Седа Исмаилова

Седа Исмаилова222Мои бумажные самолеты…

***

Я клянусь, ты желаешь себе другого,
в эти дни, когда память боится слов
вдоль-поперек протоптанных снов,
в вечном поиске известных ответов.
Я клянусь, ты читаешь про лес и кров,
в коре дерева, будто в него врастая,
обретаешь голос, с ним желание вновь
жить во имя чего-то
большого, как знамя
Твоих давно потерянных отцов.
Я клянусь, ибо клятвы
звучат как сталь
топора, что срубает твой сонный лес,
ты живешь, словно
хочешь увидеть свет,
в этом хрупком мраке своих же век.
Ничего не боясь,
выдвигая все ящики, кресла
Потроша, словно
что-то тебе подскажет,
где берет эти корни тюрьма-завеса,
хрупкость мыслей,
исписанная книга жалоб.
Я клянусь, ты не веришь,
что быть может еще ужасней
в сказке маленькой
девочки без милых кос;
у нее на плече ворон черный, у нее
мягкий взгляд, один глаз чуть кос.
Торжество этой жизни в своей манере,
неуклюжей порой, а то и вовсе дикой,
преподносит тебе красоту угля,
ветра тихий вой, ароматы
забытых, но живых историй –
чтоб однажды засевши
в стране чужой,
в чужом времени,
в этом убогом корыте
Под названием жизнь, ты на миг
маленькой девочкой той, что
ничуть не страшилась огромных птиц
и кормила их детской своей рукой.

***

Обезображена.
Изувечена.
Опустошена.
Словно ночь,
С которой содрали кожу.
Выше! Вверх!
Там где-то еще ты
Не вся, но трепетом,
Частицей, светом.
Пока еще мрак не обнажил мечи.
Скорее, прочь! Беги, скачи!
Расправь восковые крылья.
Будь сном, будь ветром,
Будь Икаром.
Опаляющим плечи солнцем будь.
В шепоте ночного леса растворись.
Разрывая земли плоть корнями,
Будь деревом, будь молнией, вонзись
В седое небо жгучими глазами.

Щедрые дары тягучих снов,
Быть кем иль чем угодно,
На миг покинуть тело-нерв,
Тело-опустелый кров,
Скользить по миру тихими шагами.

***
Фанерный дом,
внутри лишь дух древесный,
трещит камин углем,
сбиваешь пламя с рук чужим огнем.
Пылает ночь, снаружи жизнь
бьет разводным ключом
по тонким пальцам.
В себя зайдешь, а комнаты
кругом все заколочены.
Быть может, это сон,
Где я привычно следую за мраком,
что высится, что покрывает
мысли мхом –
Избыточная влажность глаз,
Что все никак не вырвется на волю,
Таков удел нечаянно разбитых ваз –
Художника прощать.

***

Вернитесь, взметая клубы пыли,
из вчерашнего остались
только еловые ветки,
втоптанные в землю
чьи-то первые шаги.
Слух режет эхо: «Сожги и выбрось,
выбрось и сожги»,
нелепо разведенные руки, мосты,
тетради-чернь и вечно белые холсты.

Вернитесь, покажите вихри бурь,
камни зеленые, и шелк травы
в начале лета –
от вас ни сна, ни сказки, ни привета,
лишь миражи из солнца
да небес лазурь,
завернутая в линию рассвета.

Вернитесь, словно не было тех дней,
когда еще огонь лишь грел нам ноги
и защищал от зла снаружи,
только злей мы оказались
сами, словно лужи,
растущие, как язва на дороге, что только рады грязью поливать людей.

Вернитесь и верните тот задор,
откройте все мешки,
силки отдайте птицам,
отдайте грани выцветшим границам,
беспечности вручите свой укор.
Вернитесь, чтобы вновь
шептать в ночи,
как и тогда, переходя на крик:
«Сожги и выбрось! Выбрось и сожги!»

***

Прыг-скок… ворона близится к утру,
Что для кого-то из последних утр
Холодным и испуганным настало.

Раскинув руки, словно жить устав,
С собой забрал недожитое. Мало,
Видать, успел, очередная мразь
Тебя в свой лист еще живым вписала.

Прыг-скок, удача – выпившая дама,
Что улыбается, не различая лиц,
И щедро платит всем вокруг,
да спьяну,
Одаривает жертв и их убийц.

Расшитый бисером
угрюмый небозвезд
Глядит в стекло
еще не знавших старость
Невинных глаз.
Ворона зябнет малость,
Наверное, от чьих-то горьких слез.

Пока одни, синеющие руки
Свое тепло пускали дальше в снег,
Другие руки выводили буквы:
«Опасен, обезврежен, бой, побег».

Прыг-скок, глазницы вычурно пусты,
Вой ветра треплет редкие кусты,
Тревожит сон еще живых.
Пока еще живых.

Трагедии случались и случалось,
Что неизменно где-то в вышине
Ворона близилась, как утро,одичало
Сгребая в лапы и бросая мне
Еще одну «стеклянную» усталость.

Отрывок из отрывка

Привычки – хранить в кармане змей,
Фантики, письма, былых друзей.
Не дойду никак до этой самой урны,
Что в конце улицы без фонарей.

Лежать в траве,
мечтая из себя же выпасть,
Затягивая на запястье жгут.
Какая жалкая пародия, избитость –
Знать, что тебя нигде не ждут.

Остывший пепел вновь не подожгут,
Хоть лей вино, хоть разводи планеты –
напрасный труд.
Мне жаль, мои глаза так много лгут,
Как будто знают все ваши секреты.

Смотрю отсюда, знаете – вам врут,
И каковы бы ни были причины,
Всегда есть те, кто принесет и кнут,
И стул с веревкой, и стакан малины

Отравленной. И даже руки тех,
Кого вы так отчаянно любили,
Отбросят вас, завидев кривой нож
Охотника до масок с ваших рож.

Можно мне остаться здесь, в снегу?
Закоченев от собственного льда,
Я, как и все, опять себе солгу –
Всему виной проклятая погода.

P.S.: «…а еще моя лень и неумение красиво закончить мысль».

***

Мне стало скучно. Я устал
Сшивать с утра края рассудка.
И в одинокий мой причал
Не залетит чужая утка.

Покрыты коркой льда бузины,
Живые «мертвые» цветы. Упал –
В ушах шумят осины,
Слезами ив глаза полны.

Бывало, словно Человек,
Я был абсурдно саркастичен,
Метал слова, корил весь свет,
Что в своей глупости статичен.

Я думал, что я знаю жизнь,
Что обо всем мне все известно –
Глупец глупцом, мне от стыда
Теперь в своей же шкуре тесно.

Теперь я знаю вес словам,
И оттого мне еще горше,
Что не сказал – осталось там
Отравой, сквозь глаза проросшей.
Остыл мой пламенный язык,
И слог, что был напрасно пылок,
И утка щиплет мой носок,
И плавит лед кривой затылок.

Мне стало скучно. Я устал
Пытаться встать. Отдайте кресло,
В котором брошенный причал
Окован льдом.

Затылок треснул,
И звезды в нем нашли свой дом.

***

В моем городе нет трамвая,
В том дыму, что без огня,
Бьет меня, меня сжигает
Речь пустая. В свете дня
Звук упал, вскочило слово,
За решеткой цепь, гремя,
Обвивала вновь и снова
Руку с пальцами… тремя.

Греет солнце мир отвесный.
Верю я в трамвай, шумя,
Заберет он в край чудесный
Некрикливого меня,

Что без голоса и песен,
Но с билетами – двумя.
Мир внезапно очень тесен –
Два сиденья! И сломя
Стены, голову до трещин,
Путь начнет трамвай-слуга
Через горы, горе,
слезы и зеленые луга.

Осень, клены раздевая,
Шепчет мне: «Очнись, дитя,
Вкруг стена и мгла сырая,
Здесь как не было трамвая,
Так не будет никогда».

***

Заметался пожар голубой…
Да любой бы пожар заметался,
Видя черные тени гурьбой,
Окружившие дом. Головой
Лишь покачивал клен, между тем,
Сквозь заборы, стенания, стены,
Рук ожоги, сплетения пальцев и вен
Прорывался бестактный
вопрос «а зачем?»
Следом тихо ступали пустые глаза,
Что слезились от пепла,
удушья и смога.
Обожженные ступни
ждала «без предлога»
Всем довольно знакомая враго-дорога.
Я ловил хлопья пепла
трусливой рукой,
И давился тем «духом»,
что вновь не воспрянул,
Ощущая, как пот, пот земли пеленой
Восходил до небес…
Только громом не грянул.

***

Мне хочется порою просто выть
И, разодрав лицо от смрада и удушья,
Другую, ту, что спит, освободить,
Ломать ей ребра, ими дверь закрыть,
Ресницами ее пол застелить.
Мне хочется порой, а может, чаще
Со дна сомнений вытащить на свет
Боязнь полета, вывихов, шербет –
Он вяжет мне язык, носки, но слаще
Не делает ни вкус, ни жизни цвет.
Мне хочется порою просто сжать
Все чувства в ком –
давно отпетый мусор,
Чтоб больше никого, никак не знать.
Чтоб дрожь в руках
от холода и только…
Лишь ветер мог меня на смех поднять

***

«Простите, может быть, вы видели?
Я потерял здесь разговора нить,
Речь шла о том: в стенах своей обители
Поэту расхотелось водку пить.
Наскучил интерьер, паук и тот
Однообразно плел свои картины,
Душа рвалась до призрачных высот,
Хрустела корка, хрипнув от ангины
Иль сигарет, заслуженный поэт
Читал немому псу. Лампадный свет
Тускнел без масла, то ли от стихов
Уж больно мрачных.
Нужно больше слов
О радости и счастье… Подавился.
Собрал все крохи и отправил в рот.
Ах, черт возьми, какой такой урод,
Писать возмог о радости в тот год,
Когда весь мир погряз в пучине вод
Кроваво-алых…» Я нашел, кажись,
Нить разговора, брошенную теми,
Чьи помыслы когда-то родились
И тут же померли…
Тела росли же ввысь.

***

«Толпа безлика!»* –
сколько это слышу
На всех углах, окружностях, а ныне
Угрюмая луна, царапая мне крышу,
Спешит черкнуть мне
что-то на латыни.
Так кто же тут безлик, когда с годами
Ты сам себя стираешь на износ?
Когда давно истлевшими словами
Ты пишешь на бумаге новый вброс?
Когда все мысли, будто по указке,
Шагают по аллеям дружно, в ногу,
Ты мнишь, что ты
на воле, словно хаски,
Влачишь чужие санки всю дорогу.
Я часто слышу, что толпа без лиц,
Но в этом нет ни капли чистой правды,
Ведь потому, что в стеклах мыльных
улиц
Не различила своих черт лица
однажды.

***

Все было тихо, как по струнке
ходили люди, поезда…
И в поездах ходили люди,
плескалась в людях грязь-вода.
Спешили люди на работу,
давясь лапшой, ну а пока
работа грызла им бока,
Власть забирала хлеб и льготы.
Смотрю вокруг, мне по утрам
В окно бросают чьи-то строки:
«Пока жиреет чей-то стан,
всегда худеют чьи-то щеки»…

***

Я распаковал свою душу,
застелил кровать,
исторгнув систему через двери вон,

вышел к жизни, намерен ее сорвать –
но сорвал только голос
да смял картон.

***

Взметнулось пламя искр
из глаз как будто посторонних,
Без смеха, слез, без видимой печали.
То были даже не глаза,
а просто корни их
В сухой земле, где великаны спали.
Где поминутно, словно это лужи,
Моря мелели, обращаясь в мел,
Где зной пустынь
спешил на смену стуже,
Где ветер, надрываясь, песни пел.

***

Вглядываясь в беспросветный мрак,
В детское лицо, искаженное недугом,
Я задаюсь вопросом,
может ли быть так,
Чтоб не подвергались
дети этим мукам?

Ну, неужели можно верить в мир,
Где горы трупов скрыты за плакатом,
Где в мышеловках только тухлый сыр,
Где рак не лечат, но расщепляют атом.

Как часто сердце сковывает лед,
Смотря, как у железных человеков,
Из уст потоком льется лживый мед,
Во имя власти и дешевых чеков.

Мне иногда так хочется сбежать,
И отрицать, что все мы одной крови,
Но наши башни рушатся опять
Лишь потому, что «кто-то»
вскинул брови.

Мы остаемся, смутно осознавая,
Что от себя нам некуда бежать,
Нам, поколению бесплатного вайфая,
Казалось, больше нечего сказать.
Но…

Я лишь хочу, чтобы смеялись дети,
Чтобы в глазах безмолвной старины
Светилась радость и никто на свете,
Не поднимал топор ради войны.

***

Отовсюду мне летят листовки
На завтрашнюю казнь, а мне бы лечь
На рыхлый снег, нырнув во мглу,
Растопить в горле ком
размером с Луну.

Привычки – хранить
в кармане мелочь:
Фантики, письма, былых друзей.
Не дойду никак до этой самой урны,
Что в конце улицы без фонарей.

Лежать в траве,
мечтая из себя же выпасть,
Какая жалкая пародия, избитость –
Знать, что тебя нигде не ждут.

Я лягу здесь, в снегу, мне так удобно
Быть Человеком, но не так «подробно»
И сложно, каким нынче модно быть.

Остывший пепел вновь не подожгут,
Хоть лей вино,
хоть разводи планеты –
напрасный труд.
Мне жаль, мои глаза так много лгут,
Как будто знают все ваши секреты.

Красный снег оседает
и как тогда вновь
С тихим звоном падают короны,
Но прежде них – головы.
Почуяв кровь,
Затянули небо крыльями вороны.

Я смотрю отсюда, и знаете – вам лгут,
И, каковы бы ни были причины,
Всегда есть те, кто принесет и кнут,
И стул с веревкой, и стакан малины

Отравленной. И ваши руки,
даже руки тех,
Кого вы так отчаянно любили,
Расцепятся, завидев в переулке нож,
Блеснувший, обнажить
эту наглую ложь.

Можно мне остаться здесь, в снегу?
Закоченев от собственного льда,
Я, как и все, опять себе солгу –
Всему виной проклятая зима.

***

Люблю грозу в начале мая…
Люблю ее в конце – не суть.
Гроза бывалая, живая
Бежит, стремясь скорей согнуть
Деревья, крыши, мир, твой путь,
Что от буханки до буханки
Проложен бережно. Останки
Каких-то мыслей, слыша гром,
Танцуют танец первобытный,
Рождая страх. На дубе том
отнюдь не золото, обломки,
Скелет русалки… Не о том –
Я речь завел, но нынче «грозы»
Гремят все чаще в том краю,
И сотни глаз почище молний
Мерцают яростью. В строю
все прибывает, не по-волчьи –
Здесь по-другому песнь поют.

Люблю грозу в начале мая…
Мне Тютчев вот не даст соврать,
Но нынче грозы убивают,
А нам приказано молчать.

***

Как тяжело не доверять секреты,
Дрожа душой, отдушину искать,
Писать стихи и рисовать портреты,
Стараясь с мыслей кожу не содрать.

А может, мне попробовать сыграть,
Передавая новизну сюжета?
Или найти сторонников под стать,
Мыслителей от ночи до рассвета?

Чтобы ночные тени перестали
Со мною о безбрежном говорить,
Мне надо бросить призрачные дали
И, может быть, начать как люди жить.

А знаешь, я давно не верю мифам,
Былую сказочность, налеты старины
Оставили на растерзанье грифам,
А ветер не нарушил тишины.

Никто не слышал тихое дыханье -
Оно тонуло в голосах войны.
И крики боли, и умов молчанье -
Все где-то позади этой стены.

***

Облачившись в стекло
смирительной рубашки,
С осколками вовнутрь, в облаках
Блуждая взглядом, ожидая пташки,
Он видит в небе стаи черных птах.

Вновь кто-то не успел
сегодня скрыться
В спасительной кричалке, никогда
Еще три буквы не мечтали спиться,
Как это было здесь, сейчас – всегда…
В смирившейся рубашке, ноги свесив,
Сидит у края крыши,
провожая взглядом
Другую «крышу»,
на флагшток повесив
Надежды, ставшие
его невольным адом.

***

Они говорят, что души моей след
Простыл, а разум –
словно кофе, черен,
А я, взяв заштопанный листьями плед,
Бросаюсь навстречу еще одной ссоре.

Когда я молча разрываю клеть
И достаю обломки вместо сердца,
Они боятся на меня смотреть,
Угрюмый взгляд мне прищемляя
дверцей.
Смотря назад, я различаю смерть,
Что вороном кружит
над этим местом.
Смешались воедино –
люди и земная твердь,
Чтоб снова стать когда-то цельным
тестом.

 

Вайнах №3 печатная версия, №9 электронная версия.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх