12.05.2015

Шамсудди Макалов. Беглец. Повесть.

Семья

(Глава из повести)

Лето  1950  года.  Седьмой  год  выселения. К  этому  времени  переселенцы  успели прижиться  на  землях  казахов  и  киргизов.  С  каждым  божьим  днем  жизнь улучшалась. Дети росли и крепли.
Нанашу  исполнилось  четырнадцать  лет.  Эта  граница  между  детством  и юностью, похожая на раннюю весну. Он успел сдать экзамены за семь классов и  получить  свидетельство.  В  его  глазах  был  еще  неузнанный  мир,  детская наивность и,конечно, вера в жизнь. Он был похож на молодого орла, у которого только-только стали крепнуть крылья.

Семья  жила  в  поселке  Иссык,  недалеко  от  Алма-Аты.  Жила  в  нужде  в небольшом старом домике в четыре окна, с просторной, светлой клетью, где дети любили спать в летние ночи. В клети пахло мятой, шиповником и другими травами,  которые  пучками  были  развешаны  по  стенам.  Первые  два  года выселения жили, еле сводя концы с концами. Нанаш до сих пор помнит, как выбирал мерзлую картошку в снежном поле, помнит синеватую, водянистую кашу, которую он, несмотря на постоянное чувство голода, насильно заставлял себя съедать, а хлеб, полученный на карточки, тут же съедали, и к обеду не оставалось ни крошки. Поэтому часто приходилось пить один чай, откусывая от сахара по маленькому кусочку, как учила мачеха. Но, надо сказать, не так-то часто бывал в их доме сахар.

Спал  он  в  старой  избушке,  похожей  на  лесную  сторожку.  Избушка  была тесная, давно небеленая, с небольшим оконцем, недавно застекленным вместо бычьего  пузыря.  Большую  часть  избушки  занимала  русская  печь.  Она  была для него вместо кровати и стола. Там же находились его учебники и тетради.
В комнатушке все было по-хозяйски прибрано, а на стене висели фотографии отца  и  матери.  Молодой  отец  был  в  папахе,  а  мать,  видимо,  снималась  в  ту пору, когда только вышла замуж. Они были сняты в самые счастливые их годы.
Говорили, что раньше в этой комнатушке жила русская старушка, которую дочь после войны увезла в Россию.
Мать Нанаша умерла еще дома, до нашего выселения. Нанаш смутно помнил, как она лежала в углу на кровати, похожая на скелет, обтянутый желтой кожей, как женщины в черном рвали на себе волосы,горестно причитали…
Спустя  шесть  месяцев  после  смерти  жены  Асхаб,  отец  Нанаша,  женился на  вдовушке  из  соседнего  села.  У  Асхаба,  кроме  Нанаша,  сейчас  было  еще четверо детей: два мальчика и две девочки. Хотя Каха (так звали мачеху), чтобы уберечь  его  от  дурного  глаза,  повесила  ему  нашею  бусинку-амулет,  между ними часто возникали трения. Нанаш всегда видел в ее глазах льдинки. Она не любила его, как своих детей. Была не воздержана на язык. Ходила по дому, бормоча ругательства. Доводила часто Нанаша до слез. Она выводила из себя даже невозмутимого мужа. Асхаб иногда кричал на нее: «Говорят тебе, заткни глотку!  Я  тебе  руки  и  ноги  переломаю,  трещотка  окаянная!»  Однако,  зная мягкотелость мужа, она не боялась его угроз. И Нанаш, конечно, это знал.

Когда  он  вспоминал  свой  первый  школьный  день,  в  памяти  прежде  всего всплывала старая школа и огромный двор: горячая земля, усыпанная ореховой кожурой; его голые подошвы до сих пор сохранили сухой жар нагретой солнцем земли. А грамоте он научился легко, без надрыва. Он был застенчив и открыт одновременно.  На  уроках  слушал  внимательно,  в  своей  избушке  выполнял старательно  все  задания,  и  учителя  всегда  хвалили  его  за  прилежность  к учению и способности. Он четко, без единой запинки читал стихи. Его удивлял Пушкин простотой и музыкой стиха. Больше всего ему нравились уроки чтения, особенно  нравились  сказки,  мифы  и  легенды.  За  один  присест  он  прочитал сказку Ершова «Конек-Горбунок», мифы древней Греции «Герои Эллады». Ему хотелось быть похожим на Геракла и совершать, как и он, подвиги. Он часто смотрел на плакат, висевший в школе «В жизни всегда есть место подвигу».

Где оно, это место? И способен ли я на подвиг, думал он. А затем с возрастом его увлекли рассказы о путешественниках. Он видел себя взрослым,похожим на Миклухо-Маклая, бородатым мужчиной. Из класса в класс он переходил с хорошими отметками. Хорошо решал и
задачи, ученики-лентяи у него всегда списывали. Короче, ученье давалось ему без особого напряжения, и в школу он бежал с радостью. Не хуже казахских детей  болтал  по-казахски.  Однако  мачеха  не  радовалась  за  него,  потому  что ее дети учились слабее, хотя Нанаш им помогал готовить уроки. Всегда, если надо, был тут как тут. Когда братишка свалился в тяжелейшей скарлатине, он усердно ухаживал за ним. За два километра бегал за лекарством в единственную аптеку в поселке.

Отец  работал  в  Алма-Ате  в  какой-то  строительной  бригаде  и  мало  бывал дома.  Приезжая  домой,  отец  привозил  иногда  чай  и  сахар,  куски  ситца  и одежонку для детей, однако Нанашу из этого мало что перепадало. Каха почти все прятала, чтобы после отъезда мужа перепродать. А если в доме пропадало что-нибудь, сразу обвиняла его или его друзей. Нанаш как мог защищал себя и своих друзей. Ему обидно было слушать незаслуженные упреки, но от природы он не был обидчивым и редко жаловался отцу. Перед отцом он робел, почитал его; любить же особо не любил из-за мачехи.
Он  очень  хотел  обзавестись  велосипедом,  как  другие  его  сверстники.  Но зная, что семья существует на небольшие заработки отца, просить не посмел.
Нанаш сам решил подзаработать деньжат хотя бы на одежку, и он стал на период летних  каникул  работать  у  знакомого  мельника.  Работал  добросовестно  и усердно. Слушал монотонный шум жерновов, как вертится вода под лопастями мельничного колеса. Приятно было видеть, как из желобка тонкой струйкой бежит мука, распространяя пряный запах.

Когда  отец  в  очередной  раз  приехал  домой,  семья  села  ужинать.  Каха поставила  на  стол  баранью  голову,  которую  Нанаш  днем  чистил,  готовил к  варке.  Отец  аккуратно  изрезал  ее  длинным  ножом  и  стал  раздавать  части.
Нанаше  достался  бараний  глаз  и  ухо.  Но  когда  отец  вытащил  из  кармана пиджака чекушку водки, Каха разозлилась на отца и начала ругаться:
– Не пей! Хочешь, вместо того, чтобы вырваться из нищеты, прилипнуть к бутылке! Ты видишь, в доме нет ни хлеба, ни масла, ни денег, чтобы в магазин сходить. А ты, приезжая домой, сидишь в пивной, пока тебя не выгонят. А дети твои голодные, – закричала она и вырвала из рук Асхаба бутылку. Затем взяла за  горлышко  и  с  размаху  разбила  о  косяк.  На  пол  брызнули  осколки  стекла и водка. Асхаб начал бушевать. Он бросил на пол тарелку и яростно топтал ее, словно это был его враг. Каха была права. Дети действительно ходили по соседям, когда в доме есть было нечего. Хорошо, что меньшие двое ходили в детский садик.

Нанаш не выносил ссоры, он не мог слышать, когда при нем мачеха ругает отца. Нанаш, взяв свою долю и кусочек лепешки, ушел в огород, где созревали огурцы. Его тоже тревожило то, что отец стал все чаще прикладываться к рюмке.
По-разному, думал он, люди относятся к своим отцовским обязанностям. Иные бегут от них, другие равнодушны, – мол, вырастут, сами о себе позаботятся.
А он хотел, чтобы все отцы были образцово-показательны, а детство у детей –безоблачным.
Нанаш  был  складный  парнишка  с  умными  светло-коричневыми  глазами, нос  был  с  легкой  горбинкой.  По  породистому,  удлиненному  лицу,  бледному как мел, струился пот. Голова его с кудрявыми волосами была запрокинута, и он смотрел в небо. Лето было в разгаре. Кругом жужжали пчелы, стрекотали кузнечики, порхали бабочки, шептались о чем-то листья, воздух был наполнен ароматом цветов и цветущей липы. Через некоторое время послышался голос семилетней сестренки Седы:
– Нанаш, иди пить чай. Отец уже успокоился.

–Скажи что не хочу. Сыт по горло, –махнул рукой.
– Вот противный, – произнесла Седа. Так любила говорить и ее мать.
На душе у Нанаша было паршиво, он почувствовал, как что-то подкатывает к горлу. Он зажмурил глаза, прикрыл их ладонями и на какое-то время ушел в прошлое. Он вспомнил о рано усопшей матери. «Мама, мамочка, почему ты так рано оставила меня? Как мне без тебя плохо! Почему смерть разлучила нас? Я знаю, мама, у тебя в сердце были такие слова, которые ты мне хотела сказать, но не сказала, потому что тогда я был несмышленыш. Я помню, перед самой смертью ты хотела меня обнять и подарить конфетку; но не смогла, конфетка выпала из твоих рук, а меня кто-то оттащил от тебя. Помню, кто-то сказал: «У Нанаша больше нет матери. Он потерял одно крыло».

Это была любовь матери к своему единственному ребенку. О, как ничтожен этот тесный темный мир в сравнении с величием материнской души! Своих сводных братьев и сестер Нанаш, любил, но они из-за мачехи боялись особо общаться с ним. Отца он жалел. Он был бесхарактерный, слабый духом, боялся жены и потакал ей. А для смелости стал выпивать. Такое положение претило Нанашу.  Он  стал  задумываться  над  своей  жизнью.  По  какой  дороге  идти?
Куда?
Он так хотел увидеть величавые горы, у которых во время насильственного угона  народа  были  опущены  тяжелые  ледяные  веки  –  не  могли  видеть  горе своих  сородичей.  Они  запечатлелись  в  его  воображении  в  основном  по рассказам  старших.  Да  и  сам  он  смутно  помнил,  как  высылали  в  Сибирь.
Помнил причитание женщин, плач детей, лай собак, грубые окрики, протяжный вой  паровоза  и  перестук  вагонных  колес…  Целый  народ  высылали!  Вагоны, предназначенные для перевозки скота, были переоборудованы для перевозки людей, но так, что людям было хуже, чем скоту. Они и были скот – пища для Сталина.
Нанашу казалось тогда, что он видит дурной сон, как в углу на заплеванном, загаженном полу кричал новорожденный.

Женщины окружили роженицу. А давно небритые мужчины молча, недвижно, опустив головы, сидели на нарах. Их считали предателями. «Нашла чучмечка время рожать!» – орал конвой.
Нанаш  сейчас  задавал  себе  вопрос:  почему  Сталин  не  знает,  что  виновен бывает  человек,  а  не  весь  народ?  Вместо  того,  чтобы  людей  разных национальностей превратить в единое целое тело, он без жалости отсекал его части.
Конечно, Нанаш в то время не мог знать, что Сталин был по натуре человеком, лишенным  радости  дружбы,  любви,  семьи,  был  вечно  озлобленным,  вечно подозревающим,  в  жизни  не  узнавшим  радости  быть  верным  кому-либо  и счастья простить кого-либо.

Почти  каждую  ночь  Нанашу  снились  горы.  Они  плакали  никогда  не замерзающими слезами родников. Он мыслями был с ними, лицом к лицу с голубой заоблачной далью, и гордые орлы вязали над ней тугие петли. Однажды ему приснилось, что собрался в дорогу, берет свою сумку, идет к двери, и вдруг мачеха преграждает ему на пороге путь:

–  Куда  ты  собрался?  Что  я  скажу  твоему  отцу?  Я  знаю,  где  твои  мысли.
Решил убежать от нас тайком. Знай, дальше мечты дело не пойдет. В жизни часто бывает не так, как мечтается. Разве о такой жизни я мечтала? А ты весь в отца. Он тоже сбежал от нас, хотя работу можно было найти и дома.
Нанаш что-то хочет сказать ей, но язык его не слушается, словно онемел, и он проснулся. Проснувшись, начал сознавать печальную действительность. На душе кошки заскребли.
На следующее утро Нанаш слышал, как отец, заложив руки за спину, меря шагами комнату, извинительным тоном говорил жене:
– Слушай, жена, – начал он, – отнесись к моим словам посерьезнее. Больше пить не буду. Я обязательно соберусь с силами. Всех одену, всех обую, построим новый  дом.  Я  не  хочу,  чтобы  у  детей  осталась  обо  мне  плохая  память.  Вот увидишь, я стану совсем другой. Плохо ты меня еще знаешь.

– Планы хоть куда, – пробурчала Каха, – ничего не скажешь. Но я боюсь, дальше твоих слов дело не пойдет. А пора бы знать меру.
Такие клятвенные заверения Нанаш слышал от отца не раз. Но на сей раз хотелось верить.
В это утро, позавтракав огурцом из огорода и напившись чаю с сушеными ягодами, Нанаш ушел удить рыбу. Ночью он плохо спал, болела голова. Ежась от  утреннего  холодка,  он  шел  к  речке  с  удочкой  и  банкой  с  червями.  Какая радость встречать раннее утро, прислушиваться к голосам, к разнообразным звукам  просыпающейся  земли!  Ярко  светит  солнце,  серебрится  под  ногами роса, над цветами летают бабочки, в кустах поют птицы. Увидев его,трусливая зайка бросилась в кусты.

И вдруг его осенило: а ведь я, да и все мы – часть природы! Часть этого огромного,  прекрасного  мира  с  землей  и  небом,  с  цветами  и  деревьями  со зверями  и  птицами.  От  этой  мысли  у  него  появилось  ощущение  здоровья, перестала болеть голова, возвращая уверенность в своих силах. Даже улетела куда-то  грусть,  что  против  воли  заползает  в  душу.  По  дороге,  смотря,  как синеют васильки, мелькают полевые астры, с вышины слыша трель голосистого жаворонка, Нанаш подходит к речке, садится на свое заветное место у заводи, насаживает червяка на крючок, закидывает леску в воду и трепетно следит за поплавком. И, о радость! Не прошло и пяти минут, как поплавок дернулся, и первая рыбка трепещет на крючке. Через некоторое время к нему со своими
удочками  подошли  его  друзья:  сородич  Муса  и  узбек  Джубан  принесли  с собой картофелины. Это были друзья его детства, хорошие верные товарищи.

Учились  хорошо,  были  умны  и  красноречивы.  Муса  отличался  озорными, блестящими  глазами,  взглянув  на  него,  нельзя  было  удержаться  от  улыбки.
Он  умел  потешать  ребят,  от  него  все  время  ждали  какой-  нибудь  выходки.
А  Джубан  умел  делать  поплавки,  вытачивать  стрелы  для  луков,  мастерить ловушки; любил петь узбекские песни. А все вместе любили играть в лапту, ловить на поле майских жуков. Они летели, словно истребители на бреющем полете:  гудели,  вырывались  из  рук,  перебирая  лапками,  старались  раскрыть крылья…

Наловив рыбу, они сварили уху на костре, выкатывали из углей картофелины, купались  в  речке,  переплывали  ее  на  спор,  отогревались  на  солнце;  много говорили,  играли,  смеялись,  заражая  друг  друга  весельем.  Нанаш  и  сегодня помнит этот смех, и ему радостно сейчас, через десятки лет, знать, что все это было, они дурачились и потешались, счастливые своей молодостью. Красивая эта была дружба, светлая и неповторимая, как сама юность. Они были разными и в тоже время очень похожими друг на друга. Каждый чем-то выделялся.

Лишь  поздно  вечером  Нанаш  с  небольшим  уловом  возвратился  домой.
В доме было несколько мужчин из соседних домов. Каждый раз, когда отец приезжал на побывку домой, они по вечерам собирались у нас, чтобы услышать последние столичные новости. Беззубый старик в папахе говорил:
– Нас погнали сюда, как гонят с гор отару на зимние пастбища, и половина отары  погибла  в  пути  от  холода,  болезни  и  бескормицы.  Где  же  правда времени?..
Нанаш  внимательно  прислушивался  к  их  разговору,  который  в  основном велся о Кавказе. Говорили о родной земле, о могилах предков, не зная, когда придется  свидеться,  просили  Всемогущего  Аллаха  возвратить  их  домой.

Просили: не дай одолеть нас несправедливости. С верой в Него, они надеялись на  лучшее.  И  Нанаш  тогда  понял,что  надежда,  хотя  бы  самая  неразумная, несбыточная, необходима, как воздух и хлеб.
Соседи скоро разошлись по домам.В этот вечер в смятенной душе Нанаша долго  шла  жестокая  борьба.  Не  может  человек  быть  счастлив,  если  у  него отняли Родину. Нет, не может! Это остро чувствовал Нанаш, и вся его жизнь преломлялась  сквозь  призму  этого  чувства.  Это  чувство  придавало  силы  и открывало простор мыслям. И у него, наконец, созрел план: скрыв от родных свои намерения, он решил тайно поехать на Кавказ, увидеть родные места и каждое утро первым встречать солнце… Как это прекрасно –увидеть солнце, когда для других оно еще скрыто за горами!.. Хотя трудно было предугадать заранее, что его там ждет. И доедет ли туда вообще. Он не задумывался над этим,  а  просто  стал  понемножку  копить  деньги  на  дорогу.  Он  был  полон неудержимого стремления увидеть своими глазами Кавказ. Ему присуще было идти на риск, правда, в соответствии с его возрастом к этому примешивалась изрядная  доля  озорства  и  романтики.  Беспокойная  его  натура  требовала настоящего, серьезного дела.

Ему нужны были новые ощущения. К нему еще не пришла расчетливая осмотрительность зрелости. «Хватит с меня, довольно! – сказал он сам себе. – Теперь я не спрошу ни у кого, как мне жить дальше.
Сам все решу за себя. Не нужны мне ничьи советы, ничья помощь! Решение мною уже принято!» Только своему близкому другу Мусе он сказал, что хочет
драпануть на Кавказ.
В этот вечер он даже написал стишок о домике, что остался в горах. К этому времени относятся и первые пробы пера:

Он был неказистый
Вдали от дорог,
Неприметная крыша
И стертый порог.
В нем сейчас паутину
Вьет, наверно, паук.
На чужбине хозяин
Страдает от мук!

Близилось  извержение  вулкана.  И  вот,  наконец,  он  проснулся.  Его  уже тяготила  жизнь  в  отчем  доме.  Она  представлялась  ему  помойной  ямой.
Им  овладела  жажда  путешествий.  Ему  захотелось  увидеть  Кавказ,  родное Аргунское  ущелье,  которое  до  высылки  было  населено  многими  родами.  А главное, увидеть родное село Чани-Юрт, которое он смутно помнил. Знал, что там течет быстрый Аргун, образуя глубокое ущелье. Он хотел взглянуть на этот домик, где мать его когда-то в люльке качала. И Нанаш стал тайком готовиться к отъезду.

Вайнах, №11, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх