловко было от сознания неправды. Считал себя чуть ли не предателем своей нации. Ему было стыдно за себя и горько. Когда в соседнем дворе с большого ореха надрывно каркала ворона, ему казалось, что она насмехается над ним. «А если я расскажу Гульсии и она упрекнет? Что тогда?» С трудом верится ему, что это не сон. Кто поверит, что я это сделал вынужденно? Он часто видел во сне своего друга Мусу. Последний раз вчера ночью. Сон был яркий. Они шли в сторону какой-то горы, раздвигая кусты, поднимая над головой колючие ветки, буквально прокладывая себе дорогу. Было трудно. Приходилось ползти на коленях, а иногда – на животе. Наконец, взобрались на высокую скалу – и чудо! С этой высоты Нанаш вновь увидел родное село Чани-Юрт! «Муса! – воскликнул Нанаш. – Не обессудь! Смотри, наше село! Наше родное село. Ради этого…» Муса прервал его и ответил: «Не надо так убиваться. Наша жизнь сейчас окутана пеленой. Ты стал человеком другой нации только по паспорту». Как бы там ни было, но дело уже было сделано. И ему оставалось только задавить этого червяка, погрузиться в текучку и забыть о своем бегстве.

Учился Нанаш хорошо. Он понял, что без аттестата зрелости жизни нет. Но тоска по Родине, близким съедала сердце, как ржа железо. Гульсия после успешного окончания семи классов поступила в Ленкоранское педагогическое училище. Она хотела оставить после себя свое слово, свой знак в чьей-нибудь судьбе. Нурахмед недалеко от училища нашел ей квартиру у знакомого заготовителя по имени Нахид, у которого было четыре дочери и ни одного сына.

Глава 10

Признание

Ленкорань находился в сорока километрах от райцентра. Там учились дети Нурахмеда – Гульсия в педучилище, а Гейбулла в специнтернате для слабовидящих. Нанаш, отвозя очередную партию товара, выехал в Ленкорань. Стояла пора осеннего листопада. Сады почти сбросили свой наряд. Пора увядания отнимала у них силу. А люди в это время собирали урожай. Шли в сторону рынка машины, арбы, груженные фруктами, овощами, арбузами, дынями. Можно было увидеть ослика и даже верблюда, нагруженного мешками и сетками. Нанаш и Гульсия, как они договорились в письме, встретились на базарной площади, где, как и везде, шумели, галдели, зазывали покупателей. Здесь играли пестро одетые музыканты. Послушав их музыку, ребята зашли в кафе. Когда они отведали мороженого, Нанаш сказал:
– Знаешь, что сказал американский президент Линкнольн, когда впервые отведал мороженого? «Я не собираюсь говорить ничего дурного про ваше заведение, но, по-моему, этот пудинг забыли подогреть, и он замерз».
Гульсия, улыбаясь, сказала:
– Давай ради шутки напишем жалобу, что нам мороженое подали без подогрева, хотя у нас была ангина?
– Была бы задорная шутка, – ответил Нанаш. И тут же начал рассказывать про длинноногого молодого человека, который приударял за одной девушкой. Говорят, отец не был благосклонен к молодому человеку и однажды застал их вместе. Он вскинул было ружьё, но парень опередил его и бросился в кусты. На бегу он вспугнул кролика, и тот тоже бросился бежать. Но парень мигом его обогнал, подхватил и подбросил вверх. «Прочь с дороги, улитка! – крикнул он кролику. – Не мешайся под ногами влюбленного…» Боюсь, как бы от твоего отца не пришлось кому-то так бежать…

– Нанаш, ты о чем? – удивленно спросила Гульсия.
– Да так, предался фантазии, – улыбнулся Нанаш.
Выйдя из кафе, они купили для Гейбуллы сладости, пирожки и, спустившись вниз по аллеи, направились в сторону моря и вышли на набережную. Немного постояли и пошли вдоль чугунной ограды. Гульсия за этот период еще более похорошела. Стала женственней. Высокая, статная, с пышными косами. По дороге Гульсия рассказывала, как она первый раз в жизни купалась в море.
– Ну и как? Понравилось? – спросил Нанаш.

– Не то слово. Ты знаешь, волны так нежно, так сладко укачивали меня, что просто невозможно было расстаться с морем. Но я боялась далеко уходить от берега, а девчонки, которые были со мной, умели хорошо плавать: то на спину ложились, то плыли боком, то по-собачьи, барабанили руками и ногами, как маленькие дети. Было так хорошо, так легко! Жаль, что сейчас уже прохладно. Ветер, шторм, скучно и грустно. Брат, а ты умеешь плавать?
– Конечно, умею… Давай присядем, – сказал Нанаш, увидев свободную скамейку.
– Давай, – охотно согласилась Гульсия. – Отсюда хорошо видно море. Но цвет его изменился. Похолодели воды. Посмотри, даже ритм волн изменился.
– Да и берег пуст – без солнца и людей… Гульсия, я хотел тебе сказать, что я тебе вовсе не брат. Прости меня, что я это долго держал в тайне. Теперь, когда у меня в кармане паспорт, я могу ее раскрыть.
Брови у Гульсии прыгнули вверх и застыли, обозначив крайнюю степень удивления.
– Как не брат? А кто ты тогда? Как ты тогда попал к нам? Отец ведь сам сказал… И кто же ты? Или опять причуда?
– На сей раз не причуда. Это правда. Хотя по паспорту я твой двоюродной брат, но я чеченец.
– Чеченец?! Но ты хорошо говоришь на нашем языке. Это действительно фантастика. Сказать об этом через столько времени… Хотя я иногда подозревала… У моего дяди не было детей.

– Да, чеченец. Мой народ репрессирован. С твоим отцом мы познакомились случайно в поезде. Ему нужен был помощник. Я ему помогал переносить и укладывать вещи, выполнял его поручения. По дороге я ему все рассказал о себе, да и он не оставался в долгу. До приезда я почти все знал о вашей семье. Короче, мы скрепили дружбу. А меня невыносимая тоска по родине заставила тайно, без всякого разрешения, выехать из Казахстана, чтобы увидеть землю предков, зарядиться ее энергией. Перед глазами стоял наш дом на отшибе и моя колыбель. Но в пути я понял, что мне одному не осилить эту дорогу. Проверки, милиция… Подобная вольность строго карается. И отец твой мне обещал: если я у него отработаю год, поехать со мной и показать родные места… Твой отец оказался очень порядочным человеком. Ты должна гордиться им. Он не только сдержал слово, но окружил меня, как родного сына, теплотой и уютом. Он мне доверяет, как сам себе. Ты сама видишь, что все в селе считают меня его племянником. Прошел год. Но я не уехал. Не уехал по двум причинам. Во-первых, до родных мест отсюда рукой подать, а во-вторых, из-за тебя…
– Из-за меня? Нанаш… Брат…
– Я же тебе сказал, что я тебе не брат.
– А…
– Я тебя люблю. Могу сказать стихами:

Давно по тебе я скучаю,
Хочу сказать, но не могу,
Теперь я тайну открываю,
Что очень я тебя люблю.

Полюбил с того вечера, как впервые увидел тебя. О твоем существовании я знал уже в поезде. Я тебя буду любить, как Меджнун Лейлу. С тобой я, как в счастливом сне. Ты согреваешь душу мне. Ты достойна быть счастливой, но будешь такой только с мной.
Нанаш был, как никогда, весел. Глаза сияли, как две яркие звезды. Рифмы так и вылетали из него.
– Ты, как всегда, в своей стихии. Спасибо за стихи… У тебя интересная история, – сказала Гульсия. – Значит, ты бежал из дому, чтобы увидеть родные места? Не каждый на это способен. А теперь из-за меня…

– Я же сказал…
У Гульсии заблестели глаза, она была любительницей всего необычного.
– За такую храбрость я тебя поцелую, – сказала неожиданно бойкая Гульсия. – Ты совершил подвиг. Тебя можно назвать героем. Так любить Родину! Только не насмехайся надо мной. Ты мне тоже по душе. Я тебя за год хорошо изучила. До сих пор я тебя целовала только в щечку.
– А теперь? – Нанаш обнял Гульсию.
– А теперь вот так.
Губы их приблизились. И они поцеловались.
Это был у Нанаша первый поцелуй с любимой девушкой.

– Гульсия, – сказал Нанаш. – Какая ты хорошая! Никто не может с тобой сравниться! И много парней ухаживает за тобой? У красивых девушек много искушений.
– Ты уже ревнуешь? – улыбнулась она. – Глаза им не перевяжешь. Бывает, оглядывают жадными глазами.
– Гульсия, я просто хотел предупредить. Не будь доверчивой. Будь умней. Вокруг так много зла. Столько зловредных людей. Хочется каждого наглеца схватить за грудки. У них совесть – понятие утраченное.
– Нанаш, у меня есть своя голова на плечах, не считай меня легкомысленной. Я приехала сюда учиться, а не кокетничать. Здесь меня никто не обидит. Так что, ты еще не опоздавший Меджнун. Но, извини, и твоим сладким речам я тоже особо не верю.
– Почему, Гульсия? – спокойно спросил Нанаш. – Я буду всегда рядом. И буду всю жизнь любить тебя. Мне очень не хватало общения с тобой. Я даже придумал формулу связи – писать письма в стихах и не отправлять. Я их как-нибудь тебе прочитаю. Я буду всегда верен тебе.

– Ты так думаешь? Через год ты поступишь в институт, а там столько красивых девушек, и ты быстро забудешь меня. И я в твоих глазах буду увядшим цветком. И, наконец, письменно или по телефону сообщишь, что ты ошибся в чувствах. К тому же ты не собираешься пускать здесь глубокие корни.
– Гульсия, не думай обо мне плохо. Зачем эти серьезные разговоры? Не бойся. За меня будь спокойна. Я не люблю ложь. Как говорил Сатин в пьесе М. Горького: «Ложь – религия рабов». Только вот неизвестно, как к этому отнесется твой отец. Он должен скоро вернуться из Сибири с товаром.
– Зачем так спешить? Нам надо еще учиться. Мы слишком молоды. До свадьбы много воды утечет. Время покажет. И вообще, я считаю, что женитьба – дело нешуточное. А сейчас пойдем навестим Гайбуллу. Только, ради бога, ему ни гу-гу. Ты оставайся для него двоюродным братом. Нет Косума, он чувствует себя одиноким.
– Как скажешь, – согласился Нанаш, и они пошли в сторону автобусной остановки.
Интернат, где находился Гейбулла, был не в центре, но и не на окраине. Рядом находилась какая-то фабрика, на стене которой висел плакат, на нем были изображены мужчина и женщина – рабочие с решительными и энергичными лицами. Посмотрев на плакат, Нанаш вспомнил Маяковского:

Я знаю – город будет!
Я знаю – саду цвесть…

Нанаш обладал поразительным полетом мысли, что без труда погружался в далекое прошлое и поднимался к вершинам туманного будущего.
Подойдя к интернату, они увидели Гейбуллу и тетю Зейду. Они сидели на скамейке у крыльца интерната и о чем-то беседовали. Нанаш и Гульсия не удивились ее приезду, она часто приезжала к нему. Привозила гостиницы, свежее белье. Была знакома с учителями, интересовалась содержанием детей, расспрашивала об учебе, о жизни.
– Тетя Зейда, вы ли это? – Гульсия радостно подбежала к ним, протягивая обе руки, а за ней и Нанаш.
– А кому же еще быть, как не мне? – она обняла их. – Решила вас проведать. Вы рады?
– Еще бы! Как хорошо, что вы приехали! И Нанаш сегодня приехал. Мы решили вместе проведать Гейбуллу.
– Молодцы. Хорошо ли поживаете, как учеба?

– Отлично, тетя Зейда!
Нанаш тем временем, мягко улыбаясь, обнял Гейбуллу и вручил ему сладости.
– Спасибо, брат, – сказал Гейбулла. – Я скучаю по тебе.
– Что нового в селе? – спросила Гульсия. – Все ли там благополучно?
– Как вам сказать, дети мои… Трудно говорить.
Нанаш видел ее напряженное состояние, легкое дрожание белых пухлых рук.
– Тетя Зейда, вы чем-то обеспокоены? Что случилось? Неприятности какие-нибудь? – спросил Нанаш.
Зейда прикрыла глаза ладонью и, выдержав паузу, сказала:
– Да случилось, дети мои. Не хотела вас огорчать, но придется. Вашего отца и дядю посадили в Иркутске.
– За что? За что, тетя Зейда? Какое несчастье! – зарыдала Гульсия. А за ней и Гейбулла. Слезы жгли их щеки. Нанаш был буквально ошарашен, потрясен до глубины души. Он вздрогнул, изменился в лице… Все восприняли это сообщение тяжело.

– Ну, перестаньте, не плачьте, вон люди мимо ходят – что они подумают? Арестовали за контрабанду, говорят. От услышанного я чуть не упала. У нас дома был обыск. Приехали из района. Обшарили все уголки. Даже чердак не забыли. Отец ваш предприимчивый человек. Делал добро для себя и людей. Другие и рубль зря не истратят, а он был не такой. Характер не тот. Но наша власть таких не ценит. Считает их спекулянтами, стяжателями и еще черт знает кем. Одним словом, губят человека. Ужасная власть. А какая нищета. Большинство людей оборванные, голодные…
В голосе Зейды звучала глубокая печаль. А Нанаш думал о Нурахмеде. Как, наверное, трудно уже немолодому человеку выполнять приказы тюремного начальства. Как следователь кричит на него, бьет, искажает его показания, ведь там люди просто пропадают. Был – и нет. Тюрьма – это лабиринт. Войти войдешь, а выйти – проблема. Хорошо, что он боялся политики. А то могли, чего доброго, предъявить статью 58, пункт 10 – антисоветская агитация. А вслух спросил:
– И много изъяли товара?

– Так, по мелочам. Их было двое. Я их повадки хорошо знаю. Дала им по костюму с рубашкой. И они разрешили мне основной товар припрятать у тети Айши. Вот такие дела… Дети мои, у меня не было своих детей, и я вас люблю, как родных. Знайте, я вас не брошу. Я никуда не уйду. Ваш отец многим помогал в селе, даже отремонтировал полы в классе, где ты училась, Гульсия. И это ему Аллах зачтет, и я уверена, что ваш отец скоро вернется домой.
– А я думала бросить учебу и вернуться в село, – сказала сквозь слезы Гульсия.
– И не думай, – заключила Зейда. – Ты должна стать учительницей. И ты, Нанаш, продолжай учебу. Мне думается, так лучше будет. А тебя, Гейбулла, я буду навещать часто, да и сестра твоя здесь учится. Летом вы все вернетесь домой, и мы будем вместе. Так что, не падайте духом.
– Тетя Зейда, я не буду вам становиться в тягость, – сказал Нанаш, – я устроюсь на работу. Представляю себе, какой это кошмар, когда просыпаешься утром, а в кармане ни гроша. Пойду хоть в подсобники.

– Не стоит, ты лучше оканчивай школу, – посоветовала Гульсия.
– Правильно она говорит, твоя сестра, – поддержала Зейда. – Я тебя в нужде не оставлю.
– Я уже взрослый, не хочу жить на вашем содержании.
– Нанаш, ты хочешь изменить своей мечте? – спросила Гульсия. – Ты же хотел поступить в институт?
– Я буду учиться и работать, – ответил Нанаш.
– По-моему, это очень хорошо, – сказал молчавший до сих пор Гейбулла, и с этим все согласились.

Глава 11

Гром нашего счастья

Время бежит незаметно. День меркнет, наступает вечер, затем ночь, а ночь сменяется утром. Умирают и рождаются люди. Жизнь продолжается. Нанаш учился в десятом классе, когда умер Сталин. Дело шло к исходу зимы. Это было пятого марта. Нанаш не любил Сталина. И не только не любил, не уважал – ненавидел его.
Весну открывают птицы. Но птиц еще не было. Весна еще не успела в это время вступить в свои права. Шел небольшой снег. Снежинки, кружась в воздухе, падали на землю – одна красивей другой! Нанаш в этот день в школу не пошел. Он болел ангиной и, обмотанный теплым платком, сидел под навесом на чурбаке и смотрел на них. Вот цветочек с шестью лепестками, вот звездочка с пятью лучиками, вот тончайшая пластинка с шестью гранями. В это время, вытирая платком слезы, пришел его школьный товарищ Анзор. Глаза его были красные.
– Что с тобой? Кто тебя обидел? – спросил Нанаш, вставая.

– Нет, ничего… Давай присядем… Нанаш, ты слушал радио? Умер Сталин. В школе траур. Все в черных повязках. Оказывается, в газетах со второго марта начали печатать сообщения о болезни Сталина. Передавали, говорят, по радио, а я ничего не знал. Наша черная картонная тарелка уже месяц как не работает. Короче, после линейки нас распустили по домам. По радио сейчас идет трансляция с Красной площади. Я пришел узнать, почему тебя не было в школе. Наш комсорг сказал, что завтра в три часа состоится внеочередное комсомольское собрание… А с тобой что?
– Пустяки. Простудил горло, глотать больно… Не может быть? Анзор. ты на полном серьезе? Ты не шутишь? Я думал, что он вечно живой.
– И я так думал. И в мыслях не было, что он может умереть! Что будет с нами? Многие в школе задавали этот вопрос. Он был наш вождь, учитель. Его все так любили. Например, принесут мои родители домой хлеба, сядут есть и обязательно скажут спасибо ему. Или купят мне обнову и обязательно его добрым словом помянут. Порой мне становилось горько оттого, что этого чужого человека любят больше родного сына. Вспоминали его постоянно, хвалили его, хотя он совсем никакая нам не родня и даже дома у нас никогда не побывал.
– Получается, ты испытывал чувство ревности, – сказал Нанаш, глядя, как падают редкие снежинки. – Ты завидовал ему…

– Да, – согласился Анзор, – тогда этот проклятый пережиток жил во мне. Но тогда я был маленький. А со временем понял свою ошибку: что же я, оболтус, завидую ему, если все люди любят его больше, чем себя?! И произошло мое перевоспитание. И я начал любить его, как все. И скажу тебе откровенно – даже больше Ленина. Ленин, он только задумал, а сделал все он. Я часто подолгу разглядывал его портрет. Он глядел на меня, чуть прищурившись добрыми глазами, и будто говорил: «Сынок, и я тебя люблю». Почему я не умер вместо него?! Ты видишь мои красные глаза? Вся школа сегодня плакала. И директор, и учителя, и даже заведующий роно, и еще какой-то мужик с райкома. В спортивный зал внесли его большой портрет и возложили венки с черными лентами и цветами. Гирляндами обвесили весь зал. Вот ты скажи, Нанаш, могут поднять голову наши враги в эти страшные дни? Могут предать его светлое имя? Этим очернить наше дело?
– На этот вопрос я не смогу тебе точно ответить. Беспорядков, думаю, не допустят. На его место быстро поставят другого. Свято место пусто не бывает.
– Нет, не найдут. Не уверен, – усомнился Анзор. – Он был незаменимый. Во всех учебниках он на первой странице, ведь он не только наш вождь, но и самый большой ученый на свете. Его знал весь мир.
– Ладно, не буду спорить, – сказал Нанаш, – но я тебе скажу одно, мы уже почти взрослые. Скоро должны получить аттестаты. Давай не будем заблуждаться. Ты говоришь, что все люди его любили. Я в это не верю. Ты скажи: депортированные, насильно переселенные народности с Кавказа и с других мест могли его любить? Конечно, нет. Ты об этом подумал?

– Нам говорили, что они были бандиты и дезертиры. А где правда – черт его знает…
– Анзор, они были у всех народов. Даже в горах Средней Азии орудовали басмачи. Он обезглавил советскую армию, уничтожив ее лучших военачальников. Разве их семьи могли его любить?
– Нанаш, Нанаш! Что ты говоришь? Ты меня удивляешь! – Анзор поднялся с места. – Какая-то обида у тебя на душе… ваша семья тоже пострадала?
Нанаш хотел сказать: «Пострадала не только наша семья, но и весь мой народ». Но передумал и просто сказал:
– Я не хочу плакать. Слезы ничего изменить не могут. Если они не вернули репрессированные народы, то как же они могут вернуть его?
– Ладно, пойду я, – сказал Анзор. – Не забудь завтра прийти на собрание, а то могут тебя хватиться. Не бойся. Наш разговор останется между нами.
После его ухода Нанаш сидел и думал о Сталине. Он слышал от людей, что тот по утрам закуривал свою трубку и выпускал колечки дыма. Вспоминал стихи о Сталине: «Артиллеристы, Сталин дал приказ …», «О Сталине мудром, родном и любимом прекрасные песни слагает народ…», «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем…»

Декабрь 1949 год. Зима. Аншлаг первой полосы всех газет гласил, что вождю и учителю исполнилось семьдесят лет. Дальше шли поздравления. Нанаш помнил юбилей Сталина, как он с членами редколлегии выпускал стенгазету. Газету разукрасили, обвели красной рамкой. На видном месте был портрет Сталина, вырезанный из газеты. Один из учеников, балагур, принес собачку, которая откликалась на кличку Сталин, чтобы она посмотрела на нашу стенгазету. Собачка лизнула портрет вождя. Был взрыв хохота. На шум прибежала завуч и грозилась отдать этого балагура-хохмача куда следует. «Он пожалеет, он у меня ответит! В такой день…» – кричала она. Затем после общего построения читали стихи о любимом вожде.
«Что же будет дальше? Кто заступит его место? – думал Нанаш. И сам себе отвечал: – Хуже не будет! Хуже уже некуда».
Вот так и сидел бы Нанаш в плену своих мыслей, если б не пришла домой тетя Медина, которая находилась все это время у соседей.
– Ты что сидишь здесь? – строго спросила она – Видишь, идет снег – холодно. У тебя же горло. Иди в комнату.
Когда Нанаш нехотя зашел вслед за ней в дом и сел у печки, которая слегка дымила, потрескивала и никак не хотела разгораться. Медина некоторое время возилась у себя, а затем вошла и спросила:
– Ты слышал?
– Что умер Сталин? Слышал. Приходил мой одноклассник Анзор. Он был весь в слезах.

– Аллах акбар! – сказала она. – Велик Аллах! Он видит все и посылает людям избавление. Теперь есть надежда на то, что судьба многих людей переменится. Только мне уже нечего ждать. Мой отец был имамом мечети. Он был хаджи. Ходил в Мекку пешком. Был в дороге больше года. За это время он прошел многие страны: Иран, Турцию, Сирию… Он видел два уникальных города – Мекку и Медину, которые связаны с распространением последней религии Всевышнего Аллаха и появлением последнего Пророка – Мухаммада (а.с.с.), а Мекка – это город, в котором родился он, где началось его богослужение, первые откровения. Медина же – город, который с распростертыми объятиями принял его, здесь нашла свое успокоение душа Пророка (а.с.с). Я с удовольствием совершила бы хадж, но в наше время это невозможно. Я уже стара и потеряла надежду, а ты еще молод, ты можешь еще увидеть святые места. Хадж – пятый столп религии ислам. После хаджа человек становится другим, он будто заново родится – все плохое, греховное остается в прошлом, начинается новая жизнь, с чистого листа. У моего отца были праведные и богобоязненные друзья и знакомые. Люди уважали его. На улице кланялись ему. Расспрашивали о дальних странах и городах. Он обучал грамоте сельских детей, а заодно и меня с братом. Его доброжелательность вызывала ответную любовь и уважение детей. И вот когда этот изверг пришел к власти, он заставил закрыть все мечети, арестовать моего отца и дядю. Они пропали безвестно, война унесла двух моих сыновей, а муж умер от малярии. Он был инвалидом. Воевал на финской и отморозил пальцы на ногах. Кто был в плену и окружении, тех после войны пересажали, расстреляли. Уничтожили в лагерях сотни тысяч, миллионы людей. Я денно и нощно молила Аллаха, чтобы он убрал этого злого, кровожадного человека. Аллах отворачивается от тех, кто творит зло, и они сами подвергаются разрушению силами зла. Он всех хотел видеть в страданиях и в тюрьмах… Ты тоже плакал вместе с ним?

– Нет, конечно. Я его тоже не любил. Меня Анзор хотел убедить, что его все любили. Но я ему не поверил. Я знал, что это не так. Разве его могли любить безвинно пострадавшие?! Например, насильно переселенные народы Северного Кавказа? Ведь за время следования к месту выселения погибли тысячи безвинных.
– Нанаш, ты такой умный, хороший, послушный. Ты и твои друзья мне помогают. Я тебя полюбила, как сына. Спасибо тебе. Я рада, что мы с тобой одного мнения о нем. Знай, то государство, где разрушаются мечети и оскверняются святыни, долго не продержится, оно обречено. Так говорил мой отец. Он был дальновидный…
Смерть Сталина потрясла до основания душу каждого человека, хотя вызывала разные чувства. Ушло нечто, казавшееся незыблемым, вечным, бессмертным. Многие задавали себе вопросы: как теперь жить? Что произойдет с нами? Куда пойдет страна? Во время похорон были давка и кровопролитие. Надо сказать, что «хрущевская оттепель» началась не в 1956 году, после ХХ съезда партии, а сразу после смерти Сталина. Можно сказать, что первыми это на себе почувствовали спецпереселенцы: началось заметное смягчение режима. Первые речи Хрущева и Маленкова уже несли с собой какие-то элементы новизны. Стали говорить о народе, его нуждах, о том, что целью социализма не может быть только индустриальный рост. Говорили о продовольствии, о жилищной проблеме, о прощении тех, кто оказался в плену. Была критика и в адрес партийных органов, где имели место такие явления как: полное пренебрежение нуждами народа, взяточничество и разложение морального облика коммуниста. В это время у партийной верхушки недоумение было смешано с растерянностью, растерянность – со страхом, страх – с возмущением. Словом, веяло ветерком перемен. Это был гром счастья для переселенцев и не только для них.

Эти перемены радовали Нанаша. Его лицо светилось сдержанной, приветливой улыбкой. Оптимизм был преобладающим свойством души. Он никогда не впадал надолго в безысходное отчаяние. Он верил в судьбу своего народа и видел в будущем светлые горизонты. Рассуждал о роли личности в истории. Кто кого пишет? Человек – историю или история – человека? Этот неясный вопрос неизбежно встает, когда думаешь о людях, вроде Сталина, которые делали или, по крайней мере, полагали, что делают политическую историю нашего века…

Продолжение следует.

Вайнах №1, 2019. Печ. версия. №3, 2019. Эл. версия

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх