07.03.2017

Роза Орстхо. Наши биографии в эпизодах

ОрстхоДокументальная повесть

Продолжение. Начало в №11-12 (2016)

Жульбарс

Всю ночь свирепствовал буран, яростно занося сугробами приземистые домишки и землянки. А наутро − снежной стихии как не бывало. Под ярким солнцем, вышибая слезы, заискрился стерильно-белый снег. В высоченных сугробах утонули домишки, сараи, курятники, собачьи конурки.
Куры – «народ» дисциплинированный, совсем темно – значит утро еще не наступило и нечего шум понапрасну поднимать. Петух К1уж1− барон куриного табора – в положенное время открыл сначала один, потом другой глаз, но, не увидев в глухом курятнике даже намека на рассвет, удивленно покрутил головой в одну, потом в другую сторону. Подумав немного, на всякий случай хрипло прочистил горло, как бы репетируя свое предрассветное торжественное «ку-ка-ре-ку», но тут же виновато осекся на полуноте. Радостно встрепенувшиеся, было, курочки, не услышав продолжения привычного призыва вожака, поозиравшись вокруг, снова томно закатили свои красные глазки.

Сложнее с жульбарсами, борзиками, тарзанами и мухтарами, которым уже невмоготу в тесных конурках. Под снегом хоть и тепло относительно, но жутко голодно после длиннющей холодной ночи. Вот и повизгивают они жалобно в надежде, что вот-вот придет помощь в лице сердобольной хозяйки, которая сама не поест, но живность, имеющуюся у нее, накормит в первую очередь.
Пленение снежной стихией – дело привычное, особенно для северных районов Казахстана (Кокчетава, Кустаная, Караганды, Павлодара), могло продолжаться сутками.

Первые всеми правдами и неправдами вырвавшиеся из снежного плена жители поселка идут на помощь ближайшему соседу, прокладывая тропинку к его домику самодельными лопатами. Откопав входную дверь, стуком оповестив хозяев, что путь на волю свободен, пожелав доброго утра обитателям жилища, идет сосед дальше на работу или по другим каким делам, лопатой пробивая тропинку себе и другим. Хорошо, если погода не ветреная и тут же не заметет, не занесет снова с таким трудом расчищенную дорожку.
Так и будут ходить с лопатой все утро мужчины − кто к месту своей работы, кто к магазину за положенным двухсотграммовым хлебным пайком, кто в поссовет, кто на отметку в комендатуру, на которую спецпереселенцу приходилось ходить каждые десять дней.

Никакие проблемы, связанные с погодными условиями или болезнью, основанием для неявки на отметку в комендатуру не являлись и во внимание не принимались. Бывали причины объективные, житейские, когда человеку в страшный мороз элементарно не во что было одеться и тем более обуться. С обувью у всех спецпереселенцев просто беда. Выручали чуни, которые сами вырезали из старых покрышек, с помощью проволоки мастерили подобие калош и набивали их соломой.
Неявка на своевременную отметку в комендатуру расценивалась как побег и каралась жестоко. Веским для неявки считался один аргумент – смерть спецпереселенца.
Жизнь была расписана на года: работа, отметка в комендатуре и постоянный надзор.
Работали до изнеможения, но она давала шанс выжить.

…До конечного пункта своего маршрута доберется работяга весь в поту; шапка-ушанка набекрень, ватная телогрейка нараспашку. Но это только те, которых вопреки всему ни голод, ни болезнь еще не свалили. И вот к часам восьми утра снежные лабиринты образуют сложные узоры на всем поселковом пространстве.
Позже тут и там колобками выкатят из домов ребятишки. Матери крест-накрест запеленали их своими клетчатыми, доношенными до дыр кортли2, пуховыми платками, отцовскими башлыками, сделав их похожими на коконы шелкопряда. Поверх платков водрузили на головы шапки-ушанки – вещь, прямо скажем, просто незаменимая в буранных степях Казахстана.

Вереницы детворы со всех сторон поселка, словно гусеницы, ползут к школе по пробитым взрослыми снежным тоннелям. Сугробы так высоки, что не видно даже макушек малышей. Чтобы ребятня не заблудилась, не запуталась в замысловатых снежных лабиринтах, впереди каждой «гусеницы» обязательно идет взрослый, иначе плутала бы малышня до самого вечера.
Могли бы, конечно, старшеклассники взять на себя функцию провожатых, но нет пока в поселке даже такого понятия, как старшеклассник, так как школа здесь пока четырехлетняя. Позже появится семилетняя, а еще через пяток лет построят среднюю школу, аж двухэтажную.

Так по типу и количеству школ можно было судить о количестве жителей в данном населенном пункте и о его социальном статусе. Но это были сороковые годы, шла война. Все силы и средства здесь были брошены в первую очередь на строительство и развитие Каратаусского химкомбината, разработку и добычу фосфоритов. Все взаимосвязано. Фосфориты – это удобрения. Удобрения – это залог высокого урожая хлеба. Хлеб нужен фронту. Не меньше он нужен и тылу, кующему оружие для фронта, но только доставался ему (тылу) этот хлеб во вторую очередь. Основная рабочая сила – спецпереселенцы: немцы, чеченцы, карачаевцы, греки, курды, корейцы, евреи, татары.

У детей старшего возраста (12-13 лет) во многих населенных пунктах Казахстана и Киргизии, принявших спецпереселенцев, пока еще прямая дорога на стройки, колхозные поля, шахты и рудники. А провожатыми быть они все равно не смогли бы, потому как не вышли ростом. Сказались условия жизни: голод, холод, болезни, тяжелый физический труд и социальный статус «спецпереселенец», давящий на психологическое здоровье человека, которое играет далеко не последнюю роль его в физическом развитии. Редко найдешь мужчину моего поколения ростом выше 175 сантиметров.

Нашим проводником (моим, моего брата, моей подруги Малики, наших соседок-близняшек Люси и Лили Бабенко, Йоськи и Султана – друзей брата) был наш пес Жульбарс.
Как бы сильно ни заваливало снегом конуру, Жульбарс почти всегда первым высвобождался из снежного плена и своими мощными лапами начинал рыть снег у двери нашего приземистого домика (кибитки), помогая отцу открыть входную дверь. Ох, нелегкая это задача! Порой отцу приходилось разбирать дымоход, печную трубу и часть крыши, чтобы выбраться наружу и освободить входную дверь от заносов, потому что снегу наваливало за ночь так много, что разгрести его даже Жульбарсу своими мощными лапами было не под силу.

Потом Жульбарс терпеливо ждал, пока отец прокладывал тропинку в почти метровом пласту снега до кем-то уже проложенной дорожки, потом пока соберутся все семеро ребят нашей интернациональной «цепочки-гусеницы», и только тогда начинал движение в сторону школы. Он всегда безошибочно приводил нас, укутанных в материнские, далеко не новые, а потому не очень теплые коричнево-бежево-черные платки − кортли, серые, коричневые или белые отцовские башлыки из тонкого сукна с шелковыми кисточками на капюшонах, прямо к дверям школы. В своих немыслимых нарядах мы и на самом деле очень походили на коконы.
В те далекие времена наши женщины-мастерицы умели еще изготавливать башлыки, а наши мужчины с удовольствием и достоинством носили их, если даже не надевали уже национальной одежды.

Как-то так само собой получилось, что Жульбарс стал считать своим долгом каждый день сопровождать нас в школу, а потом и встречать после уроков. Он бежал впереди, периодически оглядываясь назад, чтобы убедиться, что мы идем за ним, не отклоняясь от маршрута. Своим собачьим чутьем он безошибочно находил ту самую тропинку, которая вела именно к нашей приземистой глинобитной школе.
Иногда, чтобы подшутить над нашим бдительным «проводником», неугомонный Йоська прятался в каком-нибудь боковом снежном коридоре. Оглянувшись в очередной раз и не обнаружив кого-то из нас, Жульбарс бросался назад. Надо ли говорить, что шутника он обнаруживал тут же и лаем заставлял того снова присоединиться к нашей группе.

Жульбарс появился у нас еще тогда, когда наша семья, как и остальные спецпереселенцы, ютилась в старой конюшне, превращенной в барак. Спали прямо на полу, на камыше и прелой соломе.
Однажды утром мама обнаружила, что, втиснувшись между мной и моим младшим братом, зарывшись, как и мы, в прелую солому, безмятежно посапывал щенок. Как ни выкидывала его мама, щенок упорно возвращался именно в наш угол. Само собой разумеется, мы с братом втайне от матери подкармливали его и кличку сразу дали – Жульбарс. Конечно же, наша семья не могла не приютить, не обогреть существо, еще более беззащитное и несчастное, чем мы. Отец сказал тогда, что никогда нельзя отталкивать того, кто выбрал тебя себе в друзья, даже если это животное. Так Жульбарс стал новым членом нашей семьи.

Довольно скоро отец приобрел для нас маленький домик. Громко сказано – домик. Одна комнатка, полуземлянка, но все-таки жилье, а главное – свое. А Жульбарсу мы с помощью отца рядом с домом построили конурку, как могли и чем могли утеплили ее. Конура спасала собаку зимой от холода, а летом от нестерпимого зноя.
Этот лобастый, с умными, темными, широко расставленными глазами, крепкими лапами, висящими ушами, длинной шерстью белого цвета с коричневыми подпалинами щенок вырос в породистую пастушью собаку тобет.

Говорят, эта порода была известна еще четыре тысячи лет назад. Выведена она была, по-видимому, кочевниками специально для охраны своих стад от волков и других хищников. Так что острое чутье, уравновешенный характер, желание «пасти» и оберегать нас, детей, было связано с генетикой нашего Жульбарса. Ведь его специально никто не дрессировал. Никаких отар или табунов у нас не было, а заложенное в нем на генном уровне умение опекать, стеречь и пасти реализовывалось у Жульбарса таким вот странным образом.

Заканчивались занятия в школе, и Жульбарс уже тут как тут. По прихоти нашего «охранника» мы всегда вынуждены были ждать друг друга, пока не соберется вся наша семерка. Попытайся кто из нас уйти один, Жульбарс, лая и наступая, теснил непокорного к школе и заставлял смиренно ждать остальных. Немало усилий мы приложили для того, чтобы довести до сознания пса, что ни Люся с Лилей, ни Султан с Йоськой, ни даже Малика никакого отношения к нашей группе не имеют.

Собака сопровождала нас с братом повсюду: на речку, на поле за поселком, где детвора футбол гоняла, устраивала соревнования со скакалкой, в горы, когда мы ходили за дикой вишней или чесноком, маками или тюльпанами. Жульбарс – наш защитник. Ни один пацан поселка не смел даже повысить голос на моих братьев. Если в запале, во время игры в альчики или лянгу, иной мальчишка криком начинал доказывать свою правоту или замечал «мухляж», то есть жульничество моего брата, Жульбарс, оскалив зубы, грозно рычал, шерсть на загривке становилась дыбом. При этом он становился между (в его понимании) обидчиком и братом, прикрывая его собой. Но никогда не было случая, чтобы эта собака обидела хоть одного ребенка.

Жульбарс был очень терпелив. Наравне с нами стойко переносил голод и холод, если приходилось. Так же, как мы, с наслаждением уплетал печенную на костре картошку или тыкву, обожал жареные семечки и сочные арбузы. С не меньшим удовольствием, чем мы, обгладывал початок варенной или печенной на костре кукурузы.

Умный пес Жульбарс. Очень экономно распоряжался доставшейся ему едой. Съев половину кусочка хлеба, другую половину он аккуратно закапывал рядом с конурой. Это был его «нз», то есть неприкосновенный запас. Мало ли что? Наверное, он помнил те дни, когда, как и мы, зачастую оставался без еды. Тут у него, как и у нас, срабатывал «синдром спецпереселенца». Даже во времена довольно сытой жизни, уже после возвращения на родину, когда хлеба и других продуктов можно было купить сколько душе угодно в любое время, мы все равно покупали их с большим запасом. Если сахар, то никак не меньше мешка, если постного масла, то не меньше фляги или десятилитрового баллона. Сотни банок всевозможных солений, варений, компотов заготавливали все хозяйки, начиная с ранней весны и до поздней осени. И все это не только для собственной семьи, но и для того, чтобы потом одаривать родственников, соседей, коллег по работе. Менталитет такой. Делиться с ближним сам Бог велел. А муку, картошку, лук брали десятками мешков, в зависимости от количества членов семьи. Семьи у вайнахов, как правило, многодетные.

…Такая вот предусмотрительность наших хозяек очень помогла многим семьям в первую войну в Чечне. При артобстрелах и бомбежках люди укрывались в подвалах, заставленных банками с заготовками на зиму. Не имея возможность выбраться наружу, чтобы приготовить еду, ели эти самые заготовки. В эту предвоенную осень многие домохозяйки, как будто предвидя трагедию, как сговорившись, сделали столько всевозможных заготовок, что подвалы частных домов и кладовки в квартирах не вмещали всего этого запаса.

…Нечто подобное происходило и в сорок четвертом году, перед депортацией. Уже в изгнании женщины рассказывали друг другу, что и в каких количествах они заготовили к зиме. Традиционно вайнахи, готовясь к зиме, которая, как они говорили, «не дает, а забирает», обязательно солили курдюки, сушили мясо и колбасы. В деревянных кадушках заготавливали сыры и творог в рассоле, а в глиняных кувшинах – топленое масло. Сплетенные в косички гроздья хорошо высушенного лука и чеснока развешивали на стенах кладовок. Десяток мешков кукурузной муки и цу (толокна) был даже в самой бедной семье, это не считая запасов кукурузы в сапетках – на всякий случай.

…Случалось, что поселковая пекарня по каким-то производственным причинам не справлялась с нормой выпечки хлеба: вовремя не подвезли муку или топлива, вышла из строя печь. Тогда отоваривались только хлебные карточки рабочих химкомбината. В те годы такие ЧП расценивались как саботаж, вредительство и происки врагов народа. Летели головы, порой ни в чем не повинных людей, начиная от простого рабочего и пекаря до снабженца и руководителя. Карточки членов семьи в таких случаях не отоваривались, и матерям приходилось выкручиваться, чтобы как-то и чем-то накормить детей. В такие дни нашего Жульбарса спасали предусмотрительно закопанные им в песок или снег (в зависимости от времени года) кусочки хлеба.

Сослуживец отца Шайкенов Каиржан (оба работали в ЖКО), первым угадавший породу собаки, не раз уговаривал его продать ему Жульбарса, на что отец отвечал:
– Каиржан, тебе когда-нибудь приходило в голову продать кого-нибудь из членов своей семьи?
Жульбарса мы все-таки отдали Каиржану… Пришлось отдать.
Наступил благословенный 1957 год. Мы уже не спецпереселенцы! Мы свободный народ! Никита Хрущев, Секретарь ЦК КПСС, на ХХ съезде партии назвал случившееся с народом ошибкой.
Так просто! Сотни тысяч погибших от голода, холода, болезней. Десятки тысяч расстрелянных и заточенных в лагеря. Сотни и сотни разрушенных семей, разлученных с родителями детей, которые так и не нашли в этой жизни друг друга.

Даже сегодня некоторые политики никак не хотят признавать сотворенное с нашим народом и десятками других народов чудовищным геноцидом. А объявленная советской властью свобода для вайнахского народа, как и для других репрессированных народов (как потом жизнь покажет), была свободой формальной, без каких бы то ни было обязательств со стороны государства, осознанно поставившего народ на грань вымирания. Никакой реабилитации: ни материальной, ни моральной, ни политической – даже не предполагалось.
Но тогда казалось, что возвращение на родину сулит нам райскую жизнь на родной земле. Все трудности репатриации казались тогда не такими уж катастрофичными. А они были, и немалые. Все само собой устроится, все само собой уляжется, думали многие, лишь бы коснуться наконец родной земли.

Дорога домой в 1957 году оказалась ничуть не короче и не легче дороги в изгнание в 1944. Многие возвращались на родину в тех же товарных вагонах, может быть, чуть-чуть более приспособленных для перевозки людей. И никакого конвоя! Для многих больных встреча с родиной так и не состоялась, они умерли в дороге.
В дальнейшем жизнь покажет, что на самом деле само собой ничего не устраивалось и не укладывалось. Работа, которой фактически не было многие годы, жилье, которое занято другими, пока тебя отправили умирать в буранные степи чужой земли, а ты, несмотря ни на что, умудрился выжить! Все эти проблемы никак и никем не решались десятилетиями.

Родные села, которые теперь никакого отношения к твоей республике почему-то не имели, остались вне зоны доступа их исконных обитателей. Прав, прописанных в Конституции, как не было, так и нет. Рабское бесправие продолжалось, только приведенное в более или менее благопристойный вид, по крайней мере на бумаге, формально. Например, появились какие-то квоты для вайнахов при выборах в органы власти, при приеме на работу в различные министерства и ведомства, даже при приеме в партию. Здесь регламентировалось даже количество мужчин и женщин. А была она, эта партия, одна на всю огромную двухсотмиллионную страну – Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС.

Регламентировалось даже то, какое количество вайнахов должно быть, например, в инспекторском отделе любого министерства и сколько из них должно быть женщин и мужчин. В Министерстве образования даже в 80-е годы в таком отделе соотношение инспекторов вайнахов и так называемых русскоговорящих было 2:10. Разумеется, вайнахов было только двое. Когда вдруг возникла крайняя необходимость принять еще одного куратора по вопросам выпуска учебников родного языка и литературы, введения в городских школах уроков родного языка хотя бы в начальных классах, министр образования долго согласовывал вопрос приема на эту должность инспектора-вайнаха в Обкоме партии и Совмине.

Никита Хрущев осенью 1961 года, отлученный от власти в результате государственного переворота, в своих воспоминаниях и размышлениях о стране, которую он долгие годы возглавлял, через два года после отрешения от власти записал на диктофоне: «Какой же это рай, в котором надо держать человека на цепи?»
…Наша семья возвращалась на Кавказ не в товарном вагоне, как многие, а в пассажирском. Вопрос, чтобы взять с собой Жульбарса, даже не рассматривался. Горечь предстоящей разлуки с ним как-то скрашивала радость по поводу возвращения на Кавказ. Мы, дети, уже не помнящие по большому счету родины, а знающие о ней только по рассказам взрослых, ликовали ничуть не меньше родителей. Одно мы знали точно, что слова «Кавказ» и «рай» − синонимы.

…Молча стоим у конуры перед постаревшим Жульбарсом: коричневые подпалины на спине поседели, из полуслепых воспаленных глаз непрерывно текут слезы, раздувшиеся в коленях больные ноги нет-нет подгибаются. Молча гладим его по понуро опущенной голове. А он как будто что-то предчувствовал – страшная тоска в глазах. Мы все готовы разрыдаться.
Отец молча взял Жульбарса за поводок. Пес покорно двинулся за ним.
Кроме похороненных в степях чужбины сородичей, у нас остался там еще один член нашей семьи – наш верный друг Жульбарс.

Тимми

Каким-то странным образом в моей жизни не раз повторялись моменты когда-то пережитого.
Однажды, проснувшись очень рано на утренний намаз, я обнаружила, что между мной и младшей дочерью, свернувшись калачиком, посапывает серый котенок. Передние лапки белые, как в перчатках, задние ножки в белоснежных носочках, белое брюшко и звездочка белая на лбу. Котенок очень похож на нашего кота Мустика, который бесследно исчез в сумятице нашей беженской жизни во время первой войны в Грозном.
Еще до войны, которая нежданно-негаданно обрушилась на наши головы авиабомбами и ракетными обстрелами в декабре 1994 года, Мустика не раз умыкали дети с соседних улиц. Кот был не только привлекательным внешне, но и очень доверчивым и ласковым. Он легко шел на контакт со всеми, кто его погладит.

На нашей улице жила пара уже не молодых людей. Так как детей у них не было, они взяли из детского дома восьмилетнюю девочку на воспитание. Луиза была просто красавица. Приемные родители Ваха и Зура души в ней не чаяли, нарадоваться и в свое счастье поверить не могли.
Годы шли. Где-то лет с двенадцати с Луизой начались проблемы: девочка убегала из дому, прихватив с собой родительскую пенсию. Милиция возвращала ее откуда-нибудь из Ростова, Элисты или Нальчика. Слезы, мольбы о прощении, клятвы, что такое больше никогда не повторится. И снова побег.
Ведь говорят же, что характер – это 10% воспитания, а 90% – гены. По всему было видно, что родилась Луиза в неблагополучной семье и гены ей достались не совсем «правильные».
Так вот, примерно за год до начала войны Луиза снова исчезла из дома, прихватив на сей раз с собой нашего «обаяшку» Мустика. Хоть и смутное было время, милиция и на сей раз нашла Луизу в Астрахани и вернула домой родителям. Девочка призналась, что подарила нашего кота подруге в этой самой Астрахани. К нашему великому изумлению, примерно через год у нашей калитки появился тощий, облезлый, грязный Мустик.

С началом войны характер Мустика сильно изменился. Из ласкового, игривого сероглазого котика он превратился в истеричного, агрессивного, пугливого звереныша с затравленным взглядом. Звук даже упавшей на пол ложки приводил его в ужас. При бомбардировках и артобстрелах он первым нырял в подвал, который мы всегда держали открытым, забивался под гору одеял, сложенных в углу, и никакая сила долго не могла его оттуда вытащить, даже после того, как самолеты, отбомбившись, улетали.
Оставаться в Грозном было бессмысленно и страшно. В январе стало понятно, что война эта не на один месяц и не на один год. Это мы понимали умом, но сердца наши не хотели верить. Мужчины с нашей улицы настаивали, чтобы женщины уезжали из города ради детей. Разумеется, оставить Мустика мы никак не могли.

Дорога наша лежала в Урус-Мартан. Чем дальше мы уезжали от города, тем громче и интенсивнее были обстрелы. На этот раз обстреливали Алхан-Юрт. Мустик и так вел себя в машине беспокойно, как мы ни успокаивали его, а тут как взбесился: бился в стекло машины, впивался когтями нам в руки.
Везший нас сосед Супьян, у которого нервы и так были на пределе, остановил машину и открыл дверцу. Дети в ужасе закричали. Младшая дочь ринулась следом за котом, вырвавшись из моих рук, но Супьян успел перехватить ее и впихнуть в машину. Мустика больше мы никогда не видели. Был один положительный момент во всей этой трагедии с Мустиком. Шок от столь неожиданной потери кота, общего любимца, был настолько силен, что дети, а было их всего пятеро, кроме нас троих взрослых, почти не слышали все усиливающихся звуков взрывов, не замечали периодически нависающих над нашей машиной вертолетов.
Когда мы, наконец, добрались до Урус-Мартана, Супьян долго не мог оторвать побелевшие пальцы рук от руля машины и встать на ноги. Потом он сказал:
– У меня было ощущение, что из рук и ног моих ушла жизнь, ведь я вез детей в неизвестность – то ли на жизнь, то ли на смерть.

Вернувшись домой, в Грозный, в феврале 1995 года, мы с детьми облазили все дома и подвалы, все развалины на нашей улице, в надежде найти Мустика. Ведь вернулся же он когда-то аж из Астрахани.
Потеряли мы и своих соседей Ваху, Зуру и их приемную дочь Луизу. Оставшиеся охранять дома наши мужчины рассказали, что Вахе, вышедшему во двор покурить, осколком снаряда срезало голову. Страшной смертью погибла их дочь Луиза. Истерзанное тело четырнадцатилетней девочки соседи нашли на берегу реки Сунжи со сломанными шейными позвонками. По всему было видно, что над ней долго глумились, а потом просто свернули голову. А Зура однажды вышла из дома, ничего с собой не взяв и даже не заперев дом. Больше ее никто не видел. Мы знали, что Ваха и Зура выросли вместе в Джамбульском детском доме, в Казахстане, куда они попали после смерти родителей и всех близких совсем маленькими. Выросли, поженились и ни за что не хотели расставаться, несмотря на то, что по вине одного из них так и не было детей.

…В Финляндии, в Оравайсе, куда забросила нас судьба, в соседней квартире обитала семья из Белоруссии. Весной их кошка принесла потомство в количестве аж четырех штук. Три котенка ярко-рыжей масти в мать и один серого цвета не иначе как в отца. Моя младшая дочь Залина (известная кошатница), увидев еще слепых котят, умоляла взять одного из них. Конечно же, я знала, что она еще дома в Грозном тайком от меня подкармливала и ласкала всех кошек и даже собак на нашей улице, как и я когда-то в далеком детстве. Я понимала, что она никак не могла до сих пор смириться с потерей нашего любимца Мустика, на которого так был похож этот премиленький котенок.
Мой категорический отказ диктовался отнюдь не нелюбовью к животным, а наоборот. К животным привязываешься, как к детям. Домашнее животное – это ребенок, но ребенок, который никогда не вырастает и не взрослеет. А была я против еще потому, что не знала, как сложится в дальнейшем наша жизнь, что ждет нас впереди. Так же, как в далеком детстве нежданно-негаданно появился Жульбарс, через много лет в нашей семье появилось пушистое создание – котенок Тимми.

И в первом и во втором случае это случилось на изломе судьбы, в сложной жизненной ситуации, в чужом краю. Помимо твоей воли, твоя семья неожиданно пополняется живым существом, которое ты ну никак не можешь оттолкнуть.
…В Финляндии, как и во многих северных и европейских странах, особое, я бы сказала трепетное, отношение к животным, особенно к собакам и кошкам. Даже одинокие неженатые и незамужние молодые люди заводят собак. Здесь никогда не встретишь бездомных собак или кошек. Не дай бог, если кошка случайно, вырвавшись из дома, пойдет гулять и затеряется, все соседи, знакомые и незнакомые, подключатся к ее поиску. Я как-то спросила свою знакомую финку Сойли, есть ли у ее брата дети.
– Нет-нет, детей у него нет, но есть две собаки.

С точки зрения Сойли и ее брата, как я поняла, наличие в семье двух собак решает запросто проблему одиночества, так же, как и проблему бездетности.
После появления у нас котенка Тимми вся жизнь семьи завертелась вокруг этого жизнерадостного, шустрого, одновременно умиротворяющего, убаюкивающего, уютного создания. После пережитых нами бесконечных стрессов последних лет потребность в заботе о существе, таком же беззащитном, как мы сами в этом водовороте жизни, это своеобразная защитная реакция наших организмов. Переступая порог квартиры, каждый член семьи первым делом интересовался:
– А где Тимми? Как он?

Все разговоры о корме, постели, игрушках для Тимми, о его очередных проказах и проделках.
Однажды нам объявили, что для нашей семьи нашли квартиру в небольшом городке на юге страны, ближе к Хельсинки, в 450 километрах от Оравайса. Переезд был запланирован на 1 апреля. Вещи погружены, мы готовы уже ехать на вокзал. И тут наш свободолюбивый Тимми вырывается из рук, и был таков. Все соседи, офисные работники миграционной службы, даже водитель такси подключились к поиску беглеца. Но тщетно. Поезд ждать не будет. Все члены семьи со слезами на глазах (и я не исключение) обреченно садятся в машину.

Где-то через месяц мы получили из Оравайса радостную весть: Тимми найден и отловлен. Знакомые финны из Оравайса, преодолев немалое расстояние, доставили нам нашего беглеца. Это для них было само собой разумеющимся решением. По-другому и быть не могло. Такой длительный переезд на машине, как они говорили, был для котенка огромным стрессом. Их больше волновало самочувствие котенка, а не трата времени, материальные расходы, связанные с доставкой животного, ни собственная усталость от четырехчасового переезда. А ведь предстояла еще такая же длинная дорога назад, домой. С этим они не считались. В понимании финнов потеря котенка равносильна потере члена семьи, ребенка, например.

Наблюдая за котом длительное время, мы заметили, что он, как и люди, любопытен, наблюдателен, для него так же характерны перепады настроения. Как и мы, он подвержен депрессии и впадает в стрессовое состояние. Он страшно не любил, когда мы все уходили из дома. Даже обижался. Как ребенок, встречающий маму из магазина, Тимми, встав на задние лапы, заглядывал во все сумки с немым вопросом: «А что ты мне купила?»

Года через три мы поменяли квартиру на более благоустроенную. Попав в незнакомую обстановку, у нашего Тимми случился стресс. Он забился в самый дальний угол под кровать и ни за что не хотел оттуда вылезать. Несколько дней не ел и не пил. Кот не мог встать на ноги, передвигался почему-то ползком. Вся семья обращалась с ним, как с больным ребенком.
Видя наши переживания по этому поводу, земляки в шутку предлагали нам обратиться к психотерапевту. Видит Бог, если бы такой кошачий психолог существовал, мы непременно так и сделали бы.

Наш Тимми на дух не переносил рыбу, молоко и даже сметану. Из мяса он предпочитал только куриные грудки и печень. Обожал креветки. Наш гурман презрительно отворачивался от мясного фарша, купленного в арабском «халяльном» магазине. Когда его все-таки настойчиво уговаривали хотя бы попробовать этот фарш, Тимми стал демонстративно делать вид, что закапывает его. А мы-то ели это мясо, свято веря, что если написано «халяль», значит чистое, дозволенное. Но Тимми своим отношением к этому продукту переубедил нас, и мы отказались от покупки фарша, предпочитая хороший, пусть небольшой, кусок свежего мяса.
Через какое-то время после появления котенка в нашем доме мы поняли, что из трех языков, которые Тимми слышал, он предпочел чеченский. По крайней мере, он реагировал только на него.
– Схьадола! Д1адала! Г1овг1а ма ел! Схьаэца! Мегар дац! Д1адижал!3 −на эти приказы он реагировал моментально.
Разделывая курицу, Залина на настойчивое мяуканье Тимми с требованием угостить его грудкой или куриной печенью обычно говорила:
− Ахь суна оба алахь, ас жижиг лур ду хьуна.4

Тогда Тимми становился на задние лапы, пытаясь передней дотянуться до щеки Залины, чтобы пригнуть ее голову к себе, так как сам не дотягивался. Ткнувшись влажным носом в щечку, нетерпеливо ждал обещанного угощения, наблюдая своими огромными изумрудными глазами за каждым движением девочки.
Любимым занятием Тимми было наблюдать, сидя на подоконнике, за жизнью за окном. Собаки всех мастей на прогулке с хозяевами, дети на велосипедах, шустрая белочка на самом кончике сосновой веточки почти у самого оконного стекла, юркие птички, начинающие свой день затемно не проходили мимо внимания любознательного кота.

Нельзя сказать, что жизнь провинциального финского городка активна и шумна. Здесь даже выходные и праздничные дни не особо отличаются от будничных. Ни детского смеха и веселых игр на благоустроенных детских площадках, почти всегда пустых, ни шумных застолий в домах, с песнями, танцами, ни молодежных тусовок во дворах, ни посиделок бабушек на лавочках у подъездов. Даже два алкоголика нашего дома смиренно сидят на лавочке, тихо переговариваясь, у очага для гриля, оборудованного напротив подъезда специально для жильцов. Здесь над столом и скамейками натянут тент от дождя и солнца. Наши интеллигентные алкоголики свою порцию пива выпивают у себя дома (ни в коем случае не на улице), на улице ведут себя галантно, первыми поздороваются, откроют дверь подъезда, донесут до лифта тяжелую сумку, поинтересуются, как дела и здоровье, сделают комплимент твоей новой одежде.

В нашем большом шестиэтажном доме от силы человек десять знакомы друг с другом. Менталитет другой и психология другая. Хотя у лифта при встрече совсем незнакомый человек с приветливой улыбкой обязательно поздоровается, придержит дверь, пропустит вперед. К шести часам вечера (в отличие от Франции, Германии, Австрии, где настоящая активная жизнь начинается примерно с восьми вечера) жизнь здесь как бы замирает. Ни звука, ни шороха. Такое впечатление, что проживаешь в совершенно пустом огромном доме. Тем более здесь не увидишь, не услышишь никаких пьяных оргий, дебошей с пьяным ором и мордобоем, характерных для российских городов и деревень.
…Тимми, как всегда, вальяжно развалившись на подоконнике, изучает внешний мир, наблюдает, как кипит жизнь за окном. Птичка, сидя на кончике сосновой ветки, зависшей перед самым оконным стеклом, отчаянно чирикает, глядя прямо на нашего любознательного кота. Тимми чирикнул в ответ. Я ушам своим не поверила. Этот диалог между птичкой и Тимми продолжался минуты полторы. И так почти каждый день.
Наш кот обожал прогулки. Будь его воля, и домой бы возвращался только ночевать. Но когда Залина говорила: «Дало, Тимми, ц1а доьлху вай»,5 − он послушно направлялся к дому, безошибочно находил нужный подъезд, этаж и покорно усаживался у двери квартиры в ожидании, пока Залина поднимется на четвертый этаж и впустит его в дом.

На прогулке у Тимми пробуждался нешуточный инстинкт хищника, охотника. Припав всем телом к земле, он своими огромными изумрудными с черными искорками глазищами наблюдал за какой-нибудь птичкой, беспечно чирикающей на кустике, за кузнечиком или мышью, вынырнувшей из норы в поисках пропитания. Готовясь атаковать добычу, он смешно перебирал лапками и бил хвостом по земле.
Однажды, опрометчиво погнавшись за бельчонком, Тимми не заметил, как оказался на сосне, довольно высоко от земли. Бельчонок, легко перемахнув на ветку соседней ели, благополучно ушел от погони. А Тимми, обхватив ствол дерева лапами, жалобно мяукал, уставившись застывшими от ужаса глазами на Залину, призывая ее на помощь. Взлететь-то на сосну он взлетел лихо, а вот спуститься было ужасно страшно.

Впервые нос к носу встретившись на прогулке с огромным зайцем, Тимми буквально остолбенел. Он, как и заяц, встал на задние лапы, опустив передние вдоль туловища, и долго-долго смотрел на ушастого удивленными глазами, высунув от удивления кончик розового язычка. Это явно была не добыча, вроде мышки или воробья, и не собака, которую он на дух не переносил. Заяц, постояв немного, ускакал по каким-то своим делам, а пораженный Тимми еще долго смотрел ему вслед все в той же позе каменного столбика.

В один из вечеров я почувствовала небольшое недомогание, но, как всегда, не придала этому особого значения. Ночью мне стало хуже, но измученная длительной бессонницей последних месяцев, я никак не могла заставить себя сразу проснуться. Вот тут ко мне на помощь пришел Тимми. Стоя на задних лапах перед моей кроватью, он настойчиво тычется носом в мое лицо и руки, при этом громко мяукая. От шума проснулись все. Три часа ночи. Открыв глаза, я ощущаю острую боль в левом боку. Не могу даже пошевелиться. Оказалось, что давление подскочило до двухсот (а я в принципе гипотоник). Так Тимми спас меня от неминуемого инсульта.

Наш кот стал в семье объектом восхищения, развлечения, заботы. Это было своеобразное лекарство от стрессов двух пережитых нами войн. Тимми был наш общий ребенок, который в наших глазах (глазах «родителей») был самым красивым, обаятельным, умным и талантливым.
Я слышала, что Бог наделил животных особым, обостренным чувством или способностью предчувствия. В последнее время Тимми как-то резко изменился: стал не таким активным что ли, каким-то невеселым, с грустинкой в зеленых глазах. Больше лежал. Первая мысль – заболел. Потом депрессия проходила, и наш кот вновь оживал. Если бы знать, что творилось в маленькой головке нашего Тимми! Однажды произошло непоправимое: Тимми выбросился с балкона пятого этажа. Говорят, домашние животные уходят из дому, когда приходит время умирать.

Я помню, как после первой войны мне позвонила моя приятельница из Москвы. Она рыдала в голос. Я долго ничего не могла понять, о ком это она. О сыне? О муже? Выяснилось, что погиб любимый пес семьи, Капрал. Надо сказать, я была страшно оскорблена, что она у меня, потерявшей в войну немало родственников, коллег, соседей, друзей, жилье и все свое имущество, ищет поддержки и сочувствия по совершенно ничтожному поводу, на мой взгляд. Я тогда не поняла ее горя. Через много лет, потеряв Тимми, мне стала понятна вся боль утраты Риты. И тогда я специально позвонила ей и попросила прощения.
Со дня гибели Тимми прошло три года, но мы до сих пор вспоминаем его чуть ли не каждый день. Чувство вины гложет нас почти так же сильно, как чувство вины перед так и не погребенными родными и близкими, погибшими в депортации сорок четвертого года. Так же перед теми, которых мы не сумели сберечь в двух войнах в Чечне.

Маккхал6

Родители воспитывали в нас любовь, доброе, бережное отношение ко всему живому, бессловесному, природе на примере жизни известных героев вайнахских преданий и легенд. У нашего народа всегда порицалось жестокое отношение к ним.
Есть притча о том, как в рай попал никчемный мужичонка, наделенный, можно сказать, всеми человеческими пороками, за то, что спас погибающего в холодной грязной луже щенка, обогрев и накормив его. А шедший в мечеть имам, прошедший мимо щенка, дабы не запачкать свою одежду и не предстать перед паствой в неприглядном виде, попал в ад. Не было ему никакого оправдания перед Всевышним.
Суфийский шейх, пацифист Кунта-Хаджи Кишиев в своих заповедях призывал с особой любовью относиться к бессловесным существам, животным, которые не могут сказать о своих потребностях. Он говорил, что прежде чем в намазе предстать перед Всевышним совершенно чистым и спокойным, необходимо напоить и накормить скотину, если она в этом нуждается.
Особое отношение с детства воспитывалось у вайнахов и к диким животным. Если охотник за свою жизнь убил уже около трехсот животных, вайнахская этика обязывала его сжечь приклад своего ружья. Этот акт был залогом того, что никогда не убьет больше ни одного дикого животного. В те далекие времена охотники никогда не убивали дичи больше, чем нужно было для пропитания своей семьи. Не разрешалось раньше и бездумно вырубать леса. Брали столько дров или материала для строительства жилищ, сколько было необходимо. Это была своеобразная программа сохранения живой и неживой природы для потомков, спасения ее от уничтожения.

Считалось большим грехом и порицалось обществом использование для топки фруктовых деревьев и кустарников, которые в горах Кавказа были в изобилии.
Особо бережно предписывалось относиться к воде, водоемам. Вода, как говорили старики, – это самое святое из всего, что создано Всевышним. Осознанное загрязнение водоемов – грех, ничем не искупимый.
…Однажды в многодетной семье Рукъмана и Кулсам появился ворон с откушенным то ли голодной собакой, то ли наглой одичавшей кошкой крылом, отмороженными нешуточными казахстанскими морозами лапами, к тому же без одного глаза. По всему было видно − ворон с боевым прошлым. Выхаживали птицу всей семьей и кличку дали Маккхал, может, в насмешку, а может, за боевые заслуги, но, скорее всего, с легкой руки младшего сына.
Когда сыновья принесли истекающего кровью ворона домой, отец спросил:
− Х1ара х1ун ю аша еънарг?7

Самый младший из сыновей почему-то выпалил:
− Ца го хьуна? Маккхал ю-кх!8
Вот так и появился в огромной семье Рукъмана и Кулсам Маккхал.
Ходил ворон на отмороженных скрюченных лапках вперевалочку, разглядывая окружающее единственным левым глазом, повернув голову боком. Летать не умел совсем. С одним крылом далеко не улетишь. Так что, несмотря на свое прозвище, Маккхал ни зорким, ни шустрым, ни агрессивным, как коршун, не был, и никакой угрозы ни для кого не представлял, разве только для червей.
В семье восемь сыновей и имена у всех, как и у отца, с буквы «эр» начинаются: Рушан, Ризван, Руман, Рамзан, Рушдан, Рашид, Руслан и Рустам.

Женщины поселка подшучивали над Кулсам:
– Божаберийн ц1ераш-м кхачийна аша.9
…23 февраля 1944 года, в незабываемый черный день для всего народа, Рукъман сначала погрузил на подводу главное свое богатство − восьмерых сыновей и только потом три мешка жареной кукурузы, которые жена приготовила, чтобы отвезти на мельницу. Кулсам успела бросить в подводу еще кое-какую посуду, одеяла и несколько подушек.
…На улице братья горой друг за друга, там они непобедимы. Никому и никогда не прощалась даже самая мелкая обида. Но когда дело касалось дележки ложек за обедом, а в доме их оказалось всего пять, побеждал самый проворный.

Каждый день повторялась одна и та же картина. Вывалив в деревянное блюдо, текх, горячую кукурузную кашу, Кулсам бросала на низенький столик весь запас ложек, кои расхватывались худыми смуглыми ручонками на раз. Ставший жертвой собственной нерасторопности кто-нибудь из малышей, видя, как нещадно уничтожается родными братьями ароматная каша, начинал хныкать:
− Ва, Кулсам,1айг бац!10 (Дети называли родителей по именам).
Старшие сыновья терпеливо ждали при этом, когда насытятся младшие и очередь дойдет до них.
Самый младший из братьев, Рушан, – самый добрый и самый жалостливый. Маккхал чувствовал это и ходил за малышом, как собачонка за хозяином. За преданность ему воздавалось сторицей. Рушан делился с ним даже самой последней крошкой своей скудной еды.

Рушан – ребенок особенный. В знойный день, когда загорелые до черноты братья плескаются в Таласске, малыш где-нибудь под кустом наблюдает за удивительной жизнью насекомых. Вот вереница трудоголиков-муравьев марширует от муравейника куда-то за добычей. Другая вереница ползет уже с добычей к муравейнику. Каждый из них тянет непосильную ношу, превосходящую собственный вес в несколько раз. Жалко муравьев. Кулсам рассказывала детям сказку о муравьишке-хвастунишке, который хвастался своей силой: «Если бы не моя тонкая талия, я бы весь земной шар поднял бы!»
Потом внимание Рушана переключается на пучеглазую стрекозу с переливающимися перламутровыми крыльями, качающуюся на травинке. Красные, желтые, оранжевые божьи коровки в черный горошек восхищают малыша своей красотой. Бог наделил их такой красотой, потому что это «Делан котамаш», уверен Рушан. (У вайнахов этот вид насекомых называют «божьими курочками»).
Прилетел огромный угольно-черный жук. Долго, жужжа, кружил над кустиком и грузно сел на веточку. Рушан, приманивая жука, затянул:

«Бу-у-у», – боха ахь – борз яц хьо!
Ши ма1а ю хьан – сту бац хьо!11

Малыш Рушан отважно защищал всех беззащитных насекомых, даже пауков, от мальчишек, норовящих оторвать перламутровые крылья стрекозе или ножки зеленому кузнечику, растоптать муравейник. Однажды, защищая муравьиную кучу от разорения, Рушан с воплями лег на него голым пузом, за что был безжалостно наказан его подзащитными, которые жестоко покусали его, неправильно поняв его благородный порыв.

…Полдень. Обед. Сидя на коленях у зареванного Рушана, которому в очередной раз не досталась ложка, Маккхал вдруг громко и внятно стал вторить своему покровителю:
– Ва, Кулсам, 1айг бац!
Не донесенные до ртов деревянные ложки с дымящейся кашей повисли в воздухе, рты так и остались открытыми….
И вот наступил день, когда Маккхал стал жертвой собственной беспечности. Сидел он на крыше землянки, греясь под лучами предзакатного солнца, блаженно закрыв свой единственный глаз. Не иначе − дремал. Разморило солнышко, убаюкало кваканье лягушек и монотонное стрекотание кузнечиков у реки.

Вдруг с безоблачного светло-голубого высокого неба на голову несчастного ворона камнем свалился коршун. Не почуял бедолага-ворон смертельной опасности. Очутившись в лапах кровожадного хищника, Маккхал как мог и как умел звал на помощь человеческим языком:
– Ва, Кулсам, 1айг бац! Ва, Кулсам, 1айг бац! Ва, Кулсам, 1айг бац!
Крик несчастного ворона затих где-то высоко-высоко в небе.
В этот день в семье Рукъмана и Кулсам был настоящий тезет12. Горе всех членов семьи было сродни горю при потере близкого человека.

Продолжение следует

1 К1уж (чеч. яз.) – хохолок.
2 Кортли (чеч.яз.) – большой шерстяной платок, как правило, в большую клеточку.
3 Схьадола! Д1адала! Г1овг1а ма ел! Схьаэца! Мегар дац! Д1адижал! (чеч. яз.) − Иди сюда! Уйди! Не шуми! Возьми! Нельзя! Ложись!
4 Ахь суна оба алахь, ас жижиг лур ду хьуна. (чеч.яз.) − Если ты меня поцелуешь, я тебе дам мяса.
5 Дало, Тимми, ц1а доьлху вай! (чеч.яз.) − Пошли, Тимми, идем домой!
6 Маккхал (чеч.яз.) – коршун.
7 Х1ара х1ун ю аша еънарг? (чеч.яз.) − Что это вы принесли?
8 Ца го хьуна? Маккхал ю-кх! (чеч. яз) − Ты не видишь? Коршун!
9 Божарийн ц1ераш-м кхачийна аша. (чеч. яз.) − На вас (из-за вас) мужские имена закончились.
10 Ва, Кулсам, 1айг бац! (чеч.яз.) − Ва, Кулсам, ложки нет!
11 «Бу-у-у», – боха ахь – борз яц хьо! Ши ма1а ю хьан – сту бац хьо! (чеч.яз.) – Буквально: Говоришь ты «Бу-у-у», но ты не волк! У тебя два рога, но ты не вол!
12 Тезет (чеч. яз.) – панихида по умершему.

Вайнах №1-2, 2017

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх