Роза Орстхо. Знаковые встречи на дороге моей жизни

Очерк

Примерно с класса второго я уже точно знала, что непременно стану учителем. Это с того момента, когда наша школьная библиотекарь Ида Гавриловна, а не моя первая учительница Ольга Ивановна, которая в силу своей профессии и должностных обязанностей должна была это сделать, научила меня читать.
Обычно ученики, влюбленные в свою первую учительницу, пытаются подражать ей, быть похожими на нее в своих поступках, манерах и даже внешне, я не говорю уж о выборе профессии. В первого учителя, как правило, влюбляются все ученики. А желание стать учителем от большой нелюбви к своему педагогу, как у меня, наверное, встречается не часто.

Ольга Ивановна относилась к нам, голодным, плохо одетым, плохо обутым детям спецпереселенцев, с нескрываемым презрением и брезгливостью, воспринимая нас почему-то как личных врагов. Деревянная указка или линейка то и дело «гуляли» по нашим худеньким пальчикам и стриженым головам за малейшую провинность: забыл дома дневник или учебник, слишком громко хлопнул крышкой парты, садясь или вставая, опрокинул на тетрадь чернильницу (а чернильницы того времени имели «привычку» часто опрокидываться и разливаться, пока не появились чернильницы «непроливайки»)…

Экзекуция сопровождалась эпитетами: тупица безмозглый, дебил, негодяй, неряха. Разумеется, себя я видела учителем очень справедливым, внимательным, безгранично любящим всех детей без исключения, как мать, которая самого безалаберного, самого никчемного, самого непослушного, жалеючи, любит больше других и прощает ему буквально все.

Мое огромное желание стать учителем усилилось, когда в четвертом классе к нам пришла Альбина Яковлевна, которую мы полюбили безгранично. В те годы четырехклассное образование считалось начальным образованием. Она – немка из Поволжья, то есть спецпереселенка, как и мы. Небесно-голубые глаза – добрые-добрые, светло-русые кудрявые волосы – мягкие-мягкие. Говорила она очень тихим красивым голосом, как у актрис в кино. Поначалу, когда Альбина Яковлевна брала в руки линейку или указку, мы невольно по привычке втягивали головы в плечи, как перепуганные черепашки.

Так вот, уже начиная со второго класса, для меня вообще не стоял вопрос – куда пойти учиться. В педагогический – без вариантов. А вот с выбором факультета я так и не определилась. Мне по душе и литература, и история, и биология, и география.

Посоветоваться не с кем. Мама никогда не училась в школе, у отца образование четырехклассное, тоже в этом вопросе не советчик. И никаких родственников с маломальским образованием тоже нет.
Постояв какое-то время в раздумье у кабинета с надписью: «Прием документов», решительно тяну на себя ручку довольно тяжелой двери. Решение принято – пойду на филологический факультет. Тогда, правда, факультет назывался «историко-филологический».
Выкладываю на краешек стола документы: аттестат зрелости, справку с места жительства, медицинскую справку…

На мои документы ложится чья-то рука. От неожиданности я вздрогнула. Тогда запомнила только пронзительные глаза, седые усы, черный костюм, белоснежную рубашку.
– Бехк ма биллахь, хьо вайнеха ма ю?! – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес пожилой человек на чеченском языке, но с каким-то небольшим акцентом. Позже я сообразила: человек, обратившийся ко мне, ингуш по национальности, отсюда небольшой акцент.

Перейдя на русский язык, он спросил: «Очень любишь читать и мечтаешь стать учителем? Пойдем, присядем и поговорим. Меня зовут Дошлуко Мальсагов».
Так я познакомилась в 1959 году, в свой первый же день в ЧИГПИ (Чечено-Ингушский педагогический институт), с ученым, писателем, поэтом, фольклористом, переводчиком, членом Союза писателей СССР, кандидатом филологических наук, прекрасным педагогом Дошлуко Доховичем Мальсаговым.

Говорил он негромким мягким голосом. За несколько минут общения он сумел убедить меня в том, что благодаря именно нам, моему поколению, наша республика, отставшая в культурном, образовательном, духовном развитии от других республик СССР на долгие 13 лет депортации, сможет занять достойное место среди других национальных республик огромной страны во всех сферах человеческой деятельности. Для этого нужно не только хорошо знать русский язык и русскую литературу, но грамотно говорить, читать, писать прежде всего на своем родном языке. На данном этапе становления республики необходимо во всех национальных школах ввести обучение детей родному языку. А для этого нужны грамотные, эрудированные, любящие свою профессию учителя.

Я, девочка из небольшого казахстанского рабочего поселка, до недавнего прошлого росшая в условиях чудовищной несвободы, дискриминации, с ярлыком «спецпереселенец» аж с трехлетнего возраста, была просто ошарашена тем, что этот пожилой, респектабельный человек говорил со мной с большим уважением и на равных.
В итоге – Дошлуко Дохович убедил меня в том, что я должна подать документы на национальное отделение факультета и стать учителем родного языка и литературы, русского языка и литературы, несмотря на то, что тогда я никогда в жизни не видела ни чеченского, ни ингушского алфавита, уж тем более не смогла бы на тот момент прочитать ни единого слова на этих языках.

За всю свою жизнь я ни разу не пожалела о выборе, сделанном мной благодаря Дошлуко Доховичу.
Лекции Дошлуко Доховича, посвященные исследованию памятников народного творчества, особенно нарт-орстхойского эпоса, мы, студенты, слушали с большим вниманием, удивлением и восторгом. Не могли не восхищать благородство и мудрость народа, заложенные в нем на генном уровне, т.е. самим Богом. Благодаря ему и его исследованию «О некоторых непонятных местах в «Слове о полку Игореве» мы другими глазами посмотрели на этот памятник древнерусской литературы.
Он ненавязчиво учил нас не бездумно запоминать сюжет читаемого, а анализировать, постигать глубину характеров героев, язык произведения.

Так я долго (а долго – это еще со школьной скамьи) не могла понять, почему фактически падшие женщины, на мой взгляд, изменяющие мужьям, предающие собственных детей, Катерина Островского и Анна Каренина Толстого, характеризуются как положительные героини. А все оказывается предельно просто. Воспитанное в семье в соответствии с нормами вайнахской этики, критериями которой являлись честь, достоинство, чистота и нравственный долг перед семьей и обществом, наше молодое поколение никак не воспринимало другие, чуждые ему моральные принципы, отторгало их.

Честно говоря, я не представляла себе, как я, в соответствии с общепринятой трактовкой образов этих героинь как жертвенных, протестных личностей, на уроках литературы в школе буду преподносить это ученикам.
С каждой лекцией по устному народному творчеству Дошлуко Доховича росла наша самооценка, вселяя в нас гордость за наших предков, наш народ. Мое поколение, с 1944 года униженное с самого начала своего жизненного пути ярлыком «враг народа», начисто должно было лишиться присущих нашему народу качеств: честь, достоинство, благородство, гордость, мужество, свободолюбие, и ощущать мы себя должны были, как минимум, людьми второго сорта.

Если человека долго обзывать дебилом или наделять его другими уничижительными кличками, в конечном итоге в его психике происходят изменения и он со временем начинает воспринимать себя человеком неполноценным.

Что касается нас, то расчет был на то, что изменения произойдут в психологии всего народа. Не случилось!
Вы когда-нибудь наблюдали за тем, как птицы, не уставая, заботливо «ставят на крыло» своих птенцов? Так наши педагоги-вайнахи на своих лекциях, в беседах на практических занятиях, в перерывах между лекциями помогали нам стать достойными наследниками своих предков, ведших многовековую борьбу за свою свободу.
Профессор кафедры родного языка и литературы ЧИГУ (Чечено-Ингушского государственного университета) Мальсагов Дошлуко Дохович прожил очень недолгую жизнь, но успел сделать много как ученый, как педагог, как человек.

Когда Дошлуко Доховича не стало, ингушский писатель Идрис Базоркин сказал очень точные, очень справедливые, идущие от сердца слова в его адрес: «Сегодня мы хороним не Дошлуко, мы хороним мудрость ингушского народа».
В расписании лекций и практических занятий по русскому языку в нашей группе «Б» стояла еще одна фамилия – Мальсагова Л.Д.

Когда в аудиторию вошла стройная, темноглазая, темноволосая молодая девушка, одетая почти так же, как и мы, в белоснежную кофточку и темную юбку, поначалу даже не верилось, что это наш педагог. Она выглядела почти нашей ровесницей. Лидия Дошлуковна была нашим куратором. А между тем, закончив филфак Фрунзенского педагогического института, до самого возвращения на родину она проработала ассистентом кафедры русского языка в том же институте.
Говорила она мягким спокойным голосом. Никогда, ни при каких обстоятельствах не повышая его, как и ее отец Дошлуко Дохович. По-моему, уважительное отношение к окружающим, интеллигентность – их фамильная черта.

«Куратор» в переводе с латинского означает «опекун», «попечитель». Лидия Дошлуковна, несмотря на возраст (некоторые ребята группы действительно были ее ровесниками), помогала не только в решении бытовых проблем, например, получении места в общежитии или в вопросах стипендии, но и в адаптации студентов (т.е. нас) в вузовском социуме. Это была одна из главных задач ее воспитательной работы. Она знала о каждом из нас все, вплоть до сердечных привязанностей. Очень теплая, братско-сестринская атмосфера в коллективе – это тоже ее заслуга.

В нас, ее бывших студентах ЧИГПИ набора 1959 года, оставшихся в живых после двух страшных войн и послевоенных лишений и которым уже далеко за 70, по-прежнему жива юношеская влюбленность в своего педагога-куратора Лидию Дошлуковну. А она по-прежнему готова прийти на помощь любому из нас даже сейчас.
В ноябре 1964 года в моей семье произошла трагедия – погиб отец. Семья – нас пятеро детей и мать – остались практически без средств к существованию. Единственным кормильцем семьи был отец. В семье двое студентов (я и старший из братьев), двое школьников, сестра-инвалид и плюс еще не достроенный дом.

В декабре – зимняя сессия. Первый экзамен – русский язык. Лидия Дошлуковна мягко вытянула из моих рук билет и, не глядя, перевернув его, потянулась за зачетной книжкой. Что-то написав в ней, закрыла. Она видела мое психологическое состояние, поняла, что в данный момент для меня не важно, какую оценку я получу, сдам или не сдам сессию. Главное – для меня рухнул весь мир. Она говорила со мной минут десять. Узнала: средств к существованию в семье практически нет. Мать из-за сестры-инвалида, прикованной к постели, не может пойти на работу. Старшая в семье я. Именно мне нужна работа.

Мои поиски работы (педагог с незаконченным высшим образованием) ни к чему не приводили. Буквально несколько лет назад прошел античеченский бунт русского населения Грозного с плакатами, листовками, яростными выступлениями зачинщиков с горячими призывами: незамедлительно ликвидировать ЧИАССР, восстановить Грозненскую область и депортировать всех чеченцев и ингушей назад в Казахстан.

Бунт, возникший на почве бытовой ссоры чеченской и русской молодежи, в котором погиб молодой русский парень, вылился в серьезные политические требования населения, заселившего город Грозный с 1944 года после депортации вайнахов в Казахстан и Среднюю Азию. Это к тому, что даже в семидесятые годы еще чувствовались античеченские настроения в республике.

Это были времена махрового шовинизма. Ни в одном из четырех отделов народного образования (РайОНО) и тем более ГорОНО меня никто с распростертыми объятиями, разумеется, не ждал. Мало того, ни в одной из почти шести десятков школ города Грозного для меня работы не было тоже. Вообще никакой.
Заведующая ГорОНО жестко, даже не глядя на меня, порекомендовала не тратить времени зря и не отрывать людей от серьезной работы, ехать в село, где катастрофически не хватает учителей.

Аргументы, что родилась в Грозном, что живу в Грозном, в семье, которая осталась без кормильца, в которой двое несовершеннолетних братьев и сестра-инвалид, а мать пенсионерка, никакого воздействия не имели. Не было для меня работы также ни в одном из четырех Домов пионеров и тем более в Республиканском дворце пионеров, что располагался в самом центре города Грозного.

Роза Орстхо и Лидия Дошлуковна Мальсагова222
Не было ее для меня и на «Станции юных техников», «Станции юных туристов» и «Станции юных натуралистов» – все это учреждения Министерства просвещения. Был ли мне смысл идти с прошением в Министерство просвещения республики, где в штате министерства было всего два человека из числа вайнахов – сам министр и один из его замов?

Это было похоже на жесточайший прессинг по выдавливанию из Грозного, по крайней мере из центральной ее части, вайнахов, которым, несмотря на все запреты, гласные и негласные, всеми правдами и неправдами удалось вернуться в город, в котором они до депортации проживали.
Вплоть до 80-х годов только в 4-х школах города директорами были вайнахи. В центральные школы под разными предлогами вайнахских детей даже учиться не брали, не говоря уж о том, что о работе в них можно было и не мечтать.
Лидия Дошлуковна написала мне на листочке адрес, куда мне следовало обратиться и где мне непременно помогут.

Школа №57 находилась позади железнодорожной больницы, что на улице Окружной. Конец нашей улицы Буровой упирался в лесополосу, которая вплотную примыкала к кирпичному забору воинской части. Вот недалеко от нее и находилась школа 57. Школу построили в 1961 году. Это была фактически западная окраина города. Вокруг школы много частных домов. И в 70-х годах чеченцы, до депортации проживавшие в поселке Черноречье, Алды, не имея возможности вернуться в собственные дома, занятые русскоязычным населением, селились недалеко от поселка, по ту и эту сторону улицы Окружной. Школа здесь нужна была крайне. Ближайшие школы №23 и №39 находились за несколько километров от Окружной.
Очень робко, если не сказать со страхом, я переступила порог школы. Прямо у порога черно-белыми плитками выложена дата постройки школы «1961 г.». Совсем новое здание.

Зимние каникулы. Школа пуста. Иду на стук пишущей машинки. Это, должно быть, секретарь, значит, там же и директор школы. У меня нет никакой уверенности в успехе своего дела. Поясню. Пройдя все ОНО (отделы народного образования), много школ и внешкольных организаций, я уяснила одно, что молодая девушка в платочке – это не тот контингент, который нужен в советской школе.
В советские времена нас, чеченских и ингушских девушек и женщин, называли «горянками». А посему: «Добро пожаловать в горы, в аулы!»

«Якуб Дошлукович где-то наверху с завхозом. Жди», – взгляд секретарши куда-то мимо меня и обращение на «ты» никак не добавили мне оптимизма. Но, тем не менее, терпеливо жду. Просто у меня нет выбора.
Где-то минут через 20-30 дверь распахнулась и стремительно вошел высокий плотный человек, не останавливаясь, положив руку мне на плечо, подвел к двери своего кабинета. При этом он заканчивал какую-то фразу своего разговора с кем-то находящимся в коридоре. Повернул голову к секретарше, уже открывая дверь своего кабинета, успел дать и ей какие-то указания. Впечатление – этот человек привык делать несколько дел одновременно.

Только потом он поздоровался со мной, пригласил сесть. Я до сих пор теряюсь в догадках, как он узнал тогда, кто я такая. А я никогда так и не спросила его об этом. Жаль. Никаких договоренностей ни о дне, ни о времени встречи у нас не было.
Разговор был кратким: «До конца учебного года будешь воспитателем в группе продленного дня. Пиши заявление. С нового учебного года возьмешь первый класс и доведешь его до десятого. Согласна? Документы секретарю. Все!»

Надо ли говорить, что это был сын Дошлуко Доховича. Якуб отличался от отца и сестры своим темпераментом и громкоголосостью. При этом он был человеком очень тактичным, отзывчивым. Работоспособность этого человека была фантастической. Мы приходили на работу – он уже там вместе с завхозом, мы уходили из школы – он еще там. Он там жил, он этим жил.
Завхоз школы Геберт Халидович Ошаев – худощаво-подтянутый, темноволосый, чернобровый, с орлиным носом – типичный сын гор. Геберт – полная противоположность Якубу – спокойный, довольно медлительный, тихий. Стремительность в деле – это не про него. Оказалось, Геберт – сын знаменитого отца – известного чеченского писателя Халида Ошаева.

Зычный голос Якуба Дошлуковича можно было услышать на всех этажах школы. Только что он беседовал с группой старшеклассников на втором этаже. Через несколько минут он уже на первом этаже ведет за руку заблудившегося первоклашку, разыскивая с ним его класс. А бедолага даже буквы класса не помнит, не говоря уж об имени учителя. И родители непременно хотели решать все возникающие проблемы, особенно в начале учебного года, только с директором.
Школа огромная. Только первых классов пять. Соответственно, педагогический коллектив немаленький. К моему удивлению, в школе уже работало трое чеченцев: преподаватель иностранного языка Элла Хамидовна Чимаева, преподаватель физики Джалалди Юнусович Мачигов и учитель начальных классов Зоя Махмудовна Наурбиева.

Мой первый «Б» класс размещался в самом конце коридора. Просторная классная комната, огромные окна, новенькие парты, матово-черная доска, на широких подоконниках цветы в глиняных горшочках, принесенные родителями, и букеты цветов на учительском столе в стеклянных банках вместо ваз. Сказать, что я волновалась – значит ничего не сказать о моем эмоционально-психологическом состоянии. Сердце буквально выскакивало из груди.
После торжественной линейки, кратких поздравительных речей завуча, делегата от старшеклассников, представителя родительского комитета и первого звонка, под марш школьного баяниста колонны первоклассников во главе с учителями направились в свои классы. Все было хорошо, все было просто прекрасно.

Мир для меня начал рушиться на второй день – второго сентября. По списку в моем классе 38 учеников. Да-да, вот такая была тогда наполняемость классов. Некоторые школы занимались тогда в три смены. Не хватало посадочных мест. Строить новые школы правительство не торопилось, несмотря на внушительный приток населения после восстановления республики.
На второй день я недосчиталась пяти учеников. Со второго урока родители увели еще четырех. Причем, бесцеремонно войдя в класс, взяв свое чадо за руку, молча выводили из класса. Только одна из родительниц, опустив глаза, поставила меня в известность о том, что завуч Нина Григорьевна разрешила ей перевести Юру в другой класс к Марии Георгиевне. В итоге, в моем классе осталось меньше половины учеников. И это были, в основном, дети из чеченских и ингушских семей.

Я растерялась. Нет, это было для меня шоком. Это была унизительная демонстрация недоверия ко мне как к педагогу, как к человеку. Я не помню, как я закончила занятия и потом, стоя у окна, в опустевшем классе вытирала слезы, которые наворачивались на глаза помимо моей воли. Не знаю, сколько это длилось. Было желание кинуться вон из школы и больше никогда не возвращаться.
Очнулась я от прикосновения к плечу чьей-то руки. Увидев Якуба Дошлуковича, я разрыдалась в голос. …
На другой день в начале первого урока раздался стук в дверь, вошел директор с темноглазым худеньким мальчиком.
– Извините, Роза Баудиновна, за опоздание. Вот вам ученик. – Якуб Дошлукович всегда говорил кратко, четко, ясно.
Мальчика звали Магомед. Это был племянник Якуба, сын нашего педагога и куратора Лидии Дошлуковны и внук Дошлуко Доховича Мальсагова.

Надо ли говорить, что уже на третий день все ученики из классного списка вернулись в мой класс.
Так Якуб Дошлукович без лишних слов, без всякого давления и диктата своим поступком, доверив мне, молодому, начинающему, неопытному педагогу, к тому же представителю коренной национальности, своего племянника, поддержал мой авторитет.
Прошли годы. Жизнь сложилась таким образом, что я переехала в другой город и довести свой 1 «б» до десятого класса (тогда среднее образование было десятиклассным) так и не смогла. Но родители того моего первого класса, встречая меня на улицах родного города, еще и еще раз просили у меня прощение за свой неблаговидный поступок, совершенный ими много лет назад, мягко говоря, по «рекомендации» одного из завучей школы.

Благодаря Якубу Дошлуковичу вся моя последующая трудовая деятельность была связана с начальной национальной школой. Именно с его легкой руки с первых лет работы в школе, где почти половину класса составляли чеченские дети, плохо владеющие или совсем не владеющие русским языком (сказывалось компактное проживание вайнахских семей и отсутствие русского речевого окружения), я разрабатывала свою методику обучения таких детей русской разговорной речи с опорой на родной язык. Это и стало в дальнейшем темой моих научных исследований.

В силу своей молодости, отсутствия жизненного опыта я не знала тогда, что на нашем жизненном пути встречаются именно те, кто может помочь тебе справиться с жизненными проблемами, подтолкнуть к жизненной стезе, начертанной тебе Аллахом, по которой предстояло пройти в жизни.
Самое удивительное: именно такими людьми для меня стали члены одной семьи, причем в совершенно разных жизненных ситуациях.

На фото: Роза Орстхо и Лидия Дошлуковна Мальсагова с внучкой.

Вайнах №4, 2017

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх