Саламбек Алиев. С ними уходит целая эпоха

Казалось бы, во все времена времена были разными. И фраза, которая у нас с завидной частотой передается из поколения в поколение – «времена уже не те» – звучит как немой укор одной эпохи, уходящей и ускользающей, над новой, свежей волной взмывающей молодой сменой. Лермонтовский ветеран из стихотворения «Бородино», сетующий, что, дескать, «были люди в наше время не то, что нынешнее племя: богатыри – не вы!», с одной стороны, вызывает уважение и умиление, но с другой стороны, отхватывает и порцию читательского недоумения. Чем же это вас, старый, не устраивает нынешнее племя?! Почему это мы – не богатыри?!

Но на каждом историческом витке история повторяется, и проблема «отцов» и «детей» вновь принимает острый, а иногда и конфликтный характер. Кто из «предков» не думал тяжкую думу:

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно…
(М.Ю. Лермонтов «Дума»)

О времена! О нравы! Видеть грустно,
Как все вокруг нелепо и безвкусно.
(Эдгар По «O tempora, o mores!»)

Но вновь и вновь, бредя в полутьме всевозможных граблей и поминутно натыкаясь на них, «дети» в конечном итоге вынуждены бывают признать мудрость «отцовского» опыта, а к тому времени, когда, сами уже разменивая немалое количество лет, плавно переходят в «отцовский» класс, в полной мере осознают, что мудрость старших – это основа достойной жизни.
И на этой мажорной ноте мне бы хотелось, к сожалению, перейти к очень печальному факту, к грустной констатации – не то чтобы с каждым годом, но с каждым днем и часом в нашей республике уходят из этого бренного мира те, кого принято называть баккхий нах.

Баккхий нах дословно можно перевести как «большие люди», и подразумеваются здесь представители старшего поколения. Но считать адекватным данный перевод было бы не совсем справедливо, так как чеченские баккхий нах – это все-таки не совсем (или не столько) представители старшего поколения. Баккхий нах – это другая эпоха, это другие нравы, характеры и судьбы, это другая философия, которая вместе с ними, к сожалению, навсегда уйдет в народную молву и пересказы. Баккхий нах – это другая боль и скорбь, это другие жесты и мимика, другая интонация и акценты, другой юмор и смекалка и в целом другое отношение к жизни. Об отличительных чертах и свойствах наших баккхий нах можно было бы продолжать долго, но я завершу эти перечисления последним и главным фактом, отличающим это поколение чеченцев от всех других поколений – они испытали на себе весь ужас и унижения сталинской депортации 1944–57 гг. ХХ века.

***

Они уходят, если не сказать более радикально – они уже ушли. Их остались единицы. Тех, кто мог бы нам поведать о тех страшных днях 44-го и последующих годов, тех, с кем мы не договорили, кого не переспросили, у кого не уточнили, будучи уверенными в том, что они вечны, так как ни на минуты не сомневаемся в том, что сами мы не смертны, и это несмотря на то, что почти ежедневно опускаем в землю наших седовласых старцев.

На той улице в родном селе, где я живу, а улица длинная-длинная, на несколько километров, из стариков, которые юношами, парнями или уже зрелыми мужами встретили сталинскую депортацию, не осталось никого. Страшно подумать – никого! Но ведь буквально вчера или позавчера они были, их мудрые наставления доходили до нашего слуха, они заседали на сельских похоронах, принимая заупокойную дуа (мольбу), они же, усаживаясь с четырех сторон возле могильного холмика, читали аяты из Корана, а сегодня они уже сами погребены под этими могильными плитами.
Понимаю, что все смертны, и отцы наши уходили, и матери, что до нас умирали, при нас умирают и после нас похоронная процессия не смолкнет до самого Судного Дня, и что мы сами когда-то к ней примкнем, но когда при тебе уходит, исчезает целое поколение – поколение-история, поколение-глыба, поколение-фундамет, на который мы, потомки, еще долго будем опираться, в душу невольно проникает ощущение собственного сиротства.

***

Иногда в художественной литературе, которая то пишется, то не пишется, даже тогда, когда она, вроде, и пишется, возникает вопрос: а на кой черт он нужен, этот высокий гуманистический пафос и накал? К чему из века в век эти истории о добре и зле, когда в мире последнее всегда преобладает над первым, а слова «перекуем мечи на орала» стали просто-напросто ширмой, за которой не смолкают и локальные и более глобальные войны, а обладать оружием массового поражения мечтает чуть ли не каждый диктатор, проживающий на периферии карты миры.

Но для меня литература – это совесть совестливых прежде всего и память. «Память» в самом прямом и строгом смысле этого слова. К примеру, вспомним роман М. Шолохова «Тихий Дон». Наш современник, будь он простым обывателем или же, наоборот, этнографом, профессионально занимающимся историей этносов, вряд ли может сегодня окунуться в древний быт донских казаков более проникновенно и детально, чем со страниц этого поистине страшного романа. Шолохов оставил для потомков такую выпуклую картину жизни донского казачества и яркую галерею портретов, что даже в веке ХХI-ом они предстают перед нами живыми во всем своем ужасе и красе.

И вот, констатируя печальный факт прощания с поколением мудрости и достоинства, я нахожу, что на страницах многих произведений чеченских авторов запечатлена светлая память о тех, кого уже с нами нет. Наше прошлое, дедушки и бабушки наши оживают со страниц произведений Абузара Айдамирова, Мусы Ахмадова, Мусы Бексултанова, Хасамби Яхъяева и др. И несмотря на то, что речь идет о художественных произведениях, эти артефакты для нас с вами не могут не являться документальным свидетельством чеченских событий, преимущественно горьких, судеб, в массе своей трагических и характеров, зачастую неприкаянных.

***

О чеченцах сказано и написано много. И век ХIХ-ый изобилует то ненавистью, то восторгом о чеченцах, и ХХ-ый продолжает эти же коннотации, и ХХI-ый не отстает от своих предшественников. Но мне хочется привести одну цитату. Она будет пространной, но именно в такой форме я ее и хочу привести, так как однажды поймал себя на мысли, что сказанное там сказано именно о том поколении чеченцев, с последними представителями которых мы через несколько лет попрощаемся навсегда. Цитата эта довольна известна и в чеченских кругах и вообще, так как сказано никем иным, как Александром Исаевичем Солженицыным в одной из своих главных книг – «Архипелаг ГУЛАГ».

И еще, надо уточнить, сказана она по следам собственного наблюдения, по тому, чему он сам был свидетелем. Описывая нелегкую жизнь ссыльных народов, А. Солженицын пишет: «Но была одна нация, которая совсем не поддалась психологии покорности – не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это – чечены.
Мы уже видели, как они относились к лагерным беглецам. Как одни они изо всей джезказганской ссылки пытались поддержать кенгирское восстание. Я бы сказал, что изо всех спецпереселенцев единственные чечены проявили себя з э к а м и по духу. После того как их однажды предательски сдернули с места, они уже больше ни во что не верили. Они построили себе сакли – низкие, темные, жалкие, такие, что хоть пинком ноги их, кажется, разваливай.

И такое же было все их ссыльное хозяйство – на один этот день, этот месяц, этот год, безо всякого скопа, запаса, дальнего умысла. Они ели, пили, молодые еще и одевались. Проходили годы – и так же ничего у них не было, как и в начале. Никакие чечены нигде не пытались угодить или понравиться начальству – но всегда горды перед ним и даже открыто враждебны. Презирая законы всеобуча и те школьные государственные науки, они не пускали в школу своих девочек, чтобы не испортить там, да и мальчиков не всех. Женщин своих они не посылали в колхоз. И сами на колхозных полях не горбили. Больше всего они старались устроиться шоферами: ухаживать за мотором – не унизительно, в постоянном движении автомобиля они находили насыщение своей джигитской страсти, в шоферских возможностях – своей страсти воровской. Впрочем, эту последнюю страсть они удовлетворяли и непосредственно. Они принесли в мирный честный дремавший Казахстан понятие: «украли», «обчистили». Они могли угнать скот, обворовать дом, а иногда и просто отнять силою. Местных жителей и тех ссыльных, что так легко подчинились начальству, они расценивали почти как ту же породу. Они уважали только бунтарей. И вот диво – все их боялись. Никто не мог помешать им так жить. И власть, уже тридцать лет владевшая этой страной, не могла их заставить уважать свои законы».

Такая вот цитата, которая кому-то и по душе, а кому-то и нет. В чем-то может и спорная, а в чем-то и нет, но, по мне, вполне себе неконъюнктурное высказывание – Солженицын пишет так, как он видит, думает и понимает на тот момент. Чувствуется, что автор испытывает трепет перед теми, кого власть не может «заставить уважать свои законы», которые не то чтобы «не пытаются угодить или понравиться начальству», а наоборот, «всегда горды перед ним и даже открыто враждебны». Именно таковыми врезались в сознание и память будущего классика мировой литературы те, кого уже нет с нами сегодня, но были буквально вчера.
И меня занимает один вопрос. ХХI-ый век. Компьютер. «Айфон». Интернет. Социальные сети. Информационные войны. Очередной фильм Квентина Тарантино. Посаженная «Приора». Пистолет «Стечкина». «Кэмри» последней модели. Бицепс 45 см. Групповое сэлфи. Лайки и подписчики… Что нас ждет за следующими горизонтами и в какой книге какими словами о нас напишут завтра?

Вайнах №2. 2019.  Печ. версия. №6. 2019. Эл. версия

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх