23.11.2015

Руслан Умаев. Странный человек.

Умаев222Рассказ

Посвящается Алвади Шайхиеву,
который рассказал мне эту историю.

А ведь этот день так хорошо начинался, солнышко на небе светило, ни одна тучка не портила настроение своей мрачностью, пока не появился этот непонятный человек… И чего он хотел, чего добивался и чего добился? Не поймешь этих чеченов никак – вроде, люди как люди, но все с какими-то бзиками в башке – всегда смотрят тебе нагло в глаза, с насмешкой, и даже когда спрашивают о чем-то, делают это по-другому, а не так, как мы привыкли. Зачем мне этот вызов к следователю военной прокуратуры, в гробу я его видел, хотя мне все говорят, в том числе и начальник штаба батальона, что все будет нормально, сейчас не 1996 год, а 2000-й, и мы своих «чехам» не сдаем, и что это так, чисто формальная проверка, без которой нельзя обойтись, если такое происшествие. А мне что, до проверки, что ли, своих проблем не хватало?

Я сегодня рано проснулся и маялся от безделья, лежа на кровати в своей форменной одежде – в наряд на пост к памятнику «Трех дураков»* в самом центре Грозного нужно было только к 10 часам. И тут письмо от Люси. Я же ей давно не писал и даже не ответил на последнее письмо – хотел показать, что такое настоящий мужчина и что такое мои нервы. Пусть знает, что мир клином на ней не сошелся, не она одна на белом свете и что есть еще девчонки получше и покрасивше ее. А то начала меня пробивать: мол, Степа из параллельного за ней ухлестывает и что она отбивается от него как может, но что он, нахал, такой настырный, цветы ей приносит, в любви объясняется и в доказательство своих чувств к ней недавно вон эти конфеты белые с бантиками, которые в рекламах постоянно, как их … эти …

«Сафарелло», что ли, купил. Я бы посмотрел на него здесь, в Чечне, с какой ноги он вскакивал, когда «духи» устраивают ночные концерты, и как здесь нормальные пацаны могут спросить за то, что пристаешь к чужой девушке, когда ее парень служит в армии. А я же не в армии, я сейчас фактически на войне. Письмо было короткое, всего на полстранички, что мол, жду – не дождусь, что я самый лучший на свете и что любит только меня. Она, стервозина взбалмошная, умеет заводить меня, знает, когда, как и чем меня задеть и какими словами из меня богатыря сделать. А со Степой я разберусь по приезду. Тут пацаны научили немного, что и как должно быть по понятиям, ведь сейчас все живут по понятиям, в одной только нашей деревне такое ощущение, что про них никто и никогда ничего не слышал. Это ему не 8-10-е классы, когда он мог, походя, дать мне тумака или при всех отвесить шелобан.

Я вернусь домой, и когда он у меня на груди увидит значки участника кавказских событий – может, до дембеля медальку еще какую дадут, в школу для беседы с учениками пригласят как героя и ветерана второй чеченской кампании, я посмотрю на него, как он со мной будет разговаривать, и посмотрим, как он дальше будет приставать к моей Люсе и кому она, сволочь, достанется в конце концов.
А тут этот… непонятный. Главное, что я его видел издалека, он же шел, не торопясь, один, смотрел себе под ноги. С ним же никого не было, и улица была, слава богу, почти пуста. Чехи всегда старались вернуться домой до наступления сумерек, и в это время кто пеший, а кто и на машине – все спешили, и улицы на короткое время становились даже более оживленнее, чем в обеденное время. А какое автомобильное движение в этом почти полувымершем Грозном, можно догадаться.

Но мы на посту любили это время, потому что чехи в это время были более податливы на наши предложения и более щедрыми – цель-то у них была одна: только добраться домой живыми и не исчезнуть на каком-то посту. Какие-то наивные люди у них даже вели подсчеты пропавшим на блокпостах людей. Нам это время казалось даже более безопасным, когда есть постоянное движение спешащих и малоразговорчивых, угрюмых людей.
А с чего все это началось, не было же ничего, не определишь ведь по человеку, что он за тип и как выполнить свою боевую задачу в контртеррористической операции. И чего его определять, когда командир взвода постоянно требует одно: «Шманать всех подряд! Водитель, пассажир, пешеход, разницы никакой.

Чех есть чех!» Мы и так знаем, что никому им доверия нет, любому, даже тому, кто подался в новую власть и вроде как сотрудник правоохранительных органов воюет на нашей стороне, все равно им доверия нет. Я же не знаю, что он делает ночью и был ли он среди тех, кто три дня назад устроил нам «ночной концерт» с фейерверками, и у нас было трое «двухсотых». Погибших, то есть. Нас командиры предупреждали об этом, и на дорогу, чтобы хорошо заучили про двуличность их сотрудников милиции и про их дикие обычаи, выдали даже памятки. Действительно, с их девушкой или женщиной не пошутишь и не окликнешь, как у нас, все они какие-то не пугливые даже, а какие-то другие. Я раньше не видел таких женщин и не слышал, что такие бывают. И не поймешь, что в их взглядах на нас больше – ненависти или презрения. А за что меня презирать, я ведь не от безделья сюда приехал – повестка есть повестка, и что было мне делать, если у матери не было денег для того, чтобы отмазать меня перед военкоматом?

Этот вопрос решался не стоимостью одной коровы, а дядьки мои даже не узнали по своей беспробудной пьянке о повестке племяннику. Допустим – узнали бы, и что они сделали бы? Что меня забрили в армию и что сразу же попал сюда – я чем виноват? Я же не писал заявления: отправьте меня в Чечню и что я хочу, мол, послужить Родине или воевать с духами. Дались они мне. Мне бы домой живым вернуться и матери быть опорой, крышу дома починить да Люсю хулиганистую обнять. Что это – много? А почему Степа, наглец и жеребец, не служит в армии, чем он лучше меня? Только тем, что его старший брат близко знаком с военкомом и за бутылкой водки, наверно, решили, что Степа так болен, что поднять автомат ему не под силу. А по чужим бабам бегать у него, жеребца, силы есть!

Потом сказывали, что этот человек был то ли филологом, то ли физиком, но кандидатом каких-то наук. Да, он как интеллигент, которых я много видел в кино и телепередачах, действительно был с бородкой, но они, эти чеченцы, все почти ходят с бородой – кто с длинной бородой, кто с аккуратно подправленной. И еще говорили, что он был мастером спорта по вольной борьбе. У них тут многие мастера, я же по телевизору видел – если кто из сборной России стал чемпионом мира или Европы, то обязательно кавказец, чечен или даг, впрочем, какая разница между ними?

Он шел медленно и по сторонам не смотрел, не озирался. В руках ничего не было. Вроде, должен был понимать – не маленький же, – что если проходит мимо нашего поста, то обязательно должен подойти, поздороваться, паспорт свой показать и сказать, куда и зачем он идет. Мы же не просто так стоим, мы же пост, и для чего-то нас поставили. А он игнорировал нас и как будто не видит, проходил в стороне. Я и сказал ему: «Стоять, интеллигент, че, борзый, что ли, проходить сразу? Предъяви документы!» Я же говорю, что это не я придумал шманать всех подряд, это приказ командира взвода, а ему тоже наверху кто-то дал этот приказ, чтобы такие, как я, исполняли его. Он как-то странно посмотрел на меня и начал хлопать себя по карманам плаща-дождевика.

Плащ у него был стильный, хотя и поношенный, с поднятым воротником он был и без головного убора. Я отвлекся на крик командира отделения Леши по прозвищу Леший. Мы его так прозвали потому, что если он вечером выпивший, то никому из салабонов не будет сна, пока он не выпьет свою норму – может и сам все вещи вывернуть и раскидать, а вдруг салабон какой бутылку замыкал, и не дай бог найдет ее, а он говорил, что «снаряды кончились». Это на нашем языке – водка кончилась. А он «не догнался». Леший выпивший был немного и мне указывал, чтобы я был внимательным и чтобы я что-то получил от него. Что-то – это копейка. Нет, он, конечно, не кричал: «Отбери у него деньги, выверни карманы». Но он смачно щелкнул посредством большого и среднего пальца – это его знак был такой, когда он оценивал «бобрового пешехода».

Если Леший щелкнул, то я, конечно, должен был вступить с ним в разговор, очень внимательно изучить его паспорт, всматриваться в лицо и на фото в паспорте и так несколько раз подряд, выразить сомнение – он ли изображен на паспорте и почему такие большие расхождения с его сегодняшним внешним видом и его фотоизображением. Соответственно, после этого я был обязан предложить ему пройти для дополнительной проверки по базам данных: а вдруг ты, мил человек, боевик еще с первой чеченской и находишься в федеральном розыске или у тебя бомба миниатюрная, пояс смертника под дождевиком или граната в кармане. А потому, мил человек, раздеваться надо будет. А это чеченам… После такого оборота, тем более в сумеречное время, когда все спешили попасть домой, любой обычно предлагал: «Командир, давай разъедемся, вот, что осталось» – и протянет кто сотку, кто пятихатку.

Я же с этим нормально разговаривал, ни разу его не оскорбил. Правда, эти чечены все какие-то странные: когда с ними разговариваешь так, как привык дома, и ввернешь в обычный разговор при обращении словцо «про мать» или слово из пяти букв с мягким знаком в конце, у них глаза загораются ненавистью, и видишь, что он тебя просто на месте задушил бы или зарезал – какая разница, как он тебя кончил бы?! Я даже этого не допустил, потому что по виду было видно, что он мужик-то серьезный – не огрызался, не лебезил. Но в паспорт его я вглядывался несколько раз, но не более. Карманы вывернуть не требовал, на «стольник» не намекал, потому что было видно, что он из непонятливых и до него будет доходить как до жирафа, не оскорблял. Я видел, что Леший недоволен, что я его отпускаю, а этот как-то странно посмотрел на меня, протянул руку, забирая свой паспорт, посмотрел мне в глаза.

Я даже удивился его наглости: да кто он такой, чтобы мне в глаза заглядывать, и еще непонятно, что в этом взгляде. Я что, должен расшифровывать взгляды этих чехов, пусть радовался бы, что у него ничего не потребовали и он прошел бесплатно, не взяли его на дополнительную проверку и не передали особистам без гарантии, вернется ли домой вообще, а если вернется, то когда и сколько лет после этого будет «на аптеку работать». Я ему только сказал: «Дергай отсюда, мужик, пока цел, нечего мне в зенки заглядывать!» Это я так сейчас говорю, последние слова-то у меня были, конечно, немного не такие, а примерно такие, как мы между собой дома разговариваем, а тут еще и война.

Он прошел дальше и, пройдя примерно 10 метров от поста, остановился, держа руки в карманах, и как-то странно вскинул голову и посмотрел на небо. А что там увидишь: сумерки, почти темень, ноябрь все-таки. Так он стоял примерно минуту, что я даже крикнул ему: «Ты че, мужик, сказали же, чтобы дергал отсюда быстрее, пока цел»,– ну и добавил, конечно, по-нашему. Он обернулся назад и начал приближаться ко мне. Я подумал, что он хочет что-то попросить у меня, а он встал так нагло передо мной и смотрит и смотрит на меня, а взгляд такой презрительный, пронзительный, что холодом внутри обдало и мурашки по коже побежали. И еще раз вверх смотрит и на меня опять. Я подошел к нему и говорю: «Ты че вернулся, мужик, приключений хочешь?»

Со мной же рядом мои боевые товарищи, че мне его бояться-то? И вдруг он медленно говорит мне: «Это мой дом. Я здесь хозяин!» – и влепил мне такую оплеуху в правую щеку, что я отлетел на пару метров, но автомата с рук не выронил. Да что это такое – в школе подзатыльники и шелобаны, в армии — «пойди принеси, салабон», опоздаешь – пинком ниже пояса! А этот стоит и смотрит на меня и еще раз медленно по слогам говорит: «Понимаешь, пацан, я у себя дома!» Он что, рассчитывал, что я его расцелую за это или же ребята простят ему? Я, одновременно сплевывая выбитый зуб, нажал на курок и почти весь рожок в него. А что я еще должен был делать? Он несколько секунд стоял, как это бывает в кино, и не упал даже, как другие, я же не только в кино видел, как падают раненые или убитые, а рухнул с высоты своего роста.

Что он хотел, этот мужик, и кому, что и зачем доказывал, ведь никого из чехов рядом не было, чтобы могли про его геройство хотя бы родственникам рассказать? Или же он с кем-то из своих поспорил, что даст по морде, как они говорят, солдатику, чтобы вечером на кухне при свечке хвастаться? Что на миру и смерть красна – это же не по этой ситуации, ведь никто даже не увидел его дурости. Он что – нормальный, что ли, после этого?

Конечно, он не был вооружен, такие оружия не носят, они университеты кончали. Я видел таких: они говорят, что знание – это сила. Ботаники чертовы!
Вот вызвал меня следователь военной прокуратуры сейчас, и что будет со мной? Леший сказал, что все путем, не боись, братан, одним чехом меньше, одним больше, проблем не было и не будет, на первой войне тоже не бывало проблем. А мне это надо, у меня что – своих проблем не было, например, с Люськой еще не разобрался до конца…
А что я такого сделал?…

* Имеется в виду памятник Дружбы народов в центре Грозного. (Прим. ред.).

Вайнах №9-10, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх