17.01.2017

Роза Орстхо. Наши биографии в эпизодах

ОрстхоВзрослое детство (Супьян)

Документальная повесть

Cепият осталась вдовой с полугодовалым сыном на руках в свои неполные семнадцать лет. Родственники мужа не гнали ее, но особо и не церемонились, намекая, что если надумает уходить − сына оставит: ни с чем пришла, ни с чем и уйдет. А пожелает, может остаться и, как предписывает Коран, будет кормить сына грудью до двух лет.
Сепият понимала: в этом вопросе ей нет ни помощников, ни защитников ни со стороны родственников мужа, ни со стороны родительского дома. Таковы законы.
Супьяну уже 14 лет. Не смогла-таки Сепият расстаться с сыном, как ни уговаривали родственники вернуться в родительский дом и снова выйти замуж.
Так и жила молодая женщина в доме родственников мужа на правах то ли наемной работницы, то ли падчерицы. Почти вся домашняя работа на ней: скотина, огород, уборка, стирка. Это не считая, что со свекром − на сенокос, со свекровью− на прополку, с золовкой − за водой на речку или к роднику, с младшим деверем − на пастбище, сельское стадо коров пасти. Сын помогает, как может. Как бы ненароком у реки встретит, тяжелые ведра донесет, домашнюю скотину накормит-напоит, в коровнике приберет. Дед недовольно ворчит: не мужским делом внук занимается.

Общеизвестно, труд облагораживает, но чрезмерный труд калечит. Смотрит в зеркало Сепият и себя не узнает: от уголков глаз веером морщины разбежались, в темные косы серебристые нити вплелись.
Беда случилась однажды зимой. Недаром в вайнахской пословице говорится: «Где тонко, там и рвется». Сепият подняла мешок с кукурузой и от резкой боли в спине упала. Долго уговаривал свекр сельское начальство помочь получить разрешение на вывоз снохи в больницу в Урус-Мартан, клятвенно заверяя, что к вечеру вернется в село непременно. За это разрешение пришлось расстаться с самым жирным бараном. Супьян с двоюродным братом в это раннее утро тайком в лес за черемшой ушел, минуя посты солдат.

В селе, почти в каждом доме, уже вторую неделю на постое солдаты стоят. Февраль 1944 года. Кровопролитные бои идут на Украине, в Белоруссии, Ленинградском фронте. Что делают солдаты в глубоком тылу, на Кавказе? Никто не знает ответа на этот вопрос, хотя глубоко где-то у каждого внутри: «Это неспроста!»
Как никогда, холодна и обильна снегами эта зима на Кавказе, вьюжит как-то не по южному. В селе новые порядки. Только с особого распоряжения военного коменданта разрешен выезд из села. Ни на свадьбу, ни на похороны к родственникам даже в соседнее село не съездить, ни дров привезти. Все въезды и выезды заблокированы. С чего бы это?
А село живет своей обычной жизнью. После вечернего намаза старики, как и прежде, собираются в центре села. Постоят, опираясь на суковатые палки, отполированные натруженными, мозолистыми руками за многие годы жизни. Говорят негромко, неторопливо, учтиво, не перебивая друг друга. А, вклинившись ненароком в разговор, извинятся непременно: «Бехк ма биллалахь. Хьайн дош диц ма делахь.1

Поговорят о том, о сем, а в целом – ни о чем (новостей извне-то никаких) и разойдутся, радушно приглашая друг друга на чай. Ни один из стариков не касался в разговоре того, почему молодые, хорошо вооруженные и экипированные солдаты не на фронтах, а у них в домах.
Кто мог знать тогда, что судьба народа была предрешена еще в октябре 1943 года? Решение это было подкреплено соответствующим постановлением Совета Народных Комиссаров от 14 октября «О депортации чеченского и ингушского народов». И полная регистрация чеченцев и ингушей по всей республике в июле сорок третьего года проводилась не просто так.

Между тем, сердобольные женщины подкармливали солдат домашней едой: кто кукурузным чуреком с кислым молоком или соленым сыром, фасолевым супом или сытной кашей из пшеничной муки с топленым маслом. В иных домах и последнюю курицу резали. Особенно жалко юнцов, оторванных от родительского дома, от теплых материнских рук. За три с половиной года эта проклятая война поглотила тысячи и тысячи мужских жизней, не щадя ни старого опытного бойца, ни юнца-новобранца. Материнские сердца готовы обнять любого ребенка, даже иноверца.

…Вспомнилось, как много лет назад, где-то в годах 80-х, еще до распада СССР, возвращаясь поздней ночью с работы домой, моя мама привела с собой хорошо подвыпившего молоденького солдатика родом из какой-то русской глубинки. Привела, накормила и уложила спать. Нашла она его на трамвайной остановке в центре города, никак не мог тот сообразить, в какую сторону ему ехать по причине нетрезвости. Довольно холодно, февраль все-таки, как и тогда, в далеком роковом 44-м. Солдатик чуть свет убежал, даже не попрощавшись. То ли стыдно было, то ли, проштрафившись (вовремя с увольнительной не вернулся), хотел поскорее попасть к себе в часть. В черте города этих воинских частей тогда было много.
Потом, когда началась война, я часто вспоминала этого солдатика и внимательно всматривалась в лица, особенно контрактников, ведь лет семь прошло, не меньше. Может, тот, повзрослевший уже юнец-солдатик, вернулся в Чечню на БТР-е… Именно он рушит из танкового орудия мой дом, гранатометом выбивает двери квартиры моей сестры или брата, забрасывает гранатами подвал дома моей матери, когда-то холодной февральской ночью приютившей его. Пусть на одну ночь, но он ел хлеб-соль в этом гостеприимном доме, он должен был это запомнить.

…Супьян, свернувшись калачиком в старой материнской телогрейке, лежит на топчане, уставившись на догорающие в печи дрова. Он уверен: окажись он дома в нужный момент, ничего с наной не случилось бы.
…Перемахнув через плетень, утопая в мягком искрящемся под лунным светом снегу, Супьян двинулся в сторону Урус-Мартана. Дорога юноши лежала к матери, в больницу, и вряд ли кто сумел бы отговорить его от этой безумной затеи. Рискуя получить пулю от ретивого солдата-часового или, заблудившись, замерзнуть (ведь километров девять без малого идти глубокой ночью по заносимой небывалым снегопадом еле заметной дороге), Супьян все дальше уходит от родного села. Как оказалась потом, он уходил из него на долгие тринадцать лет.

Никогда не приходилось Супьяну бывать в одном из самых больших сел Чечено-Ингушетии, где и была районная больница, но какое-то чутье привело его прямо во двор этого здания под самое утро. Огромное село гудит, как пасека летом, лай и визг собак, крики и плач, выстрелы.
По двору больницы снуют солдаты, покрикивая на закутанных в одеяла полураздетых людей. Некоторые из больных в тапочках, а кто и просто в галошах на босу ногу. Из распахнутых настежь дверей больницы, как тени, выходят все новые и новые группы людей, поддерживая друг друга. Мальчик остолбенел. Что происходит? Сердце забилось быстро, тревожно. Расталкивая всех, Супьян бросился в глубину коридора, повторяя:
– Где нана? Ты знаешь, где Сепият?
Люди в белых халатах с застывшими расширенными глазами, смотрящими в никуда, на вопросы Супьяна не отвечают, молча отводят его руки, когда тот хватает их за полы халатов, рукава. Приплюснутые к стенке узенького коридора, они безмолвны, как каменные башни. Юноша мечется по коридору, заглядывая во все палаты:
– Нана, нана! Сепият!..

Помощь пришла неожиданно. Беззубый старик, без шапки и в шерстяных носках, без обуви, как многие, укутанный в одеяло, молча взял его костлявой рукой за локоть и подтолкнул к одной из дверей. Мальчик сразу же встретился взглядом с такими родными, запавшими, казавшимися совсем темными на бледном лице, глазами. Белые волосы слились с белизной больничной подушки.
– Алхьамдулиллах1, я тебя нашел! – выдохнул Супьян.
Юноша совсем не воспринимал происходящее, не понимал, чего от него хотят эти солдаты, прикладами автоматов оттесняющие его от кровати матери, которую он, слава Аллаху, только что нашел.
– Это мой нана! − снова и снова твердил он, хватая Сепият за руки.
– Бери свой «нана» и на выход!

– Они не шутят! Это что-то очень серьезное, иначе почему людей чуть свет подняли с теплых постелей, полураздетых выгоняют на мороз и грузят в машины?!
Сепият понимает: надо встать во что бы то ни стало. Надо идти, идти обязательно. Но таких сил у нее нет.
Супьян не из слабых. На сельских скачках приходил не последним; борясь с ровесниками, чаще выигрывал; тяжелые камни на спор с друзьями поднимал. А по верткости и сноровке один из первых среди мальчишек своего куьпа2. В храбрости мальчишке тоже не откажешь. На спор со взрослыми парнями в полночь один ходил на кладбище, а в доказательство того, что он там был, в условленном месте свою шапку оставлял. Это забава такая тогда у молодежи была – проверка на храбрость и зрелость.

Став взрослым, Супьян, вспоминая то раннее утро среды 23 февраля 1944 года, до сих пор не понимает, как ему, мальчишке, удалось поднять с кровати и на спине донести мать до старенькой полуторки. Тогда он и не знал, какое число на дворе. Но теперь эту дату хорошо знают и помнят его дети и внуки. Будут помнить потомки всегда и эту историю жизни своих предков: среду холодного февральского раннего утра сорок четвертого года, долгую дорогу в двадцать дней – без конечной остановки для тысяч вайнахов, тринадцать бесправных лет целого народа.
…Так они с матерью оказались в скотском вагоне страданий и скорби, совсем без вещей, без теплой одежды, еды и − по большому счету − без надежды выжить. Но судьба оказалась милостивой к ним. Соседом по нарам оказался одинокий парень из ингушского села Плиево Аюб, с довольно увесистым рюкзаком, набитым едой, которую ему собрала жена, когда он отправлялся в Грозный на поиски работы.

Видя, что больной женщине и ее сыну грозит неминуемая смерть от голода, юноша делился с ними едой, укрывал своим овчинным тулупом больную Сепият. Несмотря на разницу в возрасте, юноши подружились и поддерживали друг друга все тринадцать лет ссылки…
Их вагон отцепили от эшелона на тупиковой станции Чулак-Тау, в километрах ста от города Джамбул. Хоть и оторваны они от родных и близких, но достался им, по меркам спецпереселенцев, не самый плохой район Казахстана, в смысле климата. Казахстан − южный, климат − резко континентальный. А это значит – зима, хоть и холодная, но лето очень жаркое, растет и вызревает все: от сахарных арбузов и медовых дынь до рассыпчатой картошки и сладкой оранжевой тыквы. Фасоль, кукуруза, помидоры и огурцы тоже растут. Как известно, науку выживания наш народ усваивал столетиями в тяжелых природно-географических и социальных условиях, нескончаемых войнах с завоевателями. Проблема – вода. Ее не хватает катастрофически, и она здесь соленая. К ее вкусу привыкали долго, особенно дети, которые на первых порах категорически отказывались ее пить.

И еще раз повезло Сепият и Супьяну. Комендатура поселила их в доме Бекмухамбетовых. Казахская семья из двух человек: муж и жена. Вернее, это сейчас семья состоит из двух человек. Когда-то в этом домике их жило семеро: родители, две дочери, три сына. Обе дочки вышли замуж, старшие сыновья все еще на фронте, а младший Мамажан уехал учиться в Алма-Ату и дома бывает только на каникулах.
Глава семьи Ержан и его жена Жания оказались очень добрыми и сердобольными людьми. В доме всего-то две комнатки, но гостеприимная семья охотно поселила в одной из них Супьяна с больной матерью. Тут не сработала пропаганда по созданию общественного мнения среди населения о вайнахах как о народе-предателе, народе-бандите.

Как могут больная, немощная женщина, прикованная к постели, и худенький подросток быть пособниками фашистов и головорезами? Через какое-то время обладающий острым умом, любознательностью и феноменальной памятью Супьян начнет сносно говорить на казахском языке, и полное взаимопонимание и привязанность придут сами собой.
В первый день приезда Супьян и Сепият были просто ошарашены, когда увидели, что, как и они, хозяин и хозяйка дома делают намаз, перебирая четки, читают аяты3 из Корана. Оказывается, они тоже, как и вайнахи, исповедуют ислам, мусульмане. Да и обычаи во многом схожи с чеченскими и ингушскими: гостеприимство, почитание старших, родителей.

Жания никогда не замесит теста, не сказав «Бисмиллахирахьманирахийм», Ержан никогда не встанет из-за стола, не произнеся традиционного «Альхьамдуллилахь!» У казахов, как и у вайнахов, имя новорожденному дает старший в доме или уважаемый среди родственников, сородичей человек. Почти все имена значимые, несут информацию, содержат характеристику человеческих качеств. Много имен у вайнахов, как и у казахов, образованы от названий птиц, цветов, предметов окружающей жизни, что говорит об особом отношении к природе: Шовда, Седа, Полла, Леча, Кхокха, Зезаг, Кюра4. Так же, как и мы, дают детям имена, обозначающие желаемые им в жизни качества: Ваха, Яха, Деши, Дети.5 Именно тогда заинтересовался антропонимикой Супьян и часто донимал своих сверстников, казахов, балкарцев, курдов (даже пленных японцев, строивших дорогу к Каратаускому химкомбинату) расспросами, как переводится то или иное имя с их родного языка. С удивлением узнал, что имя соседского карапуза Тохтара означает то же самое, что чеченское имя Висит, а племянница Жании Алтын − тезка его собственной бабушки Деши. Оказалось, имя хозяйки дома означает «Милая душа». Но ее муж, будучи человеком жизнерадостным, с большим чувством юмора и, по всему видно, испытывающий очень нежные чувства к своей и на самом деле очень милой жене, вместо Жания называет ее, как бы в шутку, Кунке – «Солнышко мое». Супьян ни разу не слышал, чтобы Жания называла мужа Ержан, что значит «Смелый», хотя с точки зрения Супьяна это вполне достойное для мужчины имя. С ее легкой руки за Ержаном навсегда закрепилось нежное и такое теплое, даже на слух, имя Ахат, то есть «Единственный».
Благодаря этой семье Сепият и Супьян пережили очень тяжелую для многих спецпереселенцев зиму. И живы они остались, по большому счету, благодаря Ахату и Жание.

Сын Мамажан, имя которого переводится с казахского как «Опора родителей», приезжая на каникулы, заготавливал дрова на зиму, вместе с отцом косил сено для домашнего скота, помогал отцу и матери ремонтировать крохотный родительский домик и глинобитный забор, духан вокруг него, приводить в порядок хозяйственные постройки. Можно только удивляться удачному выбору имени этому юноше. Родители очень гордятся своим сыном, будущим врачом. Очень коммуникабельный, Супьян сразу же подружился с Мамажаном и с удовольствием помогал ему во всем, тем более, что вся эта работа знакома ему с раннего детства. А Мамажан, в свою очередь, как мог и умел пытался помочь больной Сепият: внимательно осматривал, давал рекомендации Супьяну и своей матери по уходу за больной, из Алма-Аты привозил какие-то мази и лекарства.

…Пройдет какое-то время, Сепият все-таки встанет на ноги и даже выйдет замуж с легкой руки сына Супьяна и его друга Аюба. А было это так. О своих переживаниях по поводу состояния здоровья матери Супьян часто говорил своему другу Аюбу. И вот однажды Аюб то ли в шутку, то ли всерьез сказал:
– Слушай, давай выдадим Сепият замуж!
Супьян даже обиделся на, как ему тогда показалось, неуместную шутку друга, но мысли его все чаще возвращались к этому разговору.
Серьезно задуматься над предложением друга Супьяна заставило одно обстоятельство. Однажды в поселок привезли несколько чеченских семей из Акмолинской области, поселка Акколь. Среди них оказался и их односельчанин Дауд. Когда-то, лет 17 назад, он с серьезными намерениями ухаживал за совсем молоденькой Сепият, но ее засватали и выдали замуж за будущего отца Супьяна, Салмана.

Дауд женился спустя несколько лет. Семейная жизнь длилась недолго. Жена при родах умерла. Умер и ребенок. На повторный брак Дауд так и не решился.
Дауда уговаривать не пришлось. Сложнее было найти подход к Сепият, которой даже разговор о каком-то замужестве показался диким – в ее-то годы (а было ей всего-то 32 года), да в ее положении – прикована к постели. Но у Супьяна и примкнувшего к этому заговору и подавшего эту идею Аюба было достаточно аргументов «за». А закончилось все, как сейчас говорят, «хеппи-эндом»…
Однажды вечером, сидя под окнами своего барака, греясь на весеннем солнышке, неразлучные друзья Супьян и Аюб увидели женщину, с четвертинкой черного хлеба возвращающуюся из поселкового магазина. На женщине белое штапельное платье в яркий редкий цветочек, на голове крепдешиновый платок цвета спелого абрикоса.
– Кто это? – Аюб вопросительно посмотрел на друга.
– Как кто? – округлились глаза Супьяна.
Супьян и не подозревал, что его мать Сепият была просто красавицей.
…Ахат и Жания всю свою нерастраченную родительскую любовь к детям, которых не было рядом, перенесли на Супьяна, что последнего очень смущало. Он-то считал себя уже взрослым.

Позже, уже получив комнату в бараке в самом поселке Чулак-Тау, расположенном по другую сторону речки Таласки, Супьян часто прибегал в аул к Жание и Ахату помочь в чем-то, просто поболтать, передать привет от Сепият.
Жания тоже нет-нет да придет навестить больную Сепият, да не с пустыми руками. Зная, как голодно живется Сепият и Супьяну, она всегда приносила им небольшой хлеб – нан, испеченный в казахской печке-тандыре, пожаренные в масле золотистые баурсаки из дрожжевого теста, комочки засушенного творога – курта или баночку кислого молока, айрана, зажаренную в курдючном сале до красноватого цвета пшеницу или сарысу, который еще казахским шоколадом называют. Это лакомство никакого отношения к шоколаду не имеет, но его по-другому и не назовешь.

Сарысу делают из обычной сыворотки. Не раз наблюдал Супьян, как Жания уваривала в казане на очень слабом огне до густоты сыворотку и делала из этой массы плиточки. Мальчик и сам любил помогать мягкой улыбчивой хозяйке дома готовить какое-нибудь казахское блюдо, но ни за что не признался бы в этом ни одной живой душе. Засмеют. В отличие от азиатов, арабов и мужчин других народов, вайнахские мужчины считали это неприемлемым для главы семьи, ее защитника, добытчика и никогда не занимались кулинарией. Очаг и все, что с ним связано, – сфера деятельности женщины, хозяйки дома, исключая заготовку топлива для этого самого очага.
В день, когда Жания приходила в гости, в семье был настоящий праздник. Тогда Супьян звал своего друга Аюба, и они с Сепият щедро делились всем, что послал им Бог через Жанию. А комнату они получили благодаря Ахату. Зять Бекмухамбетовых работал в комендатуре. Ахат сам смастерил для них маленький дастархан6 и несколько табуреточек. Кое-какую домашнюю утварь, подушки, набитые шерстью, стеганые лоскутные одеяла и кошму, коврик из валяной шерсти дала Жания. Так у Супьяна и Сепият появился свой дом. До этого у них, кроме изношенной, застиранной, залатанной одежды, не было ничего.

Пока жили у Бекмухамбетовых, по настоянию Ахата, Супьян пошел в школу имени Сталина. Проучился недолго, не полный учебный год даже. Хотя нравилось мальчику учиться очень. Обучение в этой школе на казахском языке, и Супьян уже прилично говорил на казахском, даже книжки читал. Но не до учебы было. Стыдно было сидеть на шее гостеприимных, милых людей. Надо было работать, хотя хозяева дома совсем не настаивали, даже наоборот.
Супьяну шестнадцатый год пошел. Работает на стройке, как многие сверстники. На окраине поселка строятся двухэтажные дома для рабочих химкомбината. По мере роста производственных мощностей горно-химического комбината возрастал приток рабочей силы, соответственно рос и поселок. А рабочая сила – это спецпереселенцы с Поволжья, Крыма, Кавказа, Ленинградской области, Украины. Если к февралю 1944 года население поселка составляло всего несколько тысяч, то к 1949 году оно выросло до 15 тысяч человек. Потом, в 1963 году, поселок Чулак-Тау, фактически построенный спецпереселенцами, получит статус города и станет называться Каратау.

Дома строили кирпичные (бетонных панелей тогда, видимо, еще не придумали) и никакой тебе техники в виде подъемных кранов, экскаваторов и лебедок, поэтому кирпичи, раствор, весь необходимый инвентарь и стройматериалы носили на носилках по шатким деревянным мосткам аж на второй этаж.
Рядом с Супьяном, наряду со взрослыми, трудятся такие же мальчишки, как и он, кто постарше, а кто и помоложе. Все это кормильцы семей. Рано повзрослевшими были эти ребята, лишенные детства.
Двенадцатилетнему Вахе Эсембаеву, землекопу, рывшему траншеи под будущие фундаменты домов наравне со взрослыми, меньше четырнадцати не дашь. Ни ростом, ни силой природа не обделила мальчишку. Кто бы мог подумать, что уже в 1955 году Ваха станет мастером спорта СССР и будет включен в сборную команду Советского Союза… Многие годы его будут называть «королем помоста». Еще до этого, в 1954 году, Ваха получит титул чемпиона Казахстана и Средней Азии по тяжелой атлетике.

Будущий известный штангист Ваха менял работу по принципу: чем тяжелее, тем лучше. Землекоп, ученик столяра, столяр, молотобоец на кузне, а потом и кузнец.
Как-то в журнале «Огонек» мальчик увидел фотографию тогдашнего чемпиона СССР, рекордсмена мира по тяжелой атлетике и сразу загорелся желанием попробовать себя на этом поприще.
Первый его наставник, Чуликов Мамед, сам увлекался штангой и помогал Вахе усваивать азы нелегкого спорта. А штангу Ваха смастерил собственными руками на кузне, где к тому времени уже работал. Так в маленьком поселке Чулак-Тау, затерянном в казахских степях, у отрогов Тянь-Шаня, началась его дорога в большой спорт.
А начиналось все с футбола. Создали ребята футбольную команду – интернациональную, разумеется: чеченцы, немцы, балкарцы, карачаевцы, русские, татары, курды. Русские ребята – это потомки репрессированных и сосланных в Казахстан на «вечное поселение» еще по делу Кирова. Большинство в команде – чеченские мальчишки: Ваха, Султан, Дага, Шудди, Абдулла, Сулумбек, Солса, Хамид, Шаа, Супьян…

Капитаном-наставником ребят в команде был карачаевец Назим Аджиев – фронтовик, кавалер ордена Красного Знамени, спецпереселенец, как и многие фронтовики-чеченцы, отозванный с фронта по причине «неблагонадежности». «Родина-мать», в тяжелую для страны годину призвавшая их встать на защиту Отчизны, легко их всех предала. Сколько в этой войне за три года погибло чеченцев и ингушей на фронтах, в партизанских отрядах, в подполье, никто так и не подсчитал. И сколько их, бывших фронтовиков, отозванных с фронтов и переведенных в статус «врагов народа», потом умерло от голода и болезней − тоже никем так и не подсчитано. А пропавших тогда без вести ищут по сей день.
Никогда не забуду, как по поселку ходила маленькая сухонькая сгорбленная старушка Зайдат и собирала окурки. Всем встречным она объясняла, что скоро с фронта вернется ее внук, который, как и все солдаты, наверное, научился курить, и папиросы нужны будут ему. Вся семья Зайдат погибла – кто в пути, а кто в первую же зиму от голода и болезней. Помутившееся от горя сознание несчастной никак не хотело воспринимать еще одно горе – похоронку на внука, полученную уже после гибели всех близких…

…На пустыре, на окраине поселка, организовывались товарищеские матчи, смотреть которые собирались чуть ли не все жители поселка. А без детворы даже тренировки не обходились. Мои ровесники страшно завидовали старшим мальчишкам, 14-16-летним футболистам, которые после работы или школы устремлялись на пустырь во главе со своим неизменным капитаном. Уже в 1948 году Чулак-Тауская футбольная команда «врагов народа» стала чемпионом Джамбульской области среди сельских команд.
С особого разрешения комендатуры команду даже вывозили в другие населенные пункты. А выезд в Алма-Ату им был заказан, потому как спецпереселенцы. Попробуй выехать без разрешения – 20, а то и все 25 лет каторги. Целеустремленность и воля, фантастическое упорство и трудолюбие в сочетании с такой чертой характера, присущей вайнахам, как яхь7 позволили бы этим мальчишкам достичь определенных высот и в этом виде спорта. Но статус не тот. Несвобода никогда не может быть двигателем прогресса или достижений, как показывает история.

И тем не менее, пройдя немалые испытания голодом, холодом, нуждой, болезнями, преодолев комплекс униженного детства, унижения физические и нравственные, наша молодежь не деградировала, не ассимилировала, не потеряла человеческого достоинства в депортации. Благодаря в большей степени семейному воспитанию (личный пример старшего поколения), нежели советскому, она, эта молодежь, оторванная от своих корней, сумела доказать свою состоятельность, нравственность, высокий интеллектуальный уровень.
Да, бывали столкновения, драки, особенно между чеченской и греческой молодежью. Когда эмоции и тех, и других зашкаливали, в спор вступали более веские аргументы – кулаки. Тогда какой-нибудь пацан со всех ног мчался в поселок за помощью взрослых.
Вот тут на поле сражения выдвигалась «тяжелая техника» – матери.
Снятыми с головы платками довольно чувствительно они хлестали своих-не своих сыновей – без разбору, кто под горячую руку попадет. Тогда дерущиеся юноши с хохотом, прикрываясь поднятыми руками, увертываясь от материнского гнева, разбегались кто куда. Но ни разу не было случая, чтобы уличили нашу молодежь в воровстве, грабеже или каком-нибудь другом низком проступке, по крайней мере в нашем поселке.

В 1944 году в поселок привезли более двухсот чеченских семей, около семисот человек. Из них тогда всего несколько человек имели среднее или высшее образование. Прошли годы, и многие мои сверстники и кто постарше, окончив школу, поступили в вузы (после 1956 года) – кто в Казахстане, а кто уже на родине.
В этом маленьком казахском поселке росли и взрослели известные спортсмены Ваха Эсембаев, Кюра Мусаев, Дик Альтемиров, доктор исторических наук, профессор Макшарип Мужухоев, прославленный чеченский гармонист-виртуоз Рамзан Паскаев, заслуженный артист республики Султан Дакаев, кандидат наук, ставший впоследствии министром образования республики Султан Мовтаев. Кто-то стал директором крупного завода, кто-то – автором учебников, работником министерства, заслуженным врачом республики, преподавателем вуза. И это не все. Десятки врачей, инженеров, экономистов, юристов, учителей, отдавшие всю жизнь делу служения своей многострадальной родине, не посрамившие честь своей профессии, своего народа – это мои сверстники, дети униженного детства.
Несмотря на то, что волею партийного руководства страны (официальной идеологией которой был интернационализм) наш народ в одночасье превратился в спецпереселенцев, в народ-изгой, вайнахи трудились добросовестно, честно, попросту не умея по-другому. Многие даже там, в депортации, как ни странно звучит, получали за свою работу ордена и медали СССР, потому как не отметить их самоотверженность в труде было просто невозможно. Более полутора тысяч спецпереселенцев получили за свой доблестный труд различного рода награды, а сорок пять из них были награждены орденом Ленина. Это те спецпереселенцы, у которых с раннего детства было только право на самый тяжелый труд или смерть от голода, которые до 1955 года не имели даже паспортов.

…Все работали за хлебные карточки… Среди них и малолетние девчонки. Жалко смотреть, как у Хижан и Маликат, несущих носилки, вздуваются жилы на девичьих руках и тонких шеях. Особенно жалко хромую Хижан. Супьян на ходу подхватывал с их носилок стопку кирпичей или ковшовой лопатой снимал верхний слой раствора и перекладывал на свои носилки. Чем еще может помочь им Супьян?
Все знали, что у шестнадцатилетней Хижан на руках престарелые больные родители: отцу уже почти 80, а матери за 60. Все родившиеся в этой семье дети долго не жили, почему-то быстро умирали. Как будто приходили в этот мир только отметиться, получить имя и уйти в мир иной. Хижан родилась, когда матери было далеко за сорок. Была старшая сестра Баянт, но где она и что с ее семьей стало, они не знали.

Однажды, лет восемь мне было, послала меня мама в четверг вечером к старикам отнести им кастрюльку с только что сваренной домашней лапшой из черной муки, сдобренной домашним молоком. Ойба и Забу, родители Хижан, всегда были рады видеть меня. Свое право разносить в четверг вечером саг1а8 я никому не уступала. На это у меня, конечно же, были свои причины. Как только в четверг вечером я переступала порог их крохотной комнатушки в бараке, дедушка Ойба растягивал почему-то всегда синие губы в добрейшей беззубой улыбке и хитро подмигивал мне. Это означало одно: у деда для меня что-то есть. Это «что-то» тоже им кто-то приносил, разумеется, а больше и взяться-то было неоткуда.
Совсем небольшое зеленое яблочко, комочек кислого сухого курта или осколочек – ну совсем крохотный – пиленого сахара. Это «что-то» доставалось из-под дедушкиной подушки, набитой сушеной травой. От зеленого яблочка в три откуса даже огрызка не оставалось, осколочек сахара, пока я плелась домой, сам собой – и почему-то очень быстро – таял во рту, а кислым кусочком курта я еще позволяла себе с младшим братом делиться.
Так вот, несу я кастрюльку, вдыхая вкусный запах еще теплой лапши с молоком. Подойдя к бараку, отчаянно колочу голой пяткой по хлипкой фанерной двери комнаты стариков и диким голосом ору:
– Дада, Баба, Х1ижан, не1 схьаелла!9

Только Хижан открыла дверь, я, зацепившись ногой за довольно высокий порог, со всего размаха, плашмя растягиваюсь в середине комнатки. Кастрюлька моя отлетает под деревянный топчан, лапша по всему глиняному полу рекой разливается. Понятно, что я не стала дожидаться ни милой улыбки дедушки Ойбы, ни его хитрых подмигиваний, ни тем более гостинца. Вылетая из комнатки, слышу вслед Хижанины «добрые» пожелании в свой адрес:
– Хьо ма сатта хьала!10
С тех пор миссию носить саг1а по четвергам лучшему своему другу деду Ойбе, скрепя сердце, уступила я младшему брату. Уж очень мне было стыдно показаться на глаза старикам, которые, как я понимаю, в этот вечер по моей вине остались без горячей еды.
А саг1а носить я повадилась к Месбах, которая тоже жила недалеко от нас, в маленьком домике. Месбах – это мать Вахи и Малики. Они тоже были из Грозного, и дети ее, как и мы с братом, родились там. Месбах, как говорил наш отец, – очень грамотная женщина. В Грозном работала начальником Горздрава. Что она грамотная, в отличие от нашей мамы, которая даже расписываться не умела, я убедилась сама. Довольно часто заставала я Месбах за чтением книги.
Отец Вахи и Малики, Мухтар, юрист по образованию, за год до депортации был арестован НКВД. Кормильцем семьи с двенадцати лет стал Ваха.

Месбах, как и дед Ойба, любила одаривать меня – нет, не вкусностями, а игрушками. Вырезанную из картона фигурку девочки, к которой прилагалась разная одежда из цветной бумаги, даже г1абали, я получила в первый свой приход в этот гостеприимный дом. В следующий раз я получила в подарок мальчика в папахе и черкеске, танцующего лезгинку. Потом флаконы из-под духов, то в виде виноградной кисти, то женской фигурки.
Благодаря этим рисованным картонным куколкам, подаренным мне Месбах, я довольно скоро научилась рисовать сама. Сначала эти куклы я использовала как трафареты. Позже у меня появился целый кукольный театр с фигурками Буратино, Дюймовочки, Золушки, Феи.
В классе на уроках рисования, когда учитель объявлял конкурс на лучший рисунок, радости моей не было предела. Соперником у меня был только Сулумбек, который мог бы стать действительно хорошим художником, если бы тогда была возможность у спецпереселенца поехать учиться. Жюри – весь класс. Я помню, как к концу урока, разделившись на два лагеря, болельщики метались от моей парты к парте Сулумбека, наблюдая, как мы наносим последние штрихи в рисунках, подбадривая нас и споря друг с другом, чей рисунок лучше.

К сожалению, не было у меня героев вайнахских сказок, потому что я не знала даже, как они выглядят. Не было у нас таких книжек тогда и быть не могло по определению, тем более на родном языке, потому, как и таких национальностей, как чеченцы и ингуши, официально в Советском Союзе уже не cсуществовало: вычеркнули из справочников и энциклопедий, стерли с географических карт и глобусов названия не только наших сел, но и название самой республики.
Все изданное на вайнахских языках варварски было уничтожено в период депортации. Не пощадили даже древние фолианты. Вот только народ с лица земли стереть не получилось. Вместо наших фамилий, имен, отчеств и национальностей осталась одна анкетная графа с тремя словами: «спецпереселенец, враг народа» (даже если родился ты уже на казахской земле и никто тебя никуда не переселял и лет тебе даже не пятнадцать, а ты только-только родиться успел).
…У Маликат другая история. Родители умерли рано – ни сестер, ни братьев. Воспитывала тетя, старшая сестра матери, Сацита. У Сациты детей не было, овдовела рано, а больше замуж выходить не захотела. Потом взяла на воспитание осиротевшую племянницу. Работать на стройке или химкомбинате ей не позволяло здоровье. С большим трудом устроилась она сторожем в детском садике, что в центре поселка.
Как ни тяжела жизнь, ни унынию, ни отчаянию не место в жизни вайнахов. Этот жизненный оптимизм и помогал выжить и выйти победителем из любых, казалось бы, безвыходных ситуаций. Этой жизненной стойкости и мы учились тогда у взрослых, что помогло нам выжить и выдержать все испытания, выпавшие на нашу долю сейчас, на склоне жизни.

…В долгие холодные зимние вечера молодежь поселка, как правило, собиралась у кого-нибудь, где хозяйка (пожилая и одинокая) приглашала девушек на белхи11, как когда-то дома – на Кавказе. Под предлогом, что нужно помочь хозяйке теребить шерсть, лущить кукурузу или подсолнухи, засушенные еще осенью, девушки с радостью летели на огонек. Так у молодых людей появлялась возможность отвлечься от неурядиц, невеселых дум о повседневной безрадостной жизни, а главное, пообщаться друг с другом. Собственно, для этого и задумывались такие мероприятия. Молодые люди обещали на эту ночь обеспечить хозяйку дровами и керосином для самодельных коптилок, если это было зимой. А летом собирались во дворе или у кибитки, если дворика как такового не было.
Чаще всего собирались у Палады, которая, несмотря на свой далеко не молодой возраст, любила общаться с молодежью, сама играла на гармони, знала множество песен, сама сочиняла их. Особенно удавались ей шуточные, вроде частушек. Жила Палада со старухой-свекровью, которая, несмотря на шум-гам и «дым коромыслом», мирно дремала на топчане за спинами сидящих девушек.

В глинобитном домике Палады на самой окраине поселка всего-то одна комнатушка, но тем не менее на крохотном пятачке в середине комнатки молодые люди умудрялись станцевать лезгинку, даже не задев при этом, Боже упаси, партнершу.
Сидя у противоположной от топчана стены, кто на низеньком стульчике, кто на полене или на перевернутом ведре, а кто и просто на корточках, парни успевали и разговоры между собой вести, и одними взглядами и жестами с понравившейся девушкой объясниться (догдаха, то есть открыть ей свое сердце), а то и через посредницу, обычно молодую замужнюю женщину, в знак согласия на ухаживания, в подарок крохотный девичий кружевной платочек получить. Девушки при этом, смущенно улыбаясь, застенчиво опускали глаза.

Эти платочки девушки уже лет с четырнадцати шили и обвязывали кружевами сами. Кусочки тонюсенького белого маркизета они выпрашивали обычно у женщин-портних, которые, чтобы выжить, шили одежду на заказ. Или покупали в магазине, скинувшись кто сколько может, между собой, 15-20 сантиметров маркизета, из которого получалось ровно восемь платочков. В одном из уголков платочка вышивали инициалы или цветочки, кому как нравится.
Несмотря на свой возраст (56 лет), Палада работает на стройке штукатуром. Дома, на Кавказе, она оставила парализованного мужа, поднять его не смогла, сил не хватило вынести его из дома и тем более погрузить на подводу. Но у нее хватило сил вынести из дома престарелую свекровь.
…Палада умоляюще смотрит на солдат, перебегая глазами с одного лица на другое, и молит:
– Адин минот! Адин минот!

Солдаты, переглянувшись, отвернулись, как бы говоря, делай что хочешь. Палада подошла к кровати мужа. Попыталась еще раз поднять его. Он застонал и слабо качнул головой. Женщина провела рукой по безжизненной холодной кисти мужа:
– Къинт1ера валалахь суна, стаг! Ас Далла каравелла хьо! Дала 1алашвойла хьо!12
Из-под прикрытых век выкатились слезинки и покатились по восковому лицу мужа. Палада всю жизнь помнила, нет, не 35 лет совместно прожитой с мужем, порой далеко не безоблачной, трудной семейной жизни, а эти слезинки.
Вернувшись к подводе с рыдающей свекровью, Палада увидела рядом с ней мешок кукурузы. Это был ее мешок. Она узнала его по зеленой заплатке и завязке. Это было их спасение от голодной смерти в долгой дороге на чужбину.

На первый взгляд, Палада очень энергична и жизнерадостна, не потому что у нее не плачет душа по оставленному далеко на Кавказе мужу, замужним дочерям и внукам, адреса которых не ведомы ей до сих пор, по единственному сыну, которого она на фронт проводила еще в сорок втором. А потому, что она уповает на милость Аллаха и знает – без Его повеления не упадет даже лист с дерева, не засохнет былинка, и поэтому не поддается унынию (уныние – великий грех).
Домик свой она построила сама, не из кирпичей, а из глины, замешанной на соломе, выкладывая рядами валики глины друг на друга. Под жарким азиатским солнцем эти ряды высыхали довольно быстро, и тогда приходил черед следующего ряда глины. Вот так и вырос не высокий, полувросший в землю, довольно теплый глинобитный домик Палады.

В бригаде штукатуров, в которой работает Палада, одни чеченские женщины. Брали их туда охотней, чем других. Уж в мастерстве штукатурки вайнахским женщинам того времени не откажешь. С детства учились этому, помогая дома матерям, повзрослев на белхи у родственников, соседей, друзей.
…Заслышав призывные звуки гармоники, молодежь устремлялась к окраине поселка в сторону реки, к домику Палады в любое время года. Девушки ходили на такие белхи, вечеринки, ловзар только в сопровождении женщин-родственниц или младших братишек, сестричек.
Но было одно «но». В одном населенном пункте Казахстана редко поселяли семьи родственников или даже односельчан. Тонко продуманная стратегия не только физического, но и психологического подавления нации предусматривала такое разобщение близких людей.

Однако сталинско-бериевская «машина зла» не учла менталитета вайнахов. В депортации вайнахи по мере возможности поддерживали друг друга, независимо от того, какой ты национальности (чеченец или ингуш), из какого села и к какому тейпу принадлежишь.
…Принаряжались девушки в силу возможностей. Маликат по такому случаю просила у подружек наряды: у кого более или менее приличные тапочки, у кого носочки, а у кого косынку крепдешиновую. А единственное домашнее платье (праздничного у нее сроду не было) она успевала после работы постирать и высушить на солнце.
Так как у Маликат нет ни сестричек, ни братишек, она обычно просила на такой случай у моей матери меня «напрокат», в сопровождающие.
Весна. Вечер. Со стороны реки – единственное место в поселке, где растут деревья – доносится щебетанье птиц, из аула за рекой – мычание коров и блеяние коз. Настроение у меня, как и у Маликат, просто отличное, все-таки люблю я развлечения всякие! И вдруг – вскрик. Маликат сорвала с головы крепдешиновый платок и зарыдала в голос, приговаривая:
– Ва-а-а, ма декъаз стаг хилла со! Стиглахула доьду хьоза суна т1е х1унда бехло техьа?13

Я просто рухнула на тропинку от хохота. Несчастная девушка села рядом со мной, держа перед собой злополучный платок, продолжала рыдать. И тут мне стало стыдно. Взяв из рук Маликат предмет ее горя, я побежала к реке. Как могла, почистила, прополоскала в воде. Ухватив платок за концы, я начала бегать по берегу, держа его над головой. Так я его сушила. Маликат смотрела на меня, как на умалишенную. Потом заулыбалась, а после и вовсе захохотала. Молодость брала свое.
В 17 лет Маликат вышла замуж, успела родить двоих детей и в 22 года умерла от брюшного тифа. Не хватило для нее бактериофага, лекарства от желудочно-кишечных заболеваний, которые должны были завозить в поселок в силу того, что вовсю бушевала эпидемия тифа. Немало жизней спецпереселенцев уносила и эпидемия малярии, потому как не хватало хинина и акрихина.
Я хорошо помню Маликат. Рано умер и ее муж. Их детей, Руслана и Румису, увезли в детский дом в город Джамбул, как и тысячи вайнахских детей. Их следы затерялись в приютах Казахстана и Киргизии. А потомки их родственников по отцу или по матери ищут их до сих пор, пишут в различные комитеты, ведомства, архивы… Но это уже потерянное навсегда поколение нашего народа.

Продолжение следует.

1 Бехк ма биллалахь. Хьайн дош диц ма делахь (чеч.) – Извини. Не забудь своего слова.
2 Куьпа (чеч.) – квартал.
3 Аят (араб.) – молитва.
4 Шовда, Седа, Полла, Леча, Кхокха, Зезаг, Кюра (чеч.) – Родник, Звезда, Бабочка, Сокол, Голубь, Цветок, Ястреб.
5 Ваха, Яха, Деши, Дети (чеч.) – Живи (муж.), Живи (жен.), Золото, Серебро.
6 Дастархан (казах.) – столик.
7 Яхь (чеч.) – честь.
8 Саг1а (чеч.) – милостыня, подаяние.
9 Дада, Баба, Х1ижан, не1 схьаелла! (чеч.) – Дедушка, Бабушка, Х1ижан, откройте дверь!
10 Хьо ма сатта хьала! (чеч.) – полушутливое проклятие: дословно: «Чтоб тебе не выпрямиться!»
11 Белхи (чеч.) – у вайнахов безвозмездная помощь в работе.
12 Къинт1ера валалахь суна, стаг! Ас Далла керавелла хьо! Дала 1алашвойла хьо1! (чеч.) – Прости меня, муж! Я отдаю тебя в руки Бога! Храни тебя Бог!
13 Ва, ма декъаза стаг хила со! Стиглахула доьду хьоза а суна т1е х1унда бехло техьа! (чеч.) – Ва-а-а, каким несчастным человеком я оказалась! Почему даже летящий по небу воробей на меня капает!

Вайнах №11-12, 2016

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх