Поэт и мыслитель Вахид Итаев

Мой Вахид

Человек может быть великим не только по каким-то достижениям в науке, культуре или на военном поприще, но и просто великой личностью.
Итаев Вахид был именно такой личностью, не будь он даже хорошим поэтом и прозаиком.
Рядом с ним любой человек чувствовал бы себя значительным, освободившись от мирской суеты.
Вахид говорил о галактиках, о Млечном Пути, всегда о вечном.
Мы ему верили. Верили даже тогда, когда он утверждал, что Всевышний добавил к его семидесяти пяти годам еще 25 лет жизни. Он это говорил так просто и непринужденно, что ты ни на йоту не подвергал его слова сомнениям, зная, что это некая данность, опровергать которую, по меньшей мере, кощунственно.
В нем всегда чувствовалась уверенность мужчины, который был верен себе, своему извечному идеалу – быть достойным человеком на Божьем свете, а не пресмыкающимся и подхалимом.
Вахид был легендой и загадочной личностью и при этом простым и понятным человеком, как рыцарь печального образа из романа Сервантеса «Дон Кихот», которым он восхищался и на вряд ли появится скоро на чеченской земле человек, похожий на Итаева Вахида, разве только тень от тени.

Бексултанов Муса, писатель

Ушел Вахид Итаев

Трудно примириться с мыслью, что его больше нет. Родные потеряли отца, брата, мужа, друзья – надежного друга, достойного человека, истинного къонаха, о которых говорят: «Дуненан меххала стаг вара и» («равный вселенной был человек»). А чеченская литература понесла непоправимую утрату. Отныне живые будут о нем говорить и писать в прошедшем времени: был.
Человек смертен, утешают нас мудрые, и живет человек, пока он пребывает в душах и памяти близких и дальних, пока люди помнят о добрых его делах и благородных поступках. А их в судьбе Вахида было с избытком…
В пору двух неописуемо тяжких даже для народа-пассионария катастроф – геноцида 1944-1957 гг и кровавой бойни «нулевых» – ему и его поколению пал жребий родиться и выживать в условиях всеобщей духовной кабалы большевистской идеологии, вдобавок к тому – и в атмосфере беспрерывного национального унижения.
После восстановления чечено-ингушской автономии в 1956 году он был в числе тех, кто без громких деклараций и обетов сознательно посвятил себя возрождению духовно-культурного наследия народа. Во время двух последних войн, лукаво названных СМИ «чеченскими», он выступил с позиции миротворчества, имевшей своей целью уберечь нацию от очередной угрозы тотального истребления…
Некрасовские строки – «Не может сын глядеть спокойно / На горе матери родной, /Не будет гражданин достойный / К отчизне холоден душой, / Ему нет горше укоризны…» – это о нем и о тех чеченских «подранках», представления которых о национальной чести и достоинстве формировались в депортации и из которых вышла чеченская «Могучая Кучка», озабоченная возрождением народа, его духовно-культурных ценностей, его идеалов добра и справедливости как основ человеческого общежития. К ней, к этой «Могучей Кучке», принадлежал и Вахид Итаев.
Смерть каждого человека трагична, потеря близкого человека, друга горька вдвойне. Весть о кончине Вахида, халахетаран дакъа, не скрою, больно стиснула мне сердце…
Мы не часто встречались, война надолго развела нас географически: он пребывал в Москве, я – в Украине, но каждая встреча была желанной. Общение наше было необременительным и всегда доставляло нам много удовольствия, как это бывает между людьми, которые понимают друг друга с полуслова, хотя познакомились мы в возрасте, когда настоящих друзей обретают не так уж часто.
Не знаю, можно ли это отнести к случайности или все было предопределено совокупностью обстоятельств…
В конце 70-гг, в двухместной клетушке высотного здания МГУ, где мы с чеченским классиком Н. Музаевым были «замурованы» на 4 месяца по причине пребывания на ФПК (факультет повышения квалификации, где преподавателям вузов раз в пять лет вменялось пребывать), раздался телефонный звонок.
Незнакомый голос представился: «Вахид Итаев, редактор отдела художественной литературы Чечено-Ингушского книжного издательства».
Кратко изложив суть вопроса, он сказал:
– Твою статью требуют убрать из сборника… Я сделал, что смог. Приезжай. Нужно твое личное присутствие.
Весь предшествующий опыт подсказывал, что статью могут снять на любой стадии, что не раз уже бывало: из уже набранных и готовых к выходу в свет изданий нередко изымались мои опусы без каких бы то ни было объяснений…
Вахиду хотелось статью отстоять. Он считал, что это возможно. Кроме того, была задета его профессиональная честь…
Назревал конфликт. Кстати, он состоялся. С одной стороны – уверенные в своей абсолютной непогрешимости партийные бонзы, с другой – молодой амбициозный выпускник Московского литературного института имени М. Горького, специалист высокой квалификации, вынужденный поневоле вступить с ними в схватку. И он вступил… с открытым забралом.
Если быть кратким, статью удалось в сборнике сохранить, благодаря превосходному знанию своего дела молодым редактором Вахидом Итаевым и его гражданскому мужеству.
Поступок Вахида по тем временам был из ряда вон. И этот пример не был всего лишь эпизодом. Вся его жизнь состояла из таких примеров.
В то короткое время, что он пребывал в должности редактора, заметно оздоровилась работа отдела, а в секции национальной беллетристики наметился заметный позитивный сдвиг…
Собственное литературное наследие Вахида невелико по объему, но чрезвычайно емко и важно по содержанию. Он писал по-русски. Ему принадлежат произведения во всех жанрах искусства художественного слова: поэзии, прозе, драме.
Первая его книга – небольшой стихотворный сборник «Тишина» – была издана в 1989 году в г. Грозном, почти к его пятидесятилетию. Спустя два года в Ташкенте вышла вторая книга его стихов «Тайны звуков» (Ташкент, 1991 г.), затем увидела свет и третья – «Боги любят поэзию». Он пробовал себя в драме: одноактная пьеса «Ночь перед смертью» написана им по следам военных действий в Грозном.
Главный итог всей его жизни – роман «Майдан предков» – опубликован в Москве «Обществом дружбы и развития сотрудничества с зарубежными странами» в 2007 году. В нем нашли отражение важнейшие проблемы выживания чеченцев в современном мире и мечты автора о всеобщем счастливом будущем человечества на вымышленной планете Эльтуссия.
Литературоведам и критикам еще предстоит оценить творческое наследие Вахида Итаева и определить его место в истории чеченской литературы. Но уже сегодня можно сказать, что в русскоязычной национальной литературе он ярко прочертил свой неповторимый итаевский след.
Дала гечдойла Вах1идана, Дала иманца собар лойла цуьнан гергарчарна а и мел везначарна а!

Казбек Гайтукаев, литературовед

Детская искренность и глубина мышления

На рассвете 2 апреля 2016 года ушел из жизни поэт и мыслитель Вахид Итаев.
Я познакомился с ним 35 лет назад. Он работал редактором Чечено-Ингушского книжного издательства. И как раз составлял сборник молодых чеченских писателей. Этот сборник вышел в 1977 году под названием «Б1аьстенан хиш» («Весенние воды»). В него Вахид включил четыре моих юношеских рассказа.
Еще тогда я заметил, что Вахид – необыкновенный человек. В нем органично сочетались детская непосредственность, искренность, глубокая философичность мышления, широкие знания в различных гуманитарных науках. Когда я его слушал, чувствовал его целеустремленность и силу, он находил оригинальные, смелые ответы на самые сложные вопросы.
Казалось, что нет для него каких-либо преград, выход из которых он не нашел бы. И поэтому когда в республике возникла ситуация необходимости исторического выбора народа и когда деструктивные силы, толкающие народ к трагедии, активизировались, возникла необходимость создания мощного разумного противодействия им, я и мои товарищи в первую очередь вспомнили Вахида Итаева. Вахид с чувством большой ответственности принял наше предложение возглавить общественное движение против разрушения, деградации и хаоса…
Было немало случаев, когда я обращался к нему за помощью, и всегда находил ее. В связи с этим вспоминается одна из наших встреч. В 2001 году, в марте, я был приглашен в Париж режиссером и издателем Домеником Долмье. Там перевели мою пьесу «Волки» на французский язык и, что удивительно, не через русский язык, а непосредственно с чеченского. После подписания контракта на издание книги мне предстояло вылететь в Москву. Самолет должен был приземлиться в Шереметьево где-то в 2 часа ночи. От мысли, что мне придется в столь позднее время прибыть в огромный, малознакомый, холодный город и искать место в гостинице, испортилось настроение. И тогда пришло на ум: «Но ведь Вахид Итаев живет в Москве. Надо ему позвонить».
И вот звоню, слышу бодрый голос Вахида. Говорю, так и так, прилетаю из Парижа в Москву в 2 часа ночи. Пришли кого-нибудь из молодых родственников встретить. «Я сам приеду», – говорит Вахид. – «Да не хотел беспокоить Вас в столь позднее время»… – «Да ты что, чеченский писатель прилетает из Парижа. Это не рядовое, а знаменательное событие! Так что, и не уговаривай, я буду ждать тебя в аэропорту», – в своем стиле велеречиво сказал Вахид и не стал слушать мои дальнейшие уговоры.
И вот прилетаю в Шереметьево, прохожу через обязательные контрольные преграды в аэропорту, выхожу в зал, вижу крепкую фигуру Вахида. После дружеских объятий и коротких расспросов о житие-бытие садимся в машину. Полтора часа езды по ночной Москве, и я оказываюсь в оазисе человеческого тепла и уюта. Чувствую, как сердце успокаивается, освобождаясь от усталости последних лет и холода чужбины, и наступает умиротворенность, как будто нет и не было на нашей земле жестокой войны.
Я слушал Вахида, и его плавная речь о поэзии, философии, солнце, обратной стороне луны, вершинах человеческого духа, о его последних изобретениях в физике, внедрение которых сулит человечеству столько электроэнергии, что она достанется всем за символическую цену… – убаюкивала меня, как настоящая музыка. Заснул я на рассвете и проснулся к полудню, чувствуя в себе впервые за последние несколько лет прилив энергии и бодрости. В этот же день вечером у меня был билет в Ингушетию, где я проживал в то время в качестве беженца. Я улетел туда, унося с собой частицу итаевского радушия, добра, радости…
Потом прошло несколько лет. Вахид приехал в Грозный, он часто приходил в редакцию, принося с собой не только статьи, стихи, рассказы, но и жизнерадостность, оптимизм, оригинальный юмор и великое множество идей. Я на каждый номер что-то заказывал ему, и он все выполнял в срок. В последний раз я предложил ему подготовить публичную лекцию о литературе и выступить с ней перед студентами университета… Он с энтузиазмом взялся за эту идею, но осуществить ее так и не успел. Дала геч дойла хьуна, Вахид! Дала ялсаманин хьаша войла хьох!

Муса Ахмадов, писатель

Вахиду Итаеву – Поэту и Человеку!

О смерти человека всегда трудно говорить. А о смерти человека, с которым ты ассоциировал саму жизнь – вдвойне.
Вахид Итаев был тот человек, на которого ты мог равняться, если хочешь прожить достойно, честно, всецело отдавая себя людям.
Не народу в целом, как мы любим обобщать, штампуя очередной слог, а каждому – близким, друзьям, людям, с которыми его сводила жизнь на пути, усеянном событиями, полными драматизма и трагических страниц.
Остро ощущающий жизнь во всех ее проявлениях, жадно впитывающий все ее стороны, с восторгом воспринимал Вахид ее красоту, глубокой болью отзывалось в нем любое проявление несправедливости, бездушия, подлости которыми, увы, была насыщена его жизнь. Страстное желание поделиться своими кипящими, подобно вулкану, чувствами сделало его Поэтом. Поэтом неординарным, умеющим разглядеть и раскрыть в самом привычном явлении или предмете его тайный смысл.
Все, что вышло из-под его пера: стихи, проза, публицистика на различную тематику – насыщено возвышенным романтизмом, благородством, неподдельным оптимизмом.
Имя Вахида Итаева не мелькало на страницах суетливой периодики, ему чужд был любого рода конформизм. Он долгое время проживал за пределами Чечни. Все это не способствовало его популярности в нашей республике. Многим еще предстоит открыть его творчество. И уверен, что это открытие будет удивительным и неожиданным для них.

Когда понесут
Мой прах во тьму
За звонкие цепи вечно юного солнца
Зацепится жадно душа
И останется жить в этом мире
Паутиной в сединах Кавказа.

Харон Хидаев, режиссер

Къонах и джентльмен

Впервые имя Вахида Итаева мне довелось прочесть в посвящении рассказа Мусы Бексултанова «Легенда о Сарсаке»: «Къонахочунна Итаев Вахьидна». В русском же переводе этого же рассказа фраза звучала так: «Вахиду Итаеву, джентльмену». Невольно обратил внимание на перевод «къонах» – «джентльмен» – вряд ли в каком-либо чеченско-русском словаре слово «къонах» переводилось бы именно таким образом. Но в авторском варианте, в зависимости от контекста, такой перевод может быть единственно подходящим.

Вот и все. Посвящение на этом заканчивалось, далее же шел текст рассказа. Но вопрос оставался: кто же он такой – Вахид Итаев? Следующее мое «знакомство» с Вахидом Итаевым состоялось опять же посредством того же Мусы Бексултанова: в двенадцатом номере журнала «Орга» за 2008 год шло эссе М. Бексултанова «Вуйла хууш, са тедан…» («Знать, что ты есть, чтобы унять душу…») Если представить себе в идеале написанный портретный очерк, лучшего образца, чем статья Бексултанова об Итаеве Вахиде, трудно сыскать – совершенно незнакомый тебе человек, которого ты никогда не видел, никогда не слышал и никогда не читал, предстал сквозь эти буквы, слова и предложения настолько живым, что в конце эссе у тебя создавалось ощущение, что ты лично с ним знаком или – непреодолимое желание познакомиться.

Эссе М. Бексултанова начиналось хлестко, как остросюжетный детектив, с первых же слов занимая читателя и не отпуская до самого последнего предложения. «Ходили слухи, разговоры: кто-то видел… вроде бы, видели… сказал так… нет, не так, а так… строгий был… оттуда он… завтра, говорят, будет здесь… уехал, говорят… нет, едет… Каждый рассказывал по-своему, добавляя от себя все новые и новые подробности. Не было человека, который его реально видел, были лишь рассказы, домыслы, восторг».

…В феврале 2013 года я пришел на работу в редакцию журнала «Вайнах». В один из дней в кабинет заглянул мужчина – пожилых лет, статный, крепкого телосложения. Он спросил Мусу Ахмадова, который на тот момент отсутствовал. Я пригласил его в кабинет. Он вошел. Снял с головы кепку. Присел. Достал из кармана платок и протер лысую голову. Дышал он тяжело. Спросил мое имя. Через некоторое время зашел Муса.
– Это Вахид Итаев, – представил гостя.

– Ты читал мой роман? – спросил он однажды. Речь шла о романе «Майдан предков».
– Нет, – ответил я.
И пока я, пытаясь найти этому оправдание, что-то там мямлил, он сказал:
– Пока ты не прочтешь мой роман, мне с тобой говорить не о чем!
В следующий раз, где-то через месяца два:
– Так ты прочел мой роман?
– Да.
– И?
– Это первый в чеченской литературе роман-утопия, – мне показалось, что я ответил очень умно.
Его лицо все сморщилось, будто от резкой зубной боли, и в этом состоянии застыло на время.
– Что ты говоришь?!

Он действительно был къонахом и джентльменом. В те времена, молодые свои годы, о которых я не знаю, но знают те, кто его знал, Вахид Итаев был тем молодцем, который мог любого зарвавшегося осадить и крепостью слова, и крепостью руки. И сейчас, наблюдая за ним, я чувствовал некий магнетизм во всем его мужественном облике. То он казался витязем, на плечи которого накинута тигровая шкура, то Атлантом, держащим небесный свод на своих крепких плечах.
– Запомни, – сказал он однажды, – мужчина имеет право на все, даже на убийство, если в этом есть необходимость. Единственное, на что он не имеет права – ставить себя в заведомо смешное положение.

Он был само естество. В нем не было ничего наигранного. Был прямолинеен и в разговоре, и в своих текстах. Тексты его – проза, статьи и даже стихи – проходили через особый «фэйс-контроль» редакции. Позже, когда мы вводили его в курс того, что решили «это убрать», «здесь заменить», «это опустить», он поначалу пытался отстоять свое мнение, но наше коллективное «так будет лучше для всех» склоняло чашу весов не в его пользу. Тогда он молча, одним лишь взглядом щупал наши лица, заглядывал в глаза и, будучи по жизни мудрецом, соглашался с общим мнением. Впрочем, бывало и наоборот. Укоризна его взгляда убеждала нас в своей неправоте, и мы возвращались к оригиналу, забыв о собственных «правках» как совершенно неуместных, особенно в стихах.

Тексты он приносил написанные от руки. Его мелкий убористый почерк доставлял немало хлопот наборщице Румисе. И при каждом его появлении в редакции она подбегала с ними и уточняла то или иное слово.
– Румиса, однажды, когда мои дела пойдут в горы, а это должно случиться скоро, я куплю тебе… – тут он выдержал короткую паузу, как будто давая Румисе время пофантазировать на тему «что же именно он мне купит?» И в ту самую секунду, когда в своих радужных ожиданиях девушка металась в диапазоне коробочки «Рафаэлло» и большой шоколадной упаковки, Вахид выпалил:
– …я куплю тебе Боинг 747!

Когда слушал собеседника, он наклонял голову чуть вперед, тем самым весь превращаясь во внимание. На вопрос о здоровье всегда отвечал:
– Давай об этом в следующий раз.
А когда вопрос ставился чуть по другому – как дела? – отвечал с присущим ему юмором и оптимизмом:
– Дела – отлично! Вчера видел во сне Обаму!
Однажды рассказывал о внуке, о его проделках и похождениях. Рассказывал с огромной любовью. На мои слова – Дала дукха ваха войла! (пожелание долгой жизни) – два раза передразнил:
– Дукха ваха войла! Дукха ваха войла! Дукха вахар без прочих атрибутов – это наказание!

В его мягком, бархатистом голосе временами происходили метаморфозы – он становился жестким. Я понял одну вещь – его не столько читать, а слушать надо было. Ибо он был весь в интонациях, движениях, выражениях лица, в прищуре глаз, смехе… Он был гениальный рассказчик. Речь его была афористична, и это были не чужие речения, а его собственные слова и мысли, которые рождались экспромтом, здесь и сейчас. Однажды, когда в разговоре я ринулся за ручкой и бумагой, Вахид спросил, что я делаю. «Хочу записать только что Вами сказанное», – ответил я.
– Можешь пользоваться бесплатно, а если захочешь, можешь даже выдать за свою мысль.

Он был средоточие честности, порядочности, мужества. Он был тем человеком, который, сам того не подозревая, поддерживал жизнь в других: в минуты, когда тебе становилось стыдно – стыдно за себя, за свою беспомощность, малодушие и беспринципность, стыдно в целом за человеческий род, погрязший во лжи, подлости и стяжательстве, Вахид Итаев своим честным, справедливым словом и всей своей жизнью, которая, по рассказам всех тех, кто его знал, была образцом высокого благородства, вселял надежду, что не все потеряно и что жить надо не только благодаря чему-то, но и вопреки всему
Дала декъал войла хьо, Вахьид!

Саламбек Алиев, журналист

Вайнах №5-6, 2016

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх