Роза Орстхо. Наши биографии в эпизодах

Документальная повесть

Окончание. Начало в №11-12 (2016), 1-2 (2017).

Предчувствие

Как в предчувствии надвигающейся беды у человека замирает сердце, замер осенний Грозный 26 ноября 1994 года. Ощущение, что огромный живой организм, затаившись, пригнув голову, прикрыв ее руками, всем телом втискивается в по-осеннему стылую землю, защищаясь от неминуемого смертельного удара.

Грозный того времени − это захламленный донельзя город, с застывшими стройками, пустыми банками (от них вывески только и остались), закрытыми заводами и фабриками, разросшимися до гигантских размеров базарами − как-то кормиться-то надо.

Самая оживленная обычно улица Ленина в те дни совершенно пуста. Ветер гоняет по ней осенние листья, бумаги, мусор. Такие мелочи, как уборка улиц, ремонт коммуникаций, электро- и водоснабжение, давно забыты. Дворы многоквартирных домов завалены мусором и всевозможным хламом, подвалы превратились в зловонные болотные топи. И в лучшие времена вода редко доходила до верхних этажей, а сейчас ее нет вовсе. Нет и электричества, а посему не работает телевидение. Справедливости ради надо сказать: центр города вычищался привозимыми из сел женщинами, но осенний ветер, стаи одичавших собак, брошенных на произвол судьбы уехавшими хозяевами, неугомонные воробьи и крикливые вороны разносят мусор по улицам и дворам.
Задолго до захода солнца улицы пустеют совершенно. Разве только на бешеной скорости по вымершей улице проскочит машина или быстрым шагом, озираясь, пройдет где-то задержавшийся прохожий. Многие учреждения, не сговариваясь, перешли на укороченный график работы, иные и вовсе закрылись.

А живем мы на улице с «говорящим» названием – Интернациональная. Эта улица шла параллельно проспекту Ленина в сторону ЧГУ и реки Сунжи. Вся в рытвинах и колдобинах, с невысыхающими даже летом лужами по причине хронических прорывов вконец прогнивших канализационных труб коротенькая улица олицетворяла собой суть теперешнего состояния этого самого интернационализма: разъехались кто куда мои коллеги и соседи русской, армянской, еврейской национальности; исчезли куда-то (экзотика грозненских базаров) ярко одетые золотозубые цыганки, опустели даже скверы города − обиталище алкоголиков и бомжей предвоенного Грозного.

С самого раннего утра в городе явно что-то происходит. Слышится интенсивная стрельба со стороны северной и западной окраин, пугающие взрывы. Так вот, за неимением никакой информации от ТВ, мы (это я и моя соседка по лестничной площадке Ася) включаем радио. Хоть что-то узнать, что же все-таки происходит в зловеще притихшем городе, благо, оно, радио, еще вещает.

Уже узнаваемый голос поборницы справедливости призывает: если Россия все-таки решится на агрессию против суверенной Ичкерии, всем миром, всем, как один, встать перед Президентским дворцом и совершить молчаливый зикр. Да, это та самая активистка, которая несколько лет назад объявила бессрочную сухую голодовку до той поры, пока депутаты Чечено-Ингушского парламента не сложат с себя полномочия и не сдадут ей свои мандаты. Добилась-таки тогда патриотка самороспуска парламента.
Мы (я и моя соседка) плохо представляем себе, что такое «молчаливый зикр» и чем он может помочь раздираемой на части внутренними распрями и внешним агрессивным прессингом многострадальной Чечне и ее народу.

− Если Россия не поняла, да и понимать не хочет аргументов лидеров республики в пользу ее права на суверенитет, поймет ли она наш молчаливый зикр? − рассуждает неутомимый, почти штатный, оратор всех проходящих в городе митингов оппозиции и «позиции» Ася.
Заставить лидеров республики отступиться от идеи суверенитета не могут ни нескончаемый поток военных и невоенных делегаций, ни проникающие глубоко в душу песни И. Кобзона на крыльце здания правительства, ни зажигательная лезгинка Р. Аушева на том же крыльце под неистовые овации и автоматные очереди в воздух вооруженных к тому времени до зубов зрителей.

Вроде, поняли друг друга и руки пожали в знак вечной дружбы бывшие однокашники – президент Ичкерии и тогдашний министр обороны России, говорят, даже бутылку шампанского открыли. Ан нет…
Дабы заглушить нарастающую тревогу, пытаемся решить извечные вопросы «кто виноват?» и «что делать?», подброшенные человечеству классиками. Неужели не решим? Ведь решил же относимую к нерешаемой теорему Пуанкаре российский математик Перельман, спустя, правда, многие годы.

«Решаем» − громко сказано! «Решает» соседка Ася, а мы с дочкой Залиной слушаем, молча и безропотно, ибо деваться-то некуда. Постоянно нуждающаяся в «ушах», то бишь в слушателях, безропотных и молчаливых, таких, как мы с дочкой, Ася не даст и слова вставить. У нее манера говорить категорично, никого не слушая, при этом громко, напористо, как на митинге. Это и понятно, по образованию она педагог, да и поднаторела она в этом виде деятельности, выступая на бесконечных митингах.

А я и не пытаюсь перебить бурный поток Асиных эмоциональных речей − бесперспективная затея. Времена такие. Все разговоры, начиная от «Де дика дойла»1 при встрече и до «1одика йойла»2 при расставании даже между неграмотными бабулечками на базаре касаются только политики. До чего «прогресс» дошел (перефразировка высказывания мультяшного героя из Простоквашино)!
Сегодня выяснилось, что в нашем подъезде из жильцов остались только мы с Асей. Разъехались все по родственникам, от греха подальше. Муж Аси, дальнобойщик, тоже отсутствует. В рейсе. Единственная дочь на стажировке в Америке.

Подъезд даже не закрывается. Дверь, болтающуюся на одной петле, ремонтировали жильцы не раз, но давно сгнившее дерево гвоздей не держит. Потом дверь совсем унесли куда-то, видно, бомжам для костров или каких других нужд понадобилась. Вот и собираемся мы вместе в Асиной квартире, чтобы, как в том мультике говорится, вместе бояться.
Периодически «бояться вместе» из девятиэтажки напротив приходит Хижан. Хромая женщина с большим трудом добирается до нашего пятого этажа, но и в ее подъезде никого не осталось, что и гонит ее к нам.
− Одной умирать страшно, − говорит моя соседка по чулактаускому бараку в депортационные годы − Хижан.

…Там, в Казахстане, похоронила родителей, осталась одна. Замуж так и не вышла. Ухаживала за больными престарелыми родителями, потом хоронила их. Болела. Изнуряющая работа с малолетства на стройке в Казахстане не прошла даром. Да и кому нужна больная, да к тому же хромая жена?!
Вернувшись на родину, всю жизнь проработала на швейной фабрике, что на улице Первомайской. Сначала уборщицей, потом была ученицей швеи, несмотря на возраст, а потом и швеей. Получила однокомнатную квартиру от фабрики. В первую же войну в Чечне квартиру Хижан разбомбили, все имущество ее пропало. Жива ли она сама, я до сих пор не знаю…

Моему поколению, поколению униженного детства, досталась и униженная старость, статус изгоя в своей стране, статус «ненужности», подлежащей уничтожению если не физическому, то моральному. Выжив в депортационные годы в тяжелейших условиях голода, холода, невероятных болезней, названия которых теперешнее поколение даже и не знает, моему поколению второй раз за свою жизнь предстоит пройти не менее тяжкие испытания.

31 декабря 1994 года без вести пропал товарищ моего брата Саид-Эмин. При обстреле Шали погиб мой одноклассник Асланбек, всю жизнь проработавший учителем в школе. Во дворе своего дома был расстрелян мой однокурсник, директор школы Идрис, вместе с моей бывшей коллегой Дарьей. Вместе с дочерью и внуком в первую войну погибла моя коллега по работе, когда-то еще до депортации бывшая наркомом просвещения Чечено-Ингушетии, Марьям…

…Периодически Ася замолкает, чтобы прислушаться и попить из огромного китайского термоса чаю, предусмотрительно заливаемого туда, когда в доме появляется электричество. В квартирах, пожалуй, холоднее, чем на улице, потому как отопления нет давно, а промерзшие за ночь стены домов не успевают за день отогреться под недолгим осенним солнышком. Вот когда завидуешь сельским жителям, живущим в домах с печным отоплением.

Затаившийся город в середине дня, как натянутая тетива лука с готовой сорваться смертоносной стрелой, ничего хорошего, кроме беды, не предвещает. Не ходит городской транспорт, не слышно машин, даже стаи одичавших собак куда-то подевались. По крышам соседних пятиэтажек уже несколько дней расхаживают какие-то вооруженные люди. Говорят − снайперы. Кто его знает, что у них на уме? Как-то не очень уютно и боязно тоже от их почти физического присутствия рядом, на уровне пятого этажа. Вот и завешиваем окна одеялами, хотя защита эта, прямо скажем, не очень. Оставляя при этом уголочек окна неприкрытым, чтоб хоть чуточку света проникало в комнату. Уже несколько дней весь город смотрит на мир вмиг ослепшими окнами, демонстрируя чувство психологической незащищенности жителей, не говоря уже о физической, реальной.

Асю слушаю вполуха, периодически кивая, лишь бы не донимала. В голове мысли о семье старшего брата, который живет на проспекте Орджоникидзе. Рядом железнодорожный вокзал, МВД, Президентский дворец, Дом правительства, банк, мосты. Все это рядом, близко. Я же понимаю, что, как говорил Ленин, эти архиважные объекты являются главнейшей, первостепеннейшей целью захвата противником во всех революциях, переворотах, военных конфликтах. Мы-то хорошо помним историю: Смольный, Зимний, Белый дом, Дворец Амина… И чем все эти «заварухи» заканчивались, тоже помним…

Наконец решаюсь, оставив семилетнюю дочь на попечении соседки, пойти в центр, до которого от нашей улицы Интернациональной рукой подать. Но Залина, вцепившись в меня обеими руками, наотрез отказывается оставаться с Асей. Ни уговоры, ни угрозы не действуют. Несмотря на аргументы Аси по поводу того, что ничего не происходит такого страшного и вряд ли произойдет, а стрельба в городе в последнее время дело обыденное: то Лабазанова из пятиэтажки в микрорайоне выбивают, то с гантамировской гвардией в самом центре города воюют − как-то не по себе.

Все же отправляюсь в центр, чтобы, пока затишье, хоть издали посмотреть на девятиэтажку, в которой живет брат. Отговорить меня от безумной затеи (это я потом поняла, что она, действительно, безумна) идти с ребенком туда, откуда периодически слышались пулеметные очереди, не могли даже совсем округлившиеся и без того круглые черные, полные страха глаза Аси.

Обогнув поликлинику №1, выходим на проспект Ленина. Ни живой души. Слева кафе «Дашо сай»3, напротив магазин «Богатырь». Иду быстрым шагом, дочь почти бежит, не выпуская мою крепко сжатую ладонь. Вот и Дом быта. Поднимаю глаза и ищу окна квартиры моей подруги, которая живет в высотном доме рядом. Вдруг со стороны тоннеля, разделяющего площадь Минутка и проспект Ленина, послышался какой-то гул, будто хлынул поток чего-то. Какая-то лавина. Оглядываюсь.

Заполнив всю улицу, движется темная толпа мужчин разного возраста: среднего, молодые и совсем юные, почти мальчишки. Идут быстро, молча, сосредоточенно, только глухие звуки шагов по разбитому грязному асфальту бьются в замерзшие окна домов, отскакивают от стекол и болью отзываются в ушах.
Останавливаемся, смотрим, как все новые и новые толпы выходят из тоннеля, как в черно-белом кино времен революции и гражданской войны. Видно, автобусы к автовокзалу на Минутке беспрерывно подвозят пассажиров из сел, поставляя в город то ли защитников отечества, то ли мародеров, все точки над «и» позже расставит жизнь.

Что движет этими людьми? Одними, как защитниками Белого дома в Москве в 1993 году, наверное, чувство патриотизма, желание встать на защиту Президентского дворца и, если понадобится, положить свои молодые жизни. Другие идут, соблазняемые не превзойденным еще со времен наших прародителей Адама и Евы искусителем Иблисом желанием под шумок поживиться чем-нибудь в почти трехсоттысячном городе, богатом базарами и базарчиками, всевозможными базами и складами, забитыми дорогими товарами, магазинами и шикарными бутиками. Что греха таить, конечно же, были и такие. Обгоняя нас, все новые и новые толпы мужчин почти бегом идут в сторону Президентского дворца.

Один мой коллега уже на второй день после разгрома российской танковой колонны, от которой высшие российские военные чины тогда неистово открещивались, рассказал мне историю, потрясшую меня до глубины души. Как только в городе началась интенсивная стрельба, гонимый страхом за престарелых родителей, живших в поселке Мичурина, он решил во что бы то ни стало пробраться туда из центра.

И тут он видит такую картину: какие-то люди через разбитую витрину магазина, который в народе именовался «Аракеловским», выносят довольно тяжелые коробки, ящики, свертки, рулоны, пакеты. Пораженный увиденным, он остолбенел и совсем лишился дара речи, нос к носу столкнувшись со своим соседом, работником одного из НИИ республики, кандидатом наук. Его часто можно было видеть на экранах республиканского ТВ, услышать по радио. И публиковался он нередко в местных газетах. В обеих руках у него пакеты, при этом он умудряется держать еще перед собой довольно увесистую коробку, а под мышкой огромная яркая кукла – детище стремительно развивающейся к тому времени китайской экономики, которая при каждом его шаге начинала то плакать, то хохотать. И эту куклу, конечно же, он несет своей дочери. Впопыхах этот «деятель науки» не сразу заметил своего соседа и пролетел мимо, а потом остановился все же и промямлил:
– Все брали … Все равно все пропадет…

А ведь были времена, когда, найдя отбившегося от отары ягненка или козленка, заблудившегося жеребенка, даже курицу или вещь какую, никому и в голову не приходило присвоить ее себе. Боялись, конечно же, Божьего суда, но и суда людского остерегались не меньше. Хозяина найденной вещи или животного объявляли в розыск в селе, а потом и по соседним селам.

…Было это в ссылке в Казахстане. Руслану лет шесть… Дружил он с сыном главного инженера химкомбината «Кара-Тау» Генкой. Странная дружба. Генка − этакий увалень, в отличие от детей спецпереселенцев, откормленный, ухоженный, с веснушками-горошинами на белоснежном девчачьем лице, всегда аккуратно подстриженный, с причесанным рыжим чубчиком, в модном по тем временам матросском костюмчике или белоснежнейшей до рези в глазах рубашечке и сандалиях. Руслан – полная противоположность другу Генке. Смуглый, черноглазый, вечно босые ноги и руки в цыпках, синяя майка, скорей всего принадлежавшая когда-то старшему брату, в дырах и не первой чистоты, чуть ли не до земли. Началась эта дружба у речки Таласки.

Генка – мальчик-несчастье. Если случайно вырывался на улицу один, вечно попадал в истории. Угораздило Генку выйти на улицу с огромным куском хлеба да еще с колбасой. Свора голодных собак тут же окружила мальчика. Генка замахал руками, истошно заорал. Это-то и разозлило собак.

Что бы стало с Генкой − одному Богу известно. Плескавшийся в это время в речке Руслан в мгновение ока выскочил на берег, подхватив на ходу длиннющую палку, с ходу вступил в бой с собаками. Еще неизвестно, чем бы закончился этот неравный бой совершенно голого мальчишки и злобно рычащих собак, если бы не подоспели взрослые.
Генкины потери – бутерброд с колбасой. Руслана же пришлось вести к фельдшеру. Успела-таки одна из нападавших собак цапнуть мальчишку за мягкое место.

Безмерно счастливые родители по поводу чудесного спасения своего чада потом часто приглашали Руслана поиграть с Генкой. Однажды мать Руслана заметила, что сын забавляется какой-то блестящей вещицей. Это были золотые часы, украденные Русланом из Генкиного дома.
Тамара, мать Руслана, строго посмотрела на сына:
– В нашем доме никогда не было и никогда не будет воров. Отнеси назад. Хорошо, что отец ничего не знает.

На всю жизнь Руслан запомнил, как пришлось ему самому отнести эти часы Генкиной матери и извиниться. Это были очень трудные и голодные годы для многодетной семьи Руслана. А мой бывший одноклассник Руслан не раз рассказывал своим детям о том, как ему, шестилетнему мальчишке, хотелось просто умереть, нет, не от страха, а от стыда по дороге к дому друга Генки.
…На мосту через Сунжу, перед самым Домом правительства, нас с дочкой остановил вооруженный, как говорится, до самых зубов бородач:

− Хьо хьера-м ца яьлла, ва зуда? Ахь х1ун до?4
Больше всего его возмутило то обстоятельство, что я с ребенком. Ничего ему объяснить не успеваю. Совсем близко автоматные и пулеметные очереди и грохот взрывов заглушают бородача. В следующую секунду вижу только беззвучно открывающийся рот и его энергичные жесты. В одну минуту я потеряла Аллахом данный дар слышать.

Стоящие на площади перед Президентским дворцом машины, все как одна, срываются с места, и с бешеной скоростью несутся через мост, по проспекту, в сторону Минутки. Толпы людей, заполнявшие улицу и мост, отхлынули от середины дороги к тротуарам и замерли.

Ноги стали ватными, не могу сдвинуться с места. Залина тянет меня назад. Иду, потом бегу, подчиняясь воле своей семилетней дочери, у которой и сил оказалось побольше, и воля покрепче. Да и не растерялась она, как я. Добежав до магазина «Океан», она не подчинилась стадному чувству, которое в подобных случаях парализует собственную волю и разум, не побежала по проспекту Ленина вместе со всеми, а сразу же свернула налево, в сторону Дома радио, потом направо, мимо «Худфонда».

Когда совсем не стало силы бежать, останавливаюсь, несмотря на молчаливые протесты дочери. Боль в боку мешает не только бежать, но и дышать. Сажусь прямо на грязный, вдрызг разбитый, холодный асфальт дороги. Сердце у самого горла, в ушах вата, в глазах рябит, периодически проваливаюсь в темноту. Глухие взрывы и гул. Залина тянет меня за руку, пытаясь поднять. И все это почему-то молча, будто боясь, что кто-то услышит нас в этом грохоте. Я и сама понимаю, что идти надо через «не могу», хотя бы ради дочери.

Полное ощущение нереальности происходящего… Это не здесь, это не сейчас, это не с нами. C одной стороны, я понимаю, что это фактически начало войны, в которую верить не хочется. Мое поколение, выросшее в духе множества «-измов»: патриотизма, интернационализма, гуманизма, практически на проповедуемых священными писаниями, ниспосланными Аллахом, ценностях (без, разумеется, пресловутого атеизма − палача нравственности и проповедника сатанизма), никак не хотело верить, что надвигаются страшные времена. Все происходящее в те дни мы воспринимали как детские страшилки. Помните? Стоит черный-пречерный дом, в этом черном-пречерном доме стоит черный-пречерный стол, на этом черном-пречерном столе стоит черный-пречерный гроб… − ну и так далее.

Но конец-то у страшилки позитивный. Это не что иное, как желание друзей подшутить над нами, напугать нас. Да и движущиеся со стороны Ингушетии танки и армию мы воспринимали как потешные войска юного Петра 1, а не как реальную угрозу. Потешатся немного, поиграют в оловянных солдатиков и на этом все закончится. Мы и думать не думали, и гадать не гадали, что упадет хоть одна бомба, взорвется хоть один снаряд на собственной территории России. Так, по крайней мере, Россия всегда позиционирует себя по отношению к Северному Кавказу еще с XVI−XVII веков. Да и 200-летие добровольного вхождения Чечено-Ингушетии в состав России отметили да-а-а-вно, даже высоченную стелу напротив Главпочтамта возвели. А что есть в этом вопросе несогласные, мало кого волновало тогда, в том числе и первооткрывателя этой безвестной дотоле даты, небезызвестного (прошу прощения за тавтологию) в республике историка, археолога В. Виноградова, который самостийно, как Сатана на душу положит и КПСС прикажет, писал историю Чечено-Ингушетии.

Правда, написанной истории у наших народов не было долго. Были попытки создания учебника истории Чечено-Ингушетии для школ и вузов, даже авторский коллектив был утвержден, в который вошли научные сотрудники НИИ истории, археологии, этнографии, языка и литературы. Были даже написаны отдельные разделы и статьи.

Это были восьмидесятые годы. Я работала тогда редактором в книжном издательстве и занималась этим вопросом. Очень хотелось, чтобы было издано хоть какое-то пособие по истории республики, хотя бы как пробный вариант. Из прошлого и настоящего складывается история народа. И понять ее можно, только сложив все воедино. Это же очевидно. Как говорят, без прошлого нет настоящего, тем более будущего. История Кавказа в академических учебниках, насколько известно, освещалась, начиная с XVII −XVIII веков, более ранние периоды домысливались кому как в голову придет.

А учебного пособия так и не случилось тогда. По многим причинам. Главная из них: «бог» истории Чечни, единственный и непревзойденный ученый на взгляд тогдашних руководителей республики, не хотел отступать от своей, чисто субъективной и далеко не научной концепции истории Чечни, а ученые-историки из числа вайнахов, сотрудники НИИ, также писавшие разделы будущего учебника, категорически не согласные с этой концепцией и называющие ее псевдонаучной, настаивали на независимой научной экспертизе. Консенсуса тогда не случилось. И учебника тоже.

…До дома мы с дочкой все-таки добрались, хотя казалось, вот-вот очередной снаряд упадет на наши головы. Падая и поднимаясь, из последних сил мы бежали по нашей Интернациональной, которую какие-то дьявольские силы хотят стереть с лица земли. Мы не знаем еще, какие и за что.
Это было начало жесточайшей, беспощадной, бессмысленной войны без границ.

Нашим детям предстояло повторить историю униженного детства своих родителей, бабушек и дедушек. И у этого поколения тоже было какое-то ранее взросление, имеющее мало что общего с детством, разве что возраст.
Моя дочь как-то сказала мне:
– А я не помню, была ли я маленькой. Детства, по крайней мере, у меня точно не было.
А его и не могло быть. Оно закончилось в ее семь лет, 26 ноября 1994 года.

Истории скитаний наших по земле

Принятие любого решения – это, прежде всего, стресс. Бесконечные сомнения, бессонные ночи, беспощадное самоедство, приводящие к истощению нервному и соответственно физическому. В конечном итоге, устав от борьбы с самим собой, плывешь по течению в соответствии с обстоятельствами жизненными, не сопротивляясь, по инерции, не включая, как говорит молодежь, головы.

Решение покинуть родину принимается не в одночасье. Оно зреет постепенно. Еще тлеет надежда − вот-вот все закончится, наступит мир, все забудется, как страшный сон. Но никак не заканчивается и забывается не всегда. Война первая (1994 г.), война вторая, более жестокая, чем первая (1999 г.). И вот он предел, и вот оно решение, принятое с болью в сердце, с похоронами всех надежд на лучшую долю для своих детей здесь, дома. Оторваться от своих корней, от родных, близких, родного дома, которого фактически уже нет. Это очень больно. Все равно, что кожу с живого тела содрать. И эта открытая рана будет провоцировать страдания моральные, физические, психические всегда, пока ты жив и пока ты оторван от родины.
Многие пытаются зацепиться где-то рядом: в Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Дагестане, Азербайджане или Грузии, Краснодарском крае или Ставрополье. Но уже идет процесс выдавливания вайнахов из этих регионов, не говоря уже о Санкт-Петербурге и Москве. Хотя никто ни на что не претендует, никто никому в нахлебники не напрашивается.

Мой знакомый Ваха, кандидат наук, с помощью своего друга Владимира, бывшего коллеги, устроился работать ночным охранником на одну из фирм Санкт-Петербурга и был страшно рад этому факту. Надо было как-то кормить семью. Жена, педагог по образованию, устроилась работать уборщицей на одной из фирм Петербурга. Буквально через несколько дней ее уволили без объяснений. Вернее, объяснение было, но не очень вразумительное:
− Нас-то вы устраиваете, Хава, но выше головы не прыгнешь.
А какой именно «головы» и почему эта «голова» занята подбором кадров в их фирме, ей так и не объяснили.

…И вот моя подруга Тоита, как и многие тысячи земляков, в Европе, вернее, в одной из северных стран. Сверкающие чистотой города, ухоженные деревни, (не в пример привычно-захламленным городам родины), восхищающие своей зеркальностью и разумностью устройства дороги и прилегающие к ним территории. Поля, леса, озера и небо − точные копии картин Левитана. Все это проплывает мимо окон вагона, поражающего своей чистотой и уютом, удобными, мягкими креслами и свежим воздухом. А у Тоиты почему-то ком в горле.
…Вспоминается, как она с семьей после первой войны въезжала в Грозный через Старопромысловский район. Руины, руины, руины…

Рыдал весь автобус, до отказа забитый женщинами, кроме очень худой, энергичной, молодой женщины, которая везла мешки картошки из Малгобека и всю дорогу комментировала, что на месте этих руин совсем недавно происходило буквально у нее на глазах. Вовремя выбраться с детьми из города она не сумела, о существовании каких-то безопасных «коридоров» даже не подозревала и своими глазами видела, как погибал город от «точечных ударов» и бесконечных штурмов административных да и неадминистративных зданий тоже. Видно, это был не первый ее рейс туда и обратно, и она уже как-то привыкла к руинам, как после апокалипсиса, некогда цветущего города, и смирилась. А многие другие так и не смогли. Города, в котором они родились, учились, работали, жили, практически не стало. Его убили.

Построили другой. Он краше и современнее, но другой. Нет и никогда не будет милых сердцам коренных грозненцев тенистых улочек и переулков, засаженных вишневыми деревьями тротуаров, уютных скверов, пропитанных духом цветочных клумб и ласковым шепотом фонтанов и фонтанчиков. Старого Грозного нет.
А тогда, много лет назад, на тенистых аллеях со скамеечками непременно можно было увидеть кого-нибудь из известных в республике людей: поэтов, писателей, ученых, артистов, работников радио и телевидения, героев войны, известных врачей, учителей, строителей, нефтяников, своих земляков, которых ты очень рад видеть только потому, что они просто хорошие люди.

Это те, которые, как и ты, совсем недавно, лет пятьдесят назад, пережили депортацию, годы лишений, невзгод и страданий и сделали все для того, чтобы ускорить наше возвращение домой, рискуя получить вместо несвободы в выселке еще большую несвободу в застенках НКВД: Х. Ошаев, Д.Д. Мальсагов, А. Саламов, И. Базоркин, А.Х. Хамидов, В. Татаев, Н. Музаев, Дж. Яндиев, А. Мациев, А. Айдамиров, И. Арсаханов, И. Оздоев, М. Сулаев, М. Мамакаев, М. Эсембаев, Р. Ахматова − золотой фонд нашей истории. Благодаря им, после возвращения на родину после депортации 1944 года, можно сказать, с нуля создавалась наука, возрождалась наша история, начался подъем культуры. Сейчас их уже нет в живых.

Дай Аллах, чтобы те, кому не суждено было видеть их при жизни, быть знакомыми с ними, все равно знали и помнили, что они сделали для своего народа, своей родины, и чтили их память, как память своих предков.
В те далекие уже времена по дороге на работу или с работы в центре города запросто можно было встретить (трудно даже представить такое сейчас – без охраны) министра какого-нибудь ведомства или Председателя Верховного Совета республики, Председателя Президиума Верховного Совета. Все изменилось: другие времена, другие люди, другие ценности и нравы совсем другие.

…Николай Алексеевич, который работал в нашем учреждении сторожем, при нашей случайной встрече на руинах этого учреждения сказал, что Сталинград, где он воевал, это цветочки по сравнению с Грозным и заплакал. Оказалось, он потерял смысл жизни. Погибла жена, фронтовая подруга, вместе на Сталинградском фронте воевали, и дом в районе трампарка сгорел, живет в бомбоубежище рядом с новым корпусом нефтяного института. Он тоже родился в Грозном и только один раз покинул город на три года, когда ушел на фронт в 1942 году. Больше я Николая Алексеевича не видела и не увижу уж никогда. Попыталась найти его, чтобы передать кое-какую одежду и продукты. В бомбоубежище я его не нашла, но встретила других знакомых, которые рассказали, что бедный старик ушел еще несколько дней назад к развалинам своего дома и больше не вернулся. Потеряв смысл жизни, легко теряешь и саму жизнь.

Наталья, доктор, гастроэнтеролог, кандидат наук, выбраться из города не смогла из-за больной, прикованной к постели матери. С малолетней дочерью и больной матерью живут в бомбоубежище коммуной с другими жителями Грозного, там же, где жил и Николай Алексеевич, потому как от квартиры в доме на улице Красных фронтовиков ничего не осталось. Здесь те, кому идти некуда, да и ехать по большому счету не на что. В основном это русские. Наталья и здесь выполняла свои функции врача и человека круглосуточно, помогая всем, кто в ее помощи нуждался.

Женщина рассказала мне, что она с дочерью живы благодаря чеченскому парню Мусе.
− В затишье после очередного штурма я решила сходить на квартиру мамы на улице Ленина, в полуразрушенной квартире еще оставались кое-какие вещи. Лучше бы я туда не ходила! – даже сейчас ее лицо бледнеет, руки дрожат и в голосе рыдания.

Только на середине пути заметила Наталья свою семилетнюю дочь Валю, которая все-таки увязалась за ней, несмотря на запреты матери. И тут начался танковый штурм.
Заново переживая те страшные минуты, она не может остановить слезы. Спасение пришло со стороны полуразрушенной поликлиники №1, откуда тоже велся огонь по приближающимся танкам. Что-то выкрикивая, к ним бежал человек. Перекинув автомат за спину, подхватил девочку на руки, всем своим телом прикрывая ребенка, полусогнувшись, он бросился к зданию поликлиники, откуда непрерывно шла стрельба.

Внутри здания, уже в относительной безопасности, Наталья поняла, что это чеченцы. Было их человек шесть. Не прекращая огня, они начали переговариваться, вернее, перекрикиваться между собой. Было понятно, что речь шла о них. Старший из них по возрасту, по-видимому, командир крикнул ей почти в ухо: «Здесь опасно. Дальше идти надо. Муса поведет. Уходите». Только потом стало понятно, что смертельно опасно было везде. Сидишь ли ты в полуразрушенном здании, обстреливаемом танковыми орудиями, или пробираешься по улицам, дворам, пытаясь укрыться в каком-нибудь подвале, везде попадаешь под перекрестный огонь наступающих танков и ответный огонь защищавших город.
…Причины, по которым мои соплеменники покидали родину, на этот раз добровольно? Их несколько: политическая, экономическая, психологическая, морально-этическая. Над всем этим превалирует, конечно же, почти животный страх за жизнь детей, близких и, в последнюю очередь, за себя.

Ведь все эти войны так долго не кончались. То тлели, то разгорались с новой силой. Иногда все эти причины вкупе заставляли человека в один день, сделав шаг в неизвестность, в отчаянии поставить на карту все и сразу. Просто чаша весов с надписью «жизнь детей» при любом раскладе всегда перевешивает чашу «все остальное». Любая мать умирает, по крайней мере сердце ее, за секунду до разрыва каждой сброшенной бомбы, пущенной ракеты, умирает дважды за двоих своих детей и шесть раз, если их шестеро. Это мать. Даже животных родительский инстинкт заставляет жертвовать собой ради спасения своего детеныша.
…Наверное, никто из них и не представлял, какие невзгоды, опасности, унижения, наконец, ожидают их на длинной дороге к спокойной, стабильной, безопасной, обеспеченной жизни, которую они ищут на чужбине ради своих детей.

Но нельзя просчитать все. Человек не компьютер, а «просчитанное» Всевышним за нас, нам неведомо. Подозреваю, что такие же мотивы движут и всеми мигрантами, покинувшими родину. Самалийцы, иракцы, афганцы, боснийцы, курды, сирийцы, на родине которых полыхают войны, вспыхивают этнические конфликты, заполонили Европу и Скандинавию. Мир просто сошел с ума!
До сих пор находит Тоита своих знакомых, бывших коллег, кого в Европе, кого в Скандинавии, в странах Востока. А кто-то и в неблизкую Америку и Канаду подался.

Решение уехать из страны у Тоиты зрело еще со времени окончания первой войны. То мужа не уговоришь, то донимали невзгоды и несчастия. Один за другим пропадали или как- то неожиданно умирали близкие и особенно почему-то мужчины. Внезапно умер свекор, за ним свекровь. Чуть позже погиб и муж. Взорвался снаряд, лежавший на крыше сарая, так и не дождавшись саперов. Сколько ни обращались во все городские инстанции, сколько ни просили, ответ был один: «Столько лежал, еще полежит, не успеваем – свободных рук нет».

А он не захотел полежать еще. К счастью, в момент трагедии Тоиты с детьми не было дома.
Вот тут-то и наступил тот самый предел. Разрушенный дом восстанавливать не было ни средств, ни сил, да и особого желания уже тоже не было.
Так семья оказалась в Нальчике. Поселили их, как и всех беженцев из Чечни, в давно заброшенных, обветшалых, почти не пригодных для проживания корпусах. Когда-то в советские времена процветавшие санатории, пансионаты и турбазы «Дружба», «Эльбрус», «Долинск», «Октябрь», «Жайлык», «Калмыкова» стали оживать.

Говорили, что за проживание чеченских беженцев в этих, больше похожих на полуразрушенные дома в заброшенных российских городах по причине закрытия в перестроечные времена промышленных предприятий, оплачивалось так же, как за проживание в комфортабельных санаторных номерах в далекие безопасные советские времена, когда и путевку достать было почти невозможно. Верно говорят – кому война, а кому мать родна.

Наживались все, начиная от чиновников миграционных служб, которые в том числе ведали и вопросами выплаты компенсаций за утерянное жилье и имущество, до руководителей санаториев, турбаз и гостиниц, бравших немалую мзду за поселение в них. А нравственных уродов «посредников», с раннего утра до позднего вечера околачивавшихся вокруг миграционных служб, предлагая свои услуги в решении любых проблем беженцев, разумеется, за определенную и немалую плату, до сих пор вспоминаю (да простит мне Аллах!) с брезгливостью и ненавистью. Немало слез было пролито в те годы беззащитными вдовами, доверчивыми отцами семейств, обманутых этими подонками.

Беженцы сами, как могли, облагораживали почти не пригодные для жилья санаторные номера: клеили обои, стеклили, красили окна и двери, ремонтировали развалившуюся мебель, обновляли почти превратившуюся в труху сантехнику. В одном номере, как правило, поселяли всю семью, неважно, из скольких человек она состояла − из двух, пяти или девяти… Люди не роптали, не спорили. Для них важнее всего была безопасность и крыша над головой. Все-таки это не казахстанские конюшни и не тифозные бараки 1944 года.
Но и тут началась борьба, борьба за выживание. Тоита думала, что как никто нашу ситуацию поймут балкарцы, которые тоже, как и вайнахский народ, не раз подвергались геноциду, как чеченцы и ингуши в сороковые годы прошлого столетия они были депортированы на вымирание в казахские степи. Простой народ-то понимал. Тем не менее, происходило что-то невероятное.

Миграционная служба не давала статуса беженца ни одному чеченцу и ингушу, их именовали вынужденными переселенцами. Тоите было все равно, как она отныне будет именоваться. Главное, как-то обеспечить безопасность детей и иметь возможность их кормить. Без статуса вайнахи не могли получить работу, снять или приобрести квартиру, устроить детей в детский сад или школу, обращаться в больницу и поликлинику. Работу можно было получить при условии, что ты имеешь статус вынужденного переселенца, а статус можно было получить, если ты имеешь работу. Замкнутый круг!
Дошло до абсурда: был негласный указ не регистрировать браки между вайнахами и кабардинцами в загсах. Разумеется, это касалось и браков между вайнахами и балкарцами. А такие сантименты, как любовь, во внимание не принимались и аргументом веским ну никак не являлись.

Дочь моей бывшей коллеги по работе в Книжном издательстве, Дана, попала с матерью в Нальчик еще в 1992 году после известных событий во Владикавказе. К счастью, драконовского, к тому же унизительного, негласного, разумеется, указа о запрете принимать в школы детей вайнахов, на тот момент еще не было. Девушка спокойно окончила школу, поступила в вуз, где и встретила своего «суженого-ряженого», кабардинского парня Заура. Это был 1995-ый год.

Молодость − это прекрасная пора, когда, несмотря ни на что, вся жизнь, пока еще сплошная, если не розовая, то точно светлая полоса, и ощущение того, что уж у них-то полосы черной в жизни никогда не будет, придает молодости уверенность в завтрашнем дне и окрыляет.
Дана и Заур были в шоке, когда в ЗАГСе им категорически отказали в приеме заявления на регистрацию брака.

− Представляешь, Деца?5 Нет и все! Никакой мотивации, никакой аргументации! – на щеках Даны румянец негодования, а в глазах слезы пережитого унижения.
Местному населению категорически запрещалось продавать вайнахам дома, квартиры, дачи. Знакомая картина, не правда ли? Такое с нами уже было шестьдесят с лишним лет назад, когда вернувшимся из ссылки чеченцам и ингушам строго-настрого запрещалось не отдавать (вайнахи этого почему-то и не просили), а даже продавать дома, построенные репрессированными и их предками своими собственными руками и оставленные ими не по доброй воле. Особенно это касалось жилья в черте города Грозного.

Тяжелее всего было смотреть на немощных стариков и инвалидов, которые не могли добиться выплаты пенсии в Нальчике. Хотя еще до начала войны в Чечне был издан указ президента Ельцина, дающий право пенсионерам Чечни получать пенсии в любом городе России. Пожилые, больные люди, проработавшие на любимое государство по 35-50 и даже более лет, начавшие свою трудовую деятельность с 13-14-летнего возраста еще в депортационные годы, и инвалиды изо дня в день обивали пороги райсобесов, министерств, правительства Кабардино-Балкарии.

И я волею судьбы попала в их число. И я поверила Указу главы государства. Сказалось «дурное совковое воспитание». Ведь поверила же, хотя я была одной из тех, кто встречал новый 1995 год в подвале, слушая по радиоприемнику новогоднее обращение Ельцина к народу, в котором он заверял весь мир, что бомбардировки Грозного по его приказу уже прекращены и впредь будут наноситься только «точечные удары». А в этот момент земля дрожала из-за «ковровых» бомбардировок, так поднаторевших в этом виде «деятельности» в афганской войне пилотов. Согласитесь, ракетно-бомбовые удары – не самый гуманный способ метить свою территорию.

Сидели мы в промерзших подвалах и молили Аллаха только об одном, чтобы очередная бомба или ракета пролетела мимо, не ради себя, а ради детей, которых мы укрывали одеялами, подушками, всем, что было под рукой. Это не только для того, чтобы теплее было, но и для того, чтобы не так оглушительными казались вой самолетов, свист бомб и взрывы.

У младшей дочери в подвале начиналась рвота, почти в невменяемом состоянии она вырывалась, пытаясь выскочить из подвала. Тогда я еще не знала, что она страдает клаустрофобией и замкнутое пространство для нее смерти подобно. А я молила Милосерднейшего, чтобы, если суждено умереть, дать нам умереть всем вместе и сразу.

Даже через несколько лет, уже в Нальчике, дочь, услышав звук самолета в небе, кинулась ко мне и, сбив с ног, закрыв лицо руками, лежа на земле, кричала: «Не надо, не хочу!» Летать в самолетах отказывается категорически по сей день, не переносит лифт и в подвал заходить для нее невыносимо даже сейчас.

…В надежде получить хотя бы пенсию (зарплату и детских пособий мы не видели еще с довоенного времени) я отвезла документы в Нальчик. И вот я примкнула к толпе просителей, взывая к совести чиновников, отказывавших нам в законном праве получать пенсии. Слезы наворачивались на глаза, видя, как после очередного безрезультатного посещения чиновников слепые, безногие, туберкулезные больные, престарелые бесцеремонно выпроваживались из кабинетов. Слезы бессилия. На прием к министру нас не записывали, доступ к телу «самого» (имею в виду президента республики тех лет) для нас был закрыт категорически. Его для нас (а скорее, нас для него) попросту не существовало вообще.
Решили сорганизоваться (нас было человек 12) и буквально прорваться на прием хотя бы к заместителю министра. В условленный день и час мы собрались в приемной. Хотя записана на прием была я одна, в кабинет мы вошли все сразу. Ошарашенная секретарь и рта раскрыть не успела. Но разговора не получилось.

Высокопоставленный чиновник с самого начала четко дал понять, что принятое решение в отношении пенсионеров Чечни обсуждению не подлежит, хотя как человек он хорошо нас понимает и сочувствует. На что слепой инвалид с шестилетним сыном-поводырем, каждый день обивавший пороги всех организаций, которые хоть чем-то могли помочь в сложившейся ситуации (могли, но не помогли), выкрикнул:

− Твое «сочувствие» на хлеб моим четверым детям не намажешь!
Конечно же, эмоции захлестывали: крики, слезы, рыдания, обидные слова. Остановить этот поток эмоциональной словесной агрессии было нелегко. Это был выплеск обид по поводу унизительного деления на своих и чужих, заставляющего людей, подавляя и наступая на горло собственному «я», как милостыню, выпрашивать не просто данные кем-то, а заработанные нелегким трудом деньги, которые и так уже своей мизерностью попирали твое человеческое достоинство.

Мы изложили все свои аргументы, напомнили о том, что Указ президента Ельцина о пенсионных выплатах жителям Чечни никем не отменен. Насколько известно, и Конституция Российской Федерации не претерпела никаких изменений в последнее время. Мало того, в этом году вышло еще несколько Федеральных законов: «О социальном обслуживании граждан пожилого возраста и инвалидов» (август 1995г.). «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации» (ноябрь1995 г.). «Об основах социального обслуживания населения в Российской Федерации» (декабрь 1995 г.). Эти законы касались, в частности, не только пожилых людей, инвалидов РФ, но и беженцев и вынужденных переселенцев.

Наша осведомленность и подкованность в сфере соцзащиты просто выбила замминистра из колеи, буквально взорвала. Побагровев, он выскочил из-за своего стола, отшвырнул кресло:
− Может, ты займешь мое кресло, раз грамотная такая? Да будет вам известно, у нас в республике свои законы!
Он обращался ко мне, предполагая вполне резонно, что я организовала с его точки зрения эти «беспорядки». Обращение на «ты» меня не покоробило. В наших языках обращения на «вы» нет, как известно. Но меня вывела из себя последняя фраза высокопоставленного чиновника по поводу «своих законов». Остановить меня уже было невозможно:

− Простите, я что-то не помню дату выхода Кабардино-Балкарии из состава России? Или я проглядела? У вас уже не действуют российские законы? И Конституция страны не для вас? Не кажется ли вам, что пора менять вывеску вашего ведомства? Название «Министерство труда и социальной защиты» ну никак не соответствует вашей деятельности, по крайней мере, в отношении пенсионеров Чечни. Вашему министерству больше к лицу вывеска «Министерство социального «беспредела».
Скинувшись, мы посылали коллективные телеграммы в Москву в Министерство миграции, Министерство труда, правозащитные организации. В лучшем случае наши жалобы возвращались назад, как у нас принято, в республику. Обоснованность жалоб пенсионеров предлагалось проверить тем, кто этот беспредел учинил. Ясно, что сам себя никто не обвинил. В таком хаосе событий, в положении «ни войны, ни мира» после первой войны, никому ни до кого и дела-то не было, тем более до какой-то кучки пенсионеров и каких-то жалких инвалидов.

Желая создать прецедент и тем самым помочь всем остальным, по совету адвоката Хасана я обратилась в суд. Он сам нашел нас и предложил свои услуги, причем бесплатные. В годы депортации 1944-1957 годов балкарец Хасан жил в Караганде, дружил с ингушскими ребятами и очень тепло отзывался вообще о вайнахах.
Честно говоря, исход этого дела для меня был очевиден изначально, хоть я и не была адвокатом. Просто я видела пустые, совершенно безучастные глаза чиновников. Чиновники тупо и слепо выполняли указания сверху. В иске Городским судом Нальчика мне было отказано. Верховный Суд решение городского суда оставил в силе.

Все! На дальнейшую борьбу, по крайней мере у меня, сил уже не оставалось. Хасан настаивал на продолжении цивилизованного пути поиска правды, но я понимала, что это бесполезная трата времени, душевных и физических сил. Да! Я расписалась в собственном бессилии. Мне хватило моего «униженного детства» 1944-1957 годов. Больше никаких унижений я не хотела даже ценой будущих материальных благ.
Физические страдания переносятся человеком легче. Уходит боль и все забывается, оставляя на теле шрамы и рубцы, про которые забываешь довольно быстро. Нравственные же страдания и унижения не забываются никогда, кровоточат всю жизнь, поедая тебя изнутри.

Уже после второй войны первого сентября десятки сотни детей беженцев из Чечни не пустили на порог школ города Нальчика. Обиднее всего было за первоклашек. Мамы, как могли в этой ситуации, нарядили свои чада, купили даже букеты цветов. Но, увы! …Десятки чеченских малышей так и не смогли вручить цветы своей первой в жизни учительнице. Раскинув руки (не для жарких объятий), директора, завучи школ стеной стали на пути малышей и их мам. Уж этого не ожидал никто, точно. Праздничный День первого звонка для всех детей, младшей дочери Тоиты Зареме запомнился как день ее публичного унижения и боли за прилюдно униженную мать.
С точки зрения руководителей и чиновников высших инстанций это был нормальный процесс выдавливания беженцев из республики.

На границе Ингушетии и Кабардино-Балкарии на милицейском посту «Курп» разворачивали машины с чеченскими и ингушскими номерами. Таксиста пропускали при условии, что высаживались из него на посту все пассажиры.

Селиму высадили на посту из такого такси холодной осенью 97-го года. Она с шестимесячным сыном на руках ездила в Самашки проведать родителей, а в Нальчике у нее остались четверо детей, старшей из которых было всего 12 лет. Муж пропал без вести в декабре девяносто шестого года.
Ни уговоры, ни слезы, ни мольбы не помогали. Стемнело. Практически оставшись одна в чистом поле холодной ночью, Селима пережила страшный шок, после которого у нее пропало грудное молоко. Под угрозой была в первую очередь жизнь ее ребенка.

Но Аллах милостив. Подъехала машина из Малгобека, подвезшая жителя Курпа, которого по ту сторону границы ждали родственники на машине. Анзор не мог не заметить одиноко стоящую под моросящим холодным осенним дождем, плачущую женщину с грудным ребенком на руках.
Договориться посредством «хрустящих бумажек» с постовыми, которые доселе столь рьяно блюли «порядок» на вверенном им посту, оказалось делом минутным. В доме Анзора Селиму не только приютили, обогрели, но на следующее утро хозяин дома сам на своей машине доставил ее в санаторий «Дружба» к детям. Это была молодая кабардинская семья, не знавшая, что такое депортация всего народа в холодные казахские степи, не пережившая войн, но хорошо понимавшая, что такое человеколюбие и сострадание.

На железнодорожной станции Беслана милиция буквально вылавливала на перроне беженцев из Чечни, не давая им возможности пробиться к рейсовым автобусам и маршруткам, отправляющимся в Нальчик, Владикавказ и другие города Кавказа.
Потоки денег за проживание беженцев из Чечни ослабли. А кое-где и вовсе прекратились. Иссякла и помощь гуманитарных организаций. Куда-то исчезли спонсоры. Выживали благодаря женщинам, которые стояли на рынках Нальчика, продавая ношеные вещи, последние свои драгоценности и остатки гуманитарки.

К 2000 году в санаторных корпусах оставались только те, кому действительно ехать некуда и не на что: дома разрушены, имущество разграблено или сожжено, работы нет.
И тогда (как и в далекие 60-е годы позапрошлого столетия) те, у кого были хоть какие-то средства, кому всеми правдами и неправдами наконец-то удалось получить жалкие компенсационные деньги за разрушенное жилье и утерянное имущество (правда, компенсацией их назвать язык не поворачивался), двинулись кто на Юг, кто на Запад, а кто и в тот же Казахстан и Среднюю Азию, где старшее поколение вайнахов отбывало тринадцатилетнюю ссылку в сороковые годы прошлого столетия. Да, история повторяется в самых жестоких своих проявлениях.

…А Тоита с детьми оказалась в одной из северных стран, в лагере для беженцев, в небольшом городке, на северо-западе страны. Городок больше похож на деревню. Огромные приусадебные участки засеяны зерном или заставлены теплицами и парниками. Поэтому дома расположены довольно далеко друг от друга. В первое время поражало, что совершенно незнакомые тебе люди мило улыбаются и здороваются. У них так принято. Здесь особое отношение к природе, животным, инвалидам с синдромом Дауна и детям.

Поселили их в квартире на втором этаже. Предстояло ждать решения по заявлению о предоставлении вида на жительство в стране. Несколько суток, почти не просыпаясь, вся семья спала. Психологи понимают, о чем идет речь. Это была своеобразная реакция организма на пережитые стрессовые ситуации последних лет. Так начиналась их жизнь в добровольном изгнании, вдали от родины в заснеженном, похожем на деревню, небольшом северном городке. Впервые в жизни Тоита увидела здесь северное сияние, не в кино, не на телеэкране. Увидев такое, даже самый отъявленный атеист станет верующим. Тоита реально почувствовала себя крохотной-прекрохотной песчинкой в этом огромном мире. Песчинкой, от которой в этой жизни ничего не зависит и которая ничего в этом мире не решает. Она вспоминает, как с детства внушалось советским людям де-юре свободным, по факту бесправным, что человек − хозяин жизни, творец, создатель, которому подвластно все: повернуть реки вспять, сдвинуть горы, осушить болота, построить коммунизм, наконец. Только повзрослев, понимаешь, что разумно устроенный Богом мир никому не дано изменить, иначе − катастрофа.

Первые недели Тоита с детьми, как на экскурсию, ходила смотреть на дома местных жителей. Поражала беспечность владельцев домов. Никаких тебе заборов и ворот, никаких решеток и ставень на окнах. Территорию двора по периметру отделяют от улицы аккуратно подстриженные газоны или цветочные клумбы. В ухоженных дворах, почти у всех, под яблоньками садовая мебель, детские площадки с качелями и игрушками, скульптурные композиции в виде миниатюрных ветряных мельниц, ручейков с водопадиками, прудиков с рыбками, скульптурки героев сказок – работы ландшафтных дизайнеров.
Дети спрашивали: «А им не страшно так жить?» То есть, чувствуют ли они себя защищенными? Позже Тоита поняла, они чувствуют себя защищенными − это им гарантировало их правительство, их государство, и они ему верили. Хотя на улицах очень редко можно было увидеть полицейских, блюстителей порядка.
А мы боимся всего и всех, это уже на генном уровне. Надеемся на двухметровые заборы и прочные железные ворота, преграждающие путь нашествию извне незваных гостей. Высокие дома нам для того, чтобы вовремя увидеть потенциального врага, скажем мягче, недоброжелателя. Тоита все время причитает:
− Елла йолийла со, ас динарг!6
Пугало все: новая языковая среда, в которой им предстояло жить какое-то время, законы, менталитет людей, с которыми предстояло общаться.

Гложет страх, что дети могут забыть свой родной язык. В голове крутятся слова героев книги Абузара Айдамирова «Долгие ночи», обсуждавших вопрос переселения вайнахов в Турцию в 60-е годы позапрошлого столетия. Герои книги хорошо понимали, чем грозит народу и принудительная депортация народа в Сибирь, и добровольное переселение пусть в мусульманскую, но в чужую страну с другими законами, с другим языком и менталитетом.

Христианами переселившиеся тогда в Турцию вайнахи, понятно, не стали. А вот с обычаями сложнее. Переселение в мусульманскую страну сопровождалось, как известно, немалыми лишениями и страданиями. Потомки уехавших тогда в Турцию вайнахов, живущие в городах, особенно молодое поколение, почти потеряли родной язык. Да и обычаи предков многими забыты.

Если ты гость, не приглашенный специально, даже в доме близкого родственника кроме как на чай или кофе можешь не рассчитывать. Я была поражена, когда в Измире (в Турции в 1980 г.) у своих родственников я увидела, как зять не только подает руку своему тестю, но и обнимает и целует его так же, как и тещу. Правда, потом мой родственник очень просил не рассказывать дома на родине об этих и других, перенятых ими у турков обычаях, которые ну никак не соответствовали нашим многовековым устоям.
…Вскоре сомнения Тоиты несколько развеялись. Куратор Ирма, социальный работник, собрала всех чеченцев на собеседование. Информируя их о законах страны, в которую они прибыли, о традициях народа в ней проживающего, рассказала и о тех проблемах, с которыми часто сталкиваются эмигранты самых разных национальностей, прибывшие в их страну.

Уважая законы страны проживания, уважая традиции ее народа, Ирма советовала одновременно не забывать и о своих национальных обычаях и традициях, приложить все усилия к тому, чтобы не потерять своего родного языка. Тоита поражена. Узнав, что у Тоиты педагогическое образование, ей предложили вести с детьми-чеченцами уроки родного языка.

Поразило ее и толерантное отношение здесь к любым религиям. Однажды Марита, преподаватель в школе для взрослых, застала Тоиту за молитвой. Так как специального коврика для молитвы тогда у нее еще не было, она молилась, расстелив на полу свою теплую кофту. Марита ушла, не потревожив Тоиту. Через некоторое время она принесла новенький тканый коврик ручной работы. В европейских да и северных странах очень модны и популярны вещи ручной работы. И стоят они, надо сказать, недешево. А причину предостережений Ирмы по поводу родного языка Тоита поняла позже.

Дети, вырастая в чужой стране, в другой языковой среде, говоря на другом языке больше времени, чем на своем родном, постепенно теряют его, свой родной. Результат − со временем, не сразу, теряется взаимопонимание между родителями и детьми. Причина? Как правило, родителям в силу возраста труднее дается усвоение чужого языка. Сказывается не только возраст, но и занятость их другими проблемами, отсутствие языкового общения с коренным населением, то есть языковой практики, психологический диссонанс, внутренний конфликт, борьба желаний: получить право на проживание в безопасной, благополучной стране с одной стороны; страх навсегда расстаться с родиной, с которой связан не только фактом рождения там, на той земле. Как канатами, связан с многочисленными родными и близкими, друзьями и коллегами, могилами предков, наконец. Это не тоненькие ниточки, которые можно оборвать легко, безболезненно. Это металлические тросы, которые не перепилить, не перерубить.

И вот, родители и дети теряют общий язык в прямом и переносном смысле. Многое, конечно же, зависит и от взрослых. На чужбине, если ты хочешь, чтобы твои дети, осознавая себя вайнахами, знали свой родной язык и соблюдали обычаи и традиции своего народа, родители своим примером, в первую очередь, должны прививать им любовь ко всему вайнахскому.

Тоита с ужасом наблюдала, как некоторые вайнахи поощряют своих детей, общающихся между собой дома на чужом языке. Мало того, сами владея языком страны пребывания довольно посредственно, а иногда и очень плохо, тем не менее, говорят со своими отпрысками на неком гибриде своего родного и иностранного языка.

Когда-то в советские времена некоторые родители тоже умилялись тому, что их чада, великолепно владея русским языком, почти или совсем не знают своего родного. Ими это воспринималось как достоинство, как признак высокой культуры, интеллигентности, прогрессивности, но никак не ущербности.

Филолог по образованию, Тоита хорошо понимала тогда, что это почти катастрофа для нации. И на самом деле, к чему в конечном итоге это привело?
В конце восьмидесятых годов все чаще в центральных скверах города стали, как говорит молодежь, «тусоваться» бомжи, алкоголики. Среди них, как ни прискорбно, были и вайнахи и даже женщина-чеченка с ребенком. В некоторых чеченских семьях появились не только поклонники «зеленого змия», но и наркоманы. Дошло до того, что, несмотря на запреты религии, ни одна свадьба или вечеринка не обходилась без спиртного. Мало того, в «потребительскую корзину» калыма обязательно должны были входить кроме всего прочего блоки самых дорогих сигарет и ящики водки и коньяка.

Нет, это не было издержками городской жизни. В какой-то степени это были издержки того, что родители не сумели заложить в своих детей этнокультурные нормы. Теряя родной язык − главное звено национального самосознания народа, некоторые молодые люди перестали осознавать себя частицей этого народа. Им по большому счету было наплевать на обычаи и традиции народа, на родственные узы. А пресловутый атеизм, внедряемый в души людей с младых когтей (с детского сада), успешно разлагал эти души.
Блестяще образованный русский поэт, литературный критик князь Петр Вяземский дал совершенно точное определение родному языку.

Язык есть исповедь народа,
В нем слышится его природа,
Его душа и быт родной.

(«Англичанке», 1855 г.)

Однажды, это были восьмидесятые годы, возвращаясь из Москвы поездом «Москва-Махачкала», мы с мужем познакомились с номенклатурным работником Дагестана, который рассказал нам свою историю жизни. История банальна и одновременно трагична. Был Мухамад родом из горного аварского села, из очень бедной многодетной семьи. Чтобы ума набраться и из нищеты вырваться, отправился в Махачкалу учиться. Снял квартиру у русской женщины. Женился на дочке хозяйки дома. Теща помогла получить образование, работу. Потом карьерный рост. Мухамад был очень благодарен за все и теще, и судьбе. Родились дети: мальчик и девочка. Все в шоколаде, как говорят, но в голосе не проскальзывают нотки счастья, как следовало бы ожидать.

Мухамад и не заметил, как выросли дети. Умный и успешный сын, красавица дочь. Что еще надо! А детям хотелось элементарного человеческого счастья. Прекрасно владея материнским языком (русским), они совершенно не знали аварского. Аварцы их воспринимали как русских, а русские, резонно, считали их аварцами. Две этнокультуры, в некоторых вопросах иногда взаимоисключающие друг друга, вносили смятение в души детей. Они чувствовали себя чужими, если не сказать изгоями и в той и в другой среде. И настал день, когда и сын и дочь упрекнули отца, даже обвинили его в своем несчастье.
…Тоита, как могла, внушала детям, что не важно, в какой стране ты родился, а важно, в какой семье ты рожден, кем были твои предки. Понятия «г1иллакх, эхь, оьздангалла, яхь»7 являются основой морально-нравственных ценностей вайнахского народа. И в эту систему следовало включать ребенка с самого раннего детства.

В этих вопросах важен был пример родителей: их взаимоотношения в семье, с земляками, с родственниками, которые рядом и теми, кто далеко, культура общения с ровесниками, молодыми и пожилыми. Школой воспитания детей является и манера одеваться старших, сохранение национальных свадебных, праздничных обрядов.

Ежедневно и в школе, и на улице общаясь с людьми других национальностей, другой веры и ментальности, просматривая телепередачи, дети могут пытаться перенять не только язык, но и манеру одеваться, манеру общения между собой, с родителями, родственниками, товарищами. Тем более, что многие дети родились уже в чужой стране. Родившимся в миграции детям (после первой войны) уже по 15 лет.

В западных странах дети не живут (ни один из них) даже с очень старыми и больными родителями. Это считается нормальным. Для ухода за старыми и больными существуют специальные службы, специальные дома, наконец. А то, что эти несчастные старики напрочь лишены тепла, домашнего уюта и участия, самых близких людей до самой смерти, довольствуясь редкими их посещениями в праздничные дни, никого не волнует, и сами старики воспринимают все это как должное. Куда им деваться?

У вайнахов есть притча о том, как когда-то взрослые дети избавлялись от престарелых больных родителей, унося их в плетеной корзине из дома к пропасти, куда их сбрасывали. И только малолетнему внуку удалось пресечь эту дикую традицию племени своей просьбой: вместе с дедом не выбрасывать корзины, которая понадобится ему впоследствии.

…Как-то на одно мероприятие, организованное вайнахской диаспорой, пришел юноша в шортах и майке без рукавов. Тоита не знает, как отнеслись к этому другие, но ее это сильно покоробило. Она в деликатной форме намекнула матери этого юноши, что пребывание в чужой стране не освобождает нас от своей культуры, обычаев и традиций. Даже в выборе формы одежды следует опираться на них. У наших народов есть поговорка: «Духар − оьздангаллан гайтам». Действительно, манера одеваться говорит и о воспитанности человека, его достоинстве и уважительном отношении к окружающим. Конечно же, в чужой стране на воспитании молодого поколения сказывается в какой-то мере отсутствие родственников, близких по происхождению людей, в том числе и на воспитании детей. Нет рядом двоюродных, троюродных братьев, сестер, дедушек, бабушек и других родственников родителей, которые, так или иначе, тоже вносят свою лепту в воспитание молодого поколения. Наличие их, примеры взаимоотношений с ними родителей являются одним из факторов воспитания подрастающего поколения в духе национальных обычаев и традиций.

На уроках родного языка Тоита убедилась, что дефицит восприятия на слух звукового строя родного языка привел к тому, что некоторые дети не улавливают специфичных звуков родного языка (смычно-гортанных, например), артикуляционный аппарат не способен их воспроизвести.
Дети никак не могли понять смысловое различие слов «тай-т1ай, тум-т1ум, зе-з1е, кир-к1ир», а тем более произнести характерные только для родного языка звуки т1, к1, з1, 1, п1 и другие. Очень скуден был у некоторых детей и словарный запас. Впереди была кропотливая работа не только с детьми, но и их родителями как по вопросам обучения родному языку, так и по вопросам воспитания.

Выросшей в интернациональной среде в казахском поселке, где, несмотря на свою малочисленность и многотейповость одновременно, голодное и холодное существование, вайнахская диаспора была сильна своей спаянностью, взаимовыручкой, обычаями и традициями, Тоите было трудно свыкнуться с той замкнутостью и закрытостью, которая характерна для многих вайнахов, живущих за пределами родины сейчас. Она понимает, что времена депортационного детства и юности прошли, когда все были свои (вай-нах). Наступили другие времена, другие ценности, другие потребности, да и мир стал совсем другим.

Конечно же, важно дать хорошее образование детям, к чему стремятся все без исключения. Не менее важно знание иностранных языков: чем больше, тем лучше. Но гораздо важнее делать все для того, чтобы не терять своей идентичности, сохранить язык, обычаи и традиции, чтобы через какое-то количество лет сыну не в чем было упрекнуть родителей и он мог бы сказать:
− Спасибо вам, что вы сделали все для того, чтобы я остался чеченцем.

1 Де дика дойла (чеч.) – добрый день.
2 1одика йойла (чеч.) – счастливо оставаться.
3 «Дашо сай» (чеч.) − «Золотой олень».
4 Хьо хьера-м ца яьлла, ва зуда? Ахь х1ун до? (чеч.) − Ты что, с ума сошла, женщина? Ты что делаешь?
5 Деца (чеч.) – тетя.
6 Елла йолила со, ас динарг! (чеч.) – Чтобы мне умереть, что я наделала!
7 Г1иллакх, эхь, оьздангалла, яхь (чеч.) – воспитанность, стыдливость, соревновательность (стремление превзойти кого-то, не ударить в грязь лицом).

Вайнах №2, 2017

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх