Саламбек Алиев. Пусть больше никто не увидит Айна-Булак!

Не ручаюсь за точность того, что моя бабушка выговаривала название этого населенного пункта правильно. Не знаю, существует ли он поныне и обозначен ли на карте современного Казахстана?

Если да – то до каких размеров мог вырасти в наши дни? Может, стал небольшим поселком, а может, давно превратился в процветающий городок? А может, не то и не другое – просто сгинул, как сгинули десятки, сотни чеченцев – от голода и от холода в бескрайних и заснеженных степях. Населенный пункт, если верить слуху моей бабушки, назывался Айна-Булак. Как часто бабушка могла произносить название этого топонима, зависело от нашего поведения в детстве, а именно – когда мы не доедали за столом или же, капризничая, вовсе отказывались кушать, ссылаясь на то, что «хлеб не мягкий!», сметана «не сегодняшнего утра, а вчерашнего», манная каша «слишком горячая!» или, напротив, «остыла» – и так далее… В такие моменты бабушка произносила всего одну фразу:

– Шуна ца гина Айна-Булак! (Вы не видели Айна-Булака!)
Это фраза нас, детей, особенно смешила. Более того, в нашем детском языковом обиходе «Айна-Булак» приобрел нарицательный статус. Мы произносили его между собой по поводу или без повода:
– Д1авала д1а, хьуна Айна-Булак а ца гина! (Да иди ты, ты даже Айна-Булака не видел!)
И даже одному соседскому мальчику дали прозвище – Айна-Булак.
Лишь через годы пришла правда – голая, жестокая, страшная правда о выселении.
В тот февральский день 1944 года у бабушки на руках был ее первый ребенок – девочка четырех месяцев от роду. Весь путь – от высокогорного аула до железнодорожной станции города Грозный – молодая мать боялась, что ребенок простудится – то и дело перекутывала его в разное тряпье. Незадолго до въезда в Грозный, одна из сердобольных женщин протянула ей шерстяное одеяло. Положив малыша, молодая женщина так плотно и тщательно заворачивает его в одеяло – только чтобы ребенок мог дышать.
На станции суматоха и давка. Совершенно подавленных и растерянных людей гонят к эшелонам, стоящим на железнодорожных путях. Сверток с ребенком мать кладет чуть повыше перед собой, и уже сама собирается взобраться на подножку вагона. Вдруг раздаются выстрелы – стреляют в воздух. Молодого мужчину с силой толкают вперед и, следом, бьют прикладом в голову…
Потом бабушка говорила, что этот звук – звук с хрустом продавленной детской грудной клетки, она унесет с собой в могилу – молодой человек, подталкиваемый солдатами НКВД, принимает одеяло с ребенком за узелок с вещами…
Прожив долгую и не самую счастливую жизнь (самой же ей казалось, что она живет на этом свете с момента его сотворения), пережив смерть дедушки, трех, уже взрослых детей, четверых родных братьев и еще огромного количества родных и близких, а так же две последние чеченские бойни, осенью 2010 года она слегла, чтобы больше не встать. За три дня до смерти, после короткой сонной дремоты, бабушка с улыбкой поведала, что ей осталось уже недолго – только что она видела во сне свою малышку…

Помню еще один бабушкин рассказ – о мужчине с двумя маленькими детьми – мальчик и девочка. Возраст детей бабушка называла приблизительно: семь и пять годиков – мальчик постарше. Кто они и откуда, было неизвестно – вместе с другими чеченцами они уже находились в товарном вагоне на вокзале Грозного. Через две недели все, кто к этому времени выжил, попали в безлюдную и заснеженную местность под названием Айна-Булак. Жалких запасов еды, что оставалась с дороги, хватило лишь на короткое время. Топили снег, разводя его, буквально, чем придется. От голода и холода с каждым днем люди слабели. Мужчина – отец мальчика и девочки, часто выходил из барака и исчезал. Но задерживался недолго. Как только возвращался, прямиком шел к своим детям, лежавшим в сторонке, на неком подобии топчана, кое-как собранном из гнилого сена. Дети, оба с опухшими животами и с черными кругами под выцветшими глазами, лежат и неделю как не встают. Отец что-то сует им в рот – что, непонятно. Мальчик пытается прожевывать, а у девочки все обратно выступает на губах. То, что девочка выталкивает, мужчина аккуратно сгребает пальцем и кладет в рот мальчику. Девочка умерла в тот день, когда уже мальчик начал отрыгивать пищу. На следующее утро обоих хоронят в снегу. В тот же день становится известно, чем отец пытался кормить их все это время: сразу же после того как понатыкав в снег детей мужчины зашли в барак, он достал из кармана тулупа горсть грецких орехов – штук шесть – и передал одной из женщин. А потом лег на ту самую соломенную «постель», где совсем недавно лежали его дети. Так проходят еще три дня. Ни на чьи уговоры и просьбы встать мужчина не реагирует. А на четвертое утро, когда его душа отошла, тело вынесли и закопали в том же сугробе.

От тех грецких орехов осталась одна скорлупа – ядрышки разделили поровну между оставшимися в бараке детьми. А однажды утром нашли молодую Умидат, копающуюся в мусорной куче, что была подметена к стенке барака. Эта была та самая Умидат, о которой буквально несколько месяцев назад в горах шла слава неземной красавицы. За нее сватались многие горные джигиты, но она отвергла все ухаживания (поклявшись дождаться Зубайра, сына Абдул-Хамида, ушедшего осенью 1942 года добровольцем на фронт). Так вот, та самая Умидат, от былой красоты и гордости которой не осталось и следа, теперь сидела на корточках перед мусорной кучей и булавкой ковырялась в изгибах расколотой и пустой скорлупы, выискивая остатки орехового семени…

С того трагического в жизни вайнахов 1944-го и по сегодняшний 2014-й год прошло уже 70 лет. Срок немалый, с точки зрения человеческой жизни. Стариков – именно тех, которые прошли сквозь многолетнюю тьму сталинских ссылок, тюрем и лагерей и выжили, с каждым днем становится все меньше и меньше. Даже те, кто родились в самый в день выселения – даже им сегодня есть или будет (или было бы) ровно 70 лет. А это (когда жизнь человеческую можно измерить по пресловутой шкале «год – за два», а то – за три или четыре), не мало. Тем более что «февралей» таких черных за двадцатый век в жизни чеченцев хватало.
Да, они уходят. Остаемся мы. Нам тоже когда-то «в путь». А следом – новое поколение – и так до того последнего Дня, пока не протрубит рог. А тем временем…
Три года назад в стенах Чеченского государственного университета шел экзамен по истории Чечни. Ко мне подходит студентка – модно одетая молодая, красивая девушка. Из одного уха девушки торчит наушник от плеера, второй наушник красиво свисает с плеча, запутавшись в волосах. По всему видно, история Чечни чеченскую девушку интересует постольку поскольку – экзамен! Она указывает на вопрос в электронных тестах и задает мне свой: «Объясни, что это значит?» Читаю вопрос в тестах: «В каком году были депортированы чеченцы и ингуши?» И далее несколько вариантов ответов, среди которых один правильный. Я со своей стороны не могу понять – что непонятно девушке? И только секундой позже меня как будто обухом по голове ударили – она ничего, абсолютно ничего не знает, и никогда до этого часа не слышала о выселении 44-го года! Пытаюсь ей объяснить. Объясняю. Кажется, объяснил. Единственное, что еще могло хоть как-то реабилитировать ее в моих глазах, так это звенящее возмущение в голосе: что-то вроде «да как они смели!!!» Но после моего «ликбеза» она выдала из себя такое равнодушное «дааа?» – что на какое-то мгновение стало жутко страшно…

Со словом «память» произошла трансформация. У многих представителей подрастающего поколения это слово вызывает ассоциации с памятью мобильного телефона, жесткого диска, флешки и других девайсов – психическая функция стала технической. Неужели все можно «извинить» простой формулировкой-уловкой – мол, что поделаешь, у каждой эпохи свои законы? И уже не удивляться тому, что падающий из окна многоэтажки человек может вызвать у нас гораздо меньшее сожаление, сочувствие или содрогание – чем выскользнувший из рук и падающий на асфальт собственный «Айпад»? Однако…
Время стирает, казавшиеся нерушимыми в еще недавнем прошлом, границы и государства. И даже целые этносы исчезают с лица Земли. Мне кажется, такой исход становится возможным лишь в том случае, когда народ забывает и перестает уважать свои традиции и историю. И именно тогда, перефразируя финальный аккорд романа Г.Г. Маркеса «Сто лет одиночества», тем родам человеческим, которые теряют связь со своим прошлым, не суждено появиться на земле дважды.

И пусть никогда не перестанет стучать в наши сердца пепел Хайбаха!
Мы это помним!
Мы это не забудем!
Ибо если мы это сегодня предадим забвению, некому будет завтра вспомнить о нас!

Вайнах, №2, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх