Рашид Хадукаев. Два дня и одна ночь в Париже

Хадукаев222Отрывки из путевого дневника

Знакомство с городом

В пятницу, в 22.00, с городского вокзала Вюрцбурга, что находится на юге Германии, в сторону Франции тронулся большой комфортабельный автобус, битком набитый пассажирами, в числе которых был и я. Это была турпоездка в Париж на два дня. Поскольку обозначенное время прибытия было 6 утра, то ехали мы всю ночь. Узнав у турагента, что наш экскурс начинается сразу же по прибытию без предварительного отдыха в отеле, я решил перед выездом чуть поспать днем, ибо сидя спать не могу. Поспал и в самом деле лишь чуть, не многим более 30 минут. Большего времени в тот день высвободить у меня так и не получилось, и не потому что я такой деловитый, а просто, как говорится, закон подлости сработал. А всю долгую ночь в пути провел с открытыми глазами. Удобное сиденье после полуночи уже казалось деревянной табуреткой. Мозг требовал сна, тело – отдыха, которых я, к большому сожалению, не имел возможности им предоставить.Находясь на самом заднем сиденье, я имел несчастье видеть, как весь салон, ровно дыша, беззаботно спит. Когда автобус делал остановки – а их в течение ночи было несколько, – пассажиры просыпались, потягивались и, медленно и лениво зевая, выходили. Закончив же со своими делами, усаживались обратно на свои места. А когда автобус снова начинал путь, возвращались к своему прерванному сну.
В тот момент, когда руководитель группы объявил через микрофон, что мы подъезжаем к Парижу, на улице было все еще темно, но на горизонте уже занималась утренняя заря, и вскоре начало светать. Я, сонный, усталый и голодный, въезжал, как считается, в романтическую столицу мира. По прибытию я желал только одного: поехать в отель, выспаться, покушать и принять душ (именно в таком порядке). Но нет, мы сразу же, как и было оговорено, начали знакомство с Парижем.

Сначала была обзорная экскурсия по городу. Мы разъезжаем по улицам Парижа, а наш экскурсовод через микрофон объясняет нам историю достопримечательностей, часто повторяя такие фразы: «А теперь посмотрите налево…», «А сейчас справа от вас вы увидите…», «Вот сейчас мы проезжаем мимо…», и далее идут даты, имена, описания каких-то событий и т.д. и т.п. А мы, сонные и усталые (пассажиры хоть и спали, но условия и для них были не самые привычные, и посему у них тоже была такая же мечта, как и у меня, только не такая сильная и, возможно, не в таком порядке), бросали свои взгляды то налево, то направо, синхронно поворачивая свои головы то туда, то сюда. Я, как член группы, которому все историческое интересно, кое-как преодолевая свое плачевное состояние души и тела, бросал печально-унылый взгляд туда же, куда и все, то есть куда указывал наш неутомимый гид. Временами я все же послушал и запомнил некоторую информацию. Затем мы направились к реке Сена, которая пересекает Париж по центру. В нашу программу входила и речная экскурсия по Сене. Стандартная программа для многих туристических компаний. Это примерно часовая прогулка на катере по реке вдоль достопримечательностей, расположенных на берегах Сены: Эйфелевой башни, Лувра, Музея Орсе и Нотр-Дам де Пари. Наш автобус остановился на набережной, мы вышли, и гид раздал нам билетики. Началась посадка. Это было длинное двухпалубное судно, с открытой второй палубой. Когда все поднялись на борт, зашумел двигатель, в кормовой части корабля забурлила вода, и мы поплыли по текучей глади Сены. На сей раз наш гид решил остаться на суше, поскольку его услуга здесь не требовалась.

Через громкоговорители нам все объяснял женский голос. Это был аудиогид – сделанная на разных языках голосовая запись, рассказывающая историю объектов, мимо которых мы проплывали. Когда наш корабль начал движение вдоль течения реки, мы проплывали под бесчисленным количеством прекрасно возведенных мостов, которые, несмотря на то, что они были старыми, выглядели безупречно. К примеру, одним из самых красивых мостов в Париже считается, и с этим нельзя не согласиться, мост Александр III – это одноарочный мост, перекинутый через Сену между Домом инвалидов и Елисейскими Полями. Длина его составляет 160 метров. Был заложен в ознаменование франко-русского союза императором Николаем II в октябре 1896 года и возведен за четыре года. Назван в честь его отца-императора. Открылся накануне Всемирной выставки 1900 года. Мост украшает множество скульптур мифологических существ, например, нимф и пегасов. По сторонам от въезда на мост возвышаются 17-метровые фонарные столбы, которые венчают бронзовые фигуры. По левую сторону реки вознеслась Эйфелева башня, верхняя часть ее была скрыта утренним туманом, однако к концу нашей речной поездки он рассеялся, и башня, на сей раз уже справа от нас, показалась во всей своей красе. Аудиогид, как только наступала его очередь, после неистового испанского и загадочного азиатского, знакомой русской речью, деловым женским голосом начинал объяснять примечательные факты некоторых исторических объектов, встречавшихся на нашем пути то на левом берегу, то на правом, или же прямо над нами, то есть мостов. Но, насколько я успел заметить, на многое из того, что объяснялось гидом, никто особого внимания и не обращал, уж слишком все были захвачены впечатлениями. Речная экскурсия, длившаяся около часа, завершилась. Корабль тихонько причалил, и мы, не особо торопясь, сошли на берег. Гид объявил наш следующий пункт назначения – это был известный собор Нотр-Дам де Пари. Огромное строение, возведенное в готическом стиле. Строительство велось с 1163 по 1345 год.
Спать уже хотелось сильнее… и единственным местом, которое я желал бы посетить, был вовсе не Лувр или Версаль, что также входили в программу, а наш отель. И меня вовсе не волновало, в каком году он был построен и какие исторические события с ним связаны. Даже условия номера мало волновали, была одна радостная уверенность, что там будет кровать. Но гид явно не спешил дать нам поспать. Было похоже, что он поставил перед собой твердую цель за эти два дня «вживить» в нас Париж, чтобы никогда мы не смогли его забыть… Думаю, он очень хорошо справился с этой задачей.

С затуманенным разумом, с уставшим взглядом, каждый из нас выглядывал из окон автобуса и слышал, как в салоне раздается голос энергичного гида, который без устали рассказывал нам об особенностях Парижа, о его загадочности и романтизме, витринах магазинов, театрах и кафешках. Так, проезжая мимо одного кафе, гид обратил наше внимание на него, сказав, что в нем аж целых 11 раз пил кофе сам «вождь мирового пролетариата» Ленин. Также было много сказано о Меровингах, Каролингах, о генрихах, людовиках и наполеонах, о защитниках и захватчиках Парижа и т.д. и т.п. Это не совсем правда, что туман может радовать лишь группу на войне, собирающуюся незаметно подкрасться и напасть на неприятеля, вовсе нет! В этот день он и меня порадовал тем, что закрыл собой верхнюю часть смотровой площадки башни Монпарнас. Хоть Эйфелева башня полностью и освободилась от тумана, башня Монпарнас, что была чуть выше Эйфелевой, все еще прятала свою «голову» в мутном тумане. Башня эта была следующим пунктом нашей поездки, но из-за тумана, вернее, благодаря туману, эта поездка была отложена, и мы направились к долгожданному отелю.
На ресепшене нам раздали ключи-карточки, вложенные в какие-то глянцевитые бумажки, на которых стояли цифры с обозначением номеров этажей и комнат. На все про все нам дали два часа. И уже в 16.20 нужно было быть в автобусе, который будет поджидать нас напротив отеля. Взяв свою карточку, я поднялся на третий этаж. Когда я опустил в специальный проем карточку, желтая лампочка не сразу загорелась. После пяти минут усердных попыток желанный цвет лампочки все же порадовал мой взгляд. С большой радостью я зашел в свой номер и с удовольствием закрыл за собой дверь. Номер был довольно хорош, а с учетом того, насколько я в нем нуждался и ждал его, то он для меня был все равно что президентский.

Первым делом я все же принял душ, сделал омовение и, как мусафир (путник), совершил вместе два намаза (обеденный и послеобеденный) по два ракаата, разделяя икамой. После совершения молитв я буквально свалился на широкую кровать и тут же уснул крепким сном. Спал я чуть больше часа, пока бешеный стук в дверь не разбудил меня. Это был уже прилично поднадоевший гид, который так настойчиво и, судя по всему, уже давно добивался того, чтобы я встал. На мой недовольный отклик он из-за двери попросил меня поторопиться, сказав, что автобус уже отъезжает. Конечно, я был бы рад, если б они поехали без меня, оставив меня спать, но, коль уж разбудили и сон мой прекрасный прерван, можно и поехать. Когда я поднялся на автобус, он был уже полон, и все, как оказалось, ждали только меня одного. Множество недовольных лиц уставилось на меня, а одна бабулька даже проворчала что-то возмущенно.
Мы направились к той самой смотровой площадке-башне Монпарнас, которая утром еще была в тумане. Эта башня представляет собой 57-этажный небоскреб, высота которого составляет 210 метров. Туман давно уже рассеялся, и верхушка башни ясно открылась, а значит, и сверху все будет видно. Когда мы вошли в здание, то сразу же встали в длинную очередь, что протянулась перед лифтами: туристов, желающих поглядеть на Париж с высоты, было немало. Но, к счастью, долго стоять не пришлось, ибо на этой башне, как нам сказали, были установлены самые скоростные лифты в Европе. Движение очереди контролировали специальные работники в бейджиках, которые пропускали ровно столько людей, сколько могло поместиться в освободившемся лифте. Дождавшись своей очереди, мы поднялись наверх. Ну, здесь особо и рассказывать нечего, внизу все было мелко, бело, монотонно, смазано и бескрайне, как и бывает, когда смотришь со слишком большой высоты на что-то слишком обширное. Поднялись, посмотрели, спустились и тронулись к следующему пункту назначения – Елисейским полям.

О Елисейских полях, пожалуй, мы погорим позже.
В отель мы вернулись уже ночью, где-то в десятом часу. Все разошлись по своим этажам и номерам. А я снова возился со своей карточкой: дверь на сей раз не то что открываться не спешила, но и вовсе отказывалась. Пришлось спуститься на первый этаж и поведать о проблеме огромному темнокожему ресепшеонисту. Он взял у меня карточку, перекодировал и вручил обратно с каким-то соболезнующе-вежливым выражением лица, которое говорило: мол, извините за неудобства, но теперь проблема решена. Взяв свою карточку, поднялся обратно на третий этаж, прошагал по извилистому длинному коридору к двери своего номера, вставил карточку, и… дверь опять не открылась. После долгих попыток пришлось заново спуститься и объяснить, что, дескать, плохо дело. Он произнес: «Окей», взял карту и сказал, что пойдет вместе со мной. Мы поднялись, он как-то «мастерски» вставил карточку, по его уверенным движениям можно было заключить, что он ничуть не сомневается, что дверь откроется, в результате чего я должен был убедиться, что делал все не так, как надо. Но после нескольких неудачных попыток его уверенность куда-то пропала. Затем он слегка наклонился вперед и открыл дверь своей универсальной карточкой, которая на длинной ленте свисала с его толстой шеи и свободно ложилась на его большой выпуклый живот. Я поблагодарил его и с радостью вошел в свой номер. Ночь быстро промчалась, и наступило утро следующего дня. На сей раз меня будили не бешеным стуком в дверь, а более цивилизованным способом: зазвенел телефон, я снял трубку, а в трубке прозвучал любезный женский голос на французском языке. Это был заказанный нашим гидом будильник на всю группу. Время было раннее, на улице все еще было темно, хоть и был седьмой час. Но ведь стояла поздняя осень. Я встал, принял душ и помолился. Собрал все свои вещи, так как больше в этот отель мы не вернемся, и спустился на первый этаж, в столовую. Завтрак был хороший, ибо шведский стол, при обильной и вкусной пище, всегда хорош, тем более для чеченца. После плотного завтрака снова оседлали свой большой автобус и взяли курс на Версаль.

Версаль

Резиденция французских королей

Когда наш автобус остановился напротив этой прекрасной резиденции, мы вступили на обширную площадь перед дворцом, вымощенную прямоугольным серым камнем. Этот каменный настил уходил к самым подножиям стен резиденции. Прямо пред нами протянулась решетчатая ограда на низком каменном фундаменте, верхняя часть которой, как и обрамление мансардных окон дальней резиденции, была украшена позолотой. Стояло раннее дождливое утро. Пока мы стояли в очереди у входа, дождь прекратился, и в небе, посреди густых светло-серых облаков, появились синие островки, через которые проглядывали косые желтые лучи восходящего солнца, что, проливаясь на позолоту верхних частей дворца и ограды, сияющим отблеском освещали эти золотистые концы. Каменный настил под ногами, глубокий двор и лучезарные вершины, с учетом размера и даты постройки комплекса и ее исторической насыщенности, заряжали особыми эмоциями, погружая в атмосферу минувших веков… И мысленно в ушах звенел звон подкованных копыт лошадей и стук колес экипажей королевской знати, разъезжавших по этой мостовой.
Внутреннее убранство резиденции отличалось не меньшей роскошью: расписные потолки, огромные камины и не менее огромные балдахины над кроватями спален, изысканная мебель, сервировка и живопись тех дней. Одним словом, богатый декор огромного интерьера, как того и требуют стили классицизма и, в особенности, барокко, с соблюдением которых дворцово-парковый ансамбль и был возведен и украшен. Все старинное и прекрасно выглядевшее, сверкая своей пышностью и отражая образ жизни королевских семей, аккуратно покоилось на своих местах.

После Версаля мы вернулись в Париж, на улицу Риволи. На сей раз нас высадили рядом с небольшой закусочной, которую нам порекомендовал гид. Нам было дано около трех часов свободного времени и указаны час и место сбора – у входа в метро, напротив музея Лувр. Большая часть группы направилась в закусочную, другие – к сувенирным лавкам, а я – к саду Тюильри, что находится напротив закусочной, прямо через дорогу. Это обширный красивый сад, который занимает часть Елисейских полей. Народу здесь было много, и каждый занимался чем-то своим: кто просто гулял, кто делал пробежку в спецодежде и с наушниками в ушах, кто фотографировал, кто продавал разные сувениры. Здесь также было несколько круглых фонтанчиков, обставленных весьма тяжелыми железными стульями. Люди кругом сидели на этих стульях и отдыхали. Я, весь день ходивший в весьма неспортивной, к тому же, новой, а потому нерастоптанной обуви, довольно устал, и поэтому стал озираться, желая найти свободный стул; заметив один, я мигом направился к нему, пока его кто-то не занял. Не успел я сесть, снять с усталых ног жмущие ботинки, откинуться и закрыть глаза, как вспомнил, что уже, наверное, время обеденного намаза, в чем и убедился, посмотрев на часы. Конечно, молитву можно было бы отодвинуть к послеобеденной и совместить, как в первый раз, две молитвы, но наша экскурсия по Лувру могла слишком затянуться, да и в отель мы в этот день больше не возвращались. И я уже смотрел на воду фонтана не как сидящие вокруг, а с одной только мыслью: «Как бы здесь сделать омовение?» Но возможности такой не было, и не потому, что это могло весьма удивить окружающих людей, а потому, что уровень воды находился слишком низко, и, наклонившись, достать было невозможно. Место для омовения я нашел в «Макдоналдсе».Затем вернулся в сад с фонтанчиками и вошел в ряд высаженных и аккуратно подстриженных кустов, высотою мне по грудь, между которыми шли узкие дорожки с мелким белым щебнем, а в непосредственной близости к декоративным кустарникам был гладко стриженный газон. Подложив свою куртку, я так же, как и в номере отеля, сделал два намаза путника, затем надел куртку и со спокойным чувством исполненного пред самим Богом долга сел возле того самого фонтана и примерно на то же самое место, где сидел перед этим. Посидев с полчаса, я встал и, немножко погуляв по саду, отправился к указанному месту сбора. Группа понемножку собралась, гид занял свое место, и мы вереницей потянулись за ним в сторону знаменитого музея Лувр, который находился совсем не далеко.

Лувр

Это один из самых популярных музеев мира, который в год посещает около десяти миллионов человек.
Одними из самых ценных и интересных экспонатов здесь считаются «Мона Лиза» Леонардо да Винчи, Венера Милосская и Ника Самофракийская. История Лувра началась с Военной крепости, построенной на этом месте в 1202 году, что и, предположительно, означает слово louver, то есть «укрепленное жилище». Затем веками он перестраивался, достраивался и обустраивался до самого 1857 года, пока не принял такой вид, который имеет сегодня. Музеем дворец стал в 1793 году. Во дворе музея находится хоть и не древняя, но знаменитая гигантская стеклянная пирамида, построенная в 1989 году.
В целом, комплекс, со всей грандиозностью и величием, все же чем-то напоминает Версаль, и посему после Версаля не внушает какого-то особого восхищения. Наверное, будь Лувр первым в нашем списке, чисто внешне он впечатлил бы даже больше, чем Версальский дворец. Интерьер Версаля в декоративном плане, на мой взгляд, куда роскошнее, нежели интерьер Лувра. Говорю, в плане декора потому, что Лувр имеет весьма богатую коллекцию экспонатов различных эпох и географических пространств: в музее около 300 000 исторических реликвий.
Меня, честно говоря, ничто из этих экспонатов особо не впечатлило. В зале, где хранится «Мона Лиза» Леонардо да Винчи, напротив этой «особы» толпилась куча людей, желающих налюбоваться ею и заснять ее на свои фотокамеры. Хоть эта картина и писалась 14 лет, хоть художник и использовал особый стиль нанесения краски – «сфумато» и хоть она оценивается в 2.5 миллиарда долларов, по мне, полотно это ничем особо не отличается от других многочисленных полотен, что висят в этом зале, в других залах музея, да и в домах простых людей. «Вы просто ничего не понимаете в искусстве, посему и не находите в ней ничего особенного», – может заключить кто-то. Не совсем соглашусь с такими словами, но, честно говоря, живопись и скульптура меня и в самом деле не очень привлекают; мне люди нравятся живые, каковыми их сотворил сам Бог, а не каменные и мертвые, каковыми их творят люди. Точно такой же живой мне нравится и природа, да и все мне нравится в том прекрасном живом и подвижном виде, в котором оно сотворено Богом.

Елисейские поля

Вечером первого дня наш автобус остановился на обочине Елисейских полей, недалеко от Триумфальной арки. Я, хоть и знал, что это не совсем поля, но все же думал, что и из полей здесь что-нибудь да имеется. Отнюдь! Это проспект шириною 71 метр и длиною более одного километра. Некогда это было заболоченное место, после осушения которого в 1667 году был создан этот широкий проспект, получивший название Гран-Кур, но в 1709 году он был переименован в Елисейские поля.
Само слово «Елисейские» происходит от греческого «Элизиум» – это название «острова блаженных», где, по древнегреческим легендам, живут герои, заслужившие бессмертие.
С исторической справкой мы, пожалуй, справились, перейдем к описанию проспекта в наше время. Елисейские поля, можно сказать, состоят из двух частей, одна часть занимает парковая зона с садом Тюильри, а вторая часть состоит из жилых домов, фешенебельных магазинов, ресторанов, офисов и т.д. Проспект всегда многолюден, особенно в ночное время. Тысячи туристов, смешавшись с огромным количеством местных жителей, снуют по тротуарам проспекта. Сойдя с автобуса, я побрел по тротуару Елисейских полей в сторону Триумфальной арки. Пока я шел, на улице совсем стемнело, и проспект зажегся ночными огнями. За освещенными витринами магазинов красовались дорогие машины, одежды, украшения. Тихо играл уличный оркестр, выступали всякого рода трюкачи и акробаты, пред которыми лежали либо перевернутая помятая шляпа, либо невзрачная коробка с небольшим количеством заброшенных монет. Я шел, всматриваясь, вслушиваясь и размышляя, растворившись в бесчисленной людской массе. Эта была пестрая толпа не только на глаз, но и на слух. Тут были темнокожие, смуглые и белые; были женщины, как облаченные в хиджаб неярких тонов, так и в откровенных модных одеждах; слух невольно ловил речь на самых разных языках и эмоциях. Что самое примечательное, так это то, что очень часто можно было услышать именно арабскую речь, словно назло франкскому майордому Карлу Мартеллу, остановившему в 732 году продвижение арабов вглубь Франции в битве при Пуатье.
Идя по этому широкому историческому проспекту, в живом хаосе людей, под дальним верхним покровом ночной темноты и близким освещением на самом проспекте, изредка поднимая взгляд к вышине небесной мглы, вглядываясь в лица прохожих, вслушиваясь в их голоса, в общее гудение и доносящиеся издали мелодии оркестра, меня охватило какое-то странное, не совсем поддающееся описанию чувство тоски и печали. Наверное, я просто отношусь к той категории людей (а я уверен, что такая категория есть), которых печальная мысль постигает и выражается особенно ярким образом на фоне всеобщего веселья и беспечности. В такой обстановке ощущаешь себя как бы по-особому одиноким, неважным и незаметным в своем переживании. Не то чтобы ты желал бы быть в центре внимания, а просто думаешь о моральной несправедливости всего этого, когда где-то умирают, голодают и страдают, а здесь блаженно и беззаботно прогуливаются в окружении роскоши. Это не зависть или желание дурного всем, кто здесь находится, а печальное удивление несправедливости. И даже удивление не несправедливости именно этих людей, частью которых я здесь и сейчас являюсь, а каким-то общечеловеческим эгоизмом, беззаботностью и беспечностью, которые слишком ярко выражаются в праздной толпе, потому что эта толпа дарит сознание резкого контраста. Того контраста, что ощутил и герой произведения Ремарка «На Западном фронте без перемен», когда, вернувшись домой с фронта Первой мировой войны, обнаружил обычное безмятежное течение жизни в мирном городке.

Затем мысли вдруг расширяются и переходят в область метафизики, перенося в трансцендентное пространство. Думаешь, что все эти люди, каждый со своей судьбой, что по истечению определенного времени всех их, вместе с тобой, уже не будет, никого не будет… всем умереть и пред Богом восстать, дабы воздалось каждому по делам и намерениям его. И в тебе, безмолвно созерцающем праздную массу людей, на основе этой мысли рождается такой внутренний диалог:
– Думают ли они сейчас об этом?.. Нет? Но почему же? Это ведь так реально и неизбежно… Это ведь так очевидно и огромно. Нас заменят другие люди, как других заменили мы. Ведь пройдет совсем немного времени, и все это закончится, исчезнет.
– Да, они это все знают, – отвечает голос внутри. – Они просто решили прогуляться, отдохнуть и повеселиться. Ты ведь тоже не всегда о смерти размышляешь. Вспомни, сколько времени ты провел, беззаботно веселясь.
– Я понимаю… Я же их не упрекаю… Ну, или не совсем упрекаю. Ведь и я сам сейчас нахожусь среди них и занимаюсь тем же, чем и они. Но, как бы то ни было, я думаю, что такая картина должна людей толкать и на подобные мысли.

– Эта картина вызывает в тебе подобные мысли потому, что она непривычна для твоего взора. Посещай ты это и подобные места каждый день, и ход твоих мыслей мало чем будет отличаться от характера мыслей других людей. И вообще, может, эти весьма нерадостные мысли являются результатом взгляда, опосредованного некой религиозной призмой и переживанием последних двух войн у тебя на родине, в Чечне, что для этой маленькой территории и ее населения было куда более жестоким и губительным, нежели чем две Мировые войны для всего мира. И, возможно, именно столь массовая человеческая беззаботность располагает тебя к подобным переживаниям, потому что ты можешь сравнить, можешь вспомнить нечто противоположное. И вообще, кто знает, может, в этой толпе есть еще кто-то, кто рассуждает так же, как и ты, и так же думает, что он единственный, кто так рассуждает.
На этой последней мысли я и остановился.
Эта общая картина человеческой толпы, картина городской, уличной суеты и беспечности имеет неизменный вид вот уже многие столетия.
Эдгар По, американский классик XIX в., в своем рассказе «Человек толпы» описывает ту же картину людских потоков. Осознание того факта, что рассказ этот был написан более полутора века тому назад, дает тебе понимание, что эта картина от времени никак не пострадала, а только поменялись действующие лица… полностью сменились персонажи.
Я, конечно, не ставил перед собой цель познакомить читателя со всеми достопримечательностями Парижа и подробно рассказать о связанных с ними событиях и личностях, ибо желающие более детально ознакомиться с ними могут легко найти интересующий их материал и источник.
Не одним лишь желанием любознательного туриста, стремящегося поделиться своими впечатлениями от увиденного, я побуждаем все это писать. Скорее, целью является поделиться своими впечитлениями и связанными с ними мыслями.

Любое грандиозное строение человечества после нескольких часов или дней созерцания теряет свое первоначальное величие; внезапный всплеск эмоций и радостный наплыв впечатлений со временем рассеиваются и уходят, как морской отлив после внезапного прилива. Чего не бывает, когда созерцаешь творения Творца: будь то лиловый цвет уходящего солнца, безбрежная гладь морской воды с беспрерывным прибоем и волнительным шумом или сверкающими звездами усыпанное небо – вот от этого не устаешь.
Нельзя сказать, что с той самой минуты, как наш автобус въехал в Париж, и тех часов, когда мы его покидали, я увидел нечто слишком уж удивительное и потрясающее. После увиденного в Египте и в Германии (имеется в виду историческое наследие, ибо современное, каким бы гением инженерно-технической мысли оно ни было, не имеет той древней ауры, что исходит от памятников истории) это выглядело вполне естественно, хоть и по-своему изящно и великолепно. Но почему-то только здесь, в Париже, ярко выразились те «ростки» доселе колыхавшихся внутри мыслей. Почему именно здесь? И что именно повлияло? Проспект? Но, хоть этот проспект и является самым известным в Париже, хоть и является одной из главных достопримечательностей города и даже считается одним из самых красивых проспектов мира, меня, честно говоря, ничего из этого особо не впечатлило, то есть именно проспект, хоть снующая пестрая толпа и дала определенный толчок для размышлений, но мысли эти были и до Елисейских полей.
Версаль? Лувр?.. Или же это сложившийся стереотип, что – это город мистики и таинств, столица сказочной любви и трогательной романтики? Или же это сознание исторически насыщенного прошлого Парижа, с диктатурой католицизма Средних веков, с ее судом инквизиции, активное участие в крестовых походах, изобилие строений готического стиля, в которых отражаются мрак и сырость Средневековья и т.п.? Не знаю. Наверное, все это вместе и сыграло свою роль на подсознательном уровне. Посещая эти исторические памятники, вглядываясь в многовековые разностилевые архитектурные творения, созерцая изобразительное искусство мастеров минувших эпох, будь то живопись или скульптура, рождались мысли, которые принимали отчетливые формы.

Все это строилось, создавалось и обдумывалось, казалось бы, с излишним размахом, чрезмерной роскошью. Созерцая эту роскошь, разумный наблюдатель не может не заметить и другую сторону этой «медали», которая вызывает не восхищение, а презрение и жалость. Сколько же труда бедняков в лохмотьях сюда вложено, которые день ото дня сгибали свои спины под палящим солнцем в знойные дни, лишь в сумерках, запыленными, возвращаясь в свои лачуги к голодающим, безобразно одетым детям и женам, в то время, как лошади, охотничьи собаки да и, может быть, свиньи хозяев этих дворцов бывали всегда сыты, чисты и ухожены?! С тем ли восхищением смотрели те бедняги на эти строения, с которым на них смотрит современный турист? Или же они взирали на них с отвращением и проклятием? Сколькими же голодающими животами детей и матерей, сколькими рабочими жизнями было пожертвовано ради достижения этой роскоши, этих строений, посмотреть на которые сегодня съезжаются туристы со всего мира? Стоило ли это того? И для кого? Сегодня многие страны, где имеется подобное историческое наследие, и жители этих стран ими гордятся, доходы от этих памятников пополняют бюджеты целых государств, приносят хорошую прибыль туристическим фирмам, указывают на богатую историю культуры. Но предмет ли это для гордости или же память скорби?.. Каждый найдет здесь что сказать, хотя бы общеизвестное выражение, что красота требует жертв. Или же кто-то и вовсе может сравнить это с войнами против агрессоров, на которых тоже калечатся и умирают единственные кормильцы семьи, и сказать: «Стоит ли это того? Не лучше ли сохранить людей и отдать землю, лишиться родины, свободы и истории? Точно так же и искусство, как и свобода Родины, требует жертв. Любое строение требует материал, человеческую силу и даже жизнь (будь то строение материальное или же идеологическое), чтобы строить, или для того, чтобы строили другие. Тут нельзя точно сказать, плохо или хорошо, потому что и плохо, и хорошо, но хорошего, несомненно, больше».

Примерно так же высказался и Марк Твен, американский писатель, посетивший Версаль в XIX веке: «Я ругал Людовика XIV, потратившего на Версаль 200 миллионов долларов (следует отметить, что в то время, когда писатель называл эту сумму, средняя ГОДОВАЯ зарплата городского рабочего в Америке составляла всего лишь 350 долларов. – Р.Х.), когда людям не хватало на хлеб, но теперь я его простил. Это необыкновенно красиво! Ты смотришь, пялишь глаза и пытаешься понять, что ты на земле, а не в садах Эдема. И ты почти готов поверить, что это обман, только сказочный сон».
Так можно ли простить правителей лишь за то, что плод их несправедливости слишком прекрасен? Можно ли сказать, что плод этот, которым, кстати, могли наслаждаться только члены королевской семьи, стоил того, чтобы из-за него целый народ терпел лишения и нищету?
Здесь также вспоминается и каирская мечеть «Султан-Хасан», возведенная в столице Египта за несколько веков до Версальского дворца, при постройке которой городская казна чуть не разорилась. Хоть мечеть – это и богоугодное общественное строение, предназначенное для всех социальных слоев общества правоверных, а не личное владение султана, тем не менее подобные крайности недопустимы и порицаемы в Исламе.
Мое же мнение таково: если что-то делается во благо всех, сейчас и потом, во благо простых людей, а не определенной избранной знати, и делается без насилия, без унижения и отнимания куска честно заработанного хлеба бедняка, да и вообще, без насильственного лишения кого-либо по праву принадлежащего ему, и это оправдано с точки зрения здравого смысла, и потраченные средства и силы себя оправдают – будь то оправдание материальное или моральное, – и если кого-то все же пришлось ограничить в средствах, будь то целый народ, малая группа или отдельно взятый человек, то лишь с тем умыслом, чтобы в первую же возможность вернуть эти издержки обделенным – наверное, тогда и оправдана такая политика, при проведении которой была соблюдена и моральная предельность, за холодной целесообразностью которой стояла и духовная оправданность, а прагматичность не перечила нравственности.

При соблюдении этих условий любое строение будет радовать не только будущие поколения, но и современников и участников тех или иных построек. Тогда не только вид будет прекрасным, но также память и аура! И это уже уместно будет сравнить с революцией благородных против тирании, когда при ее достижении имеются и жертвы, и лишения, и трудности, но после триумфа праведных и свержения зла приходит облегчение и радость, на минуту затмевающая печаль гибели товарищей, что добровольно вышли на этот путь ради этой минуты… ибо жертвы эти не напрасны.
Права и жизнь человека должны цениться больше любых творений человеческих рук. «Разрушение Каабы полностью гораздо легче перед Аллахом, чем пролитие крови одного мусульманина» (Хадис).
P.S. Вглядываясь в один и тот же предмет, количество разнородных мыслей, порождаемых этим предметом в людях, равняется тому количеству людей, что на него взирают. Это проекция собственной судьбы и мировоззрения, что отражается в предмете со всеми пережитыми моментами жизни. А судьба, как известно, у каждого своя, посему и взгляд на предметы у каждого своеобразен.

Эйфелева башня

К концу второго дня, когда солнце, уняв свой пыл, устремилось к закату, мы отправились к последнему пункту нашего путешествия – к подножию Эйфелевой башни.
Пожалуй, сегодня мало кто из совершеннолетних людей Земли не видел или не слышал об этой башне. Поэтому, пропустив описательную часть, приведу лишь небольшую историческую справку. Она строилась в течение двух лет, с 1887 по 1889 год. Высота ее, вместе с позже установленной антенной, составляет 324 м. Используется в качестве телевышки, сотовой связи и смотровой площадки. Изначально башня строилась как временное сооружение, спустя двадцать лет после Всемирной выставки 1900 года планировался ее демонтаж, от которого ее уберегли радиоантенны, установленные на ней к тому времени.
Нам предстояло пробыть здесь до половины восьмого вечера, а после – попрощаться, в частности, с Парижем, а в общем, и со всей Францией.
С каждой из четырех ножек башни поднимались лифты с туристами, желающими посмотреть на Париж с вершины Эйфелевой башни. Очереди были большие, и в них нужно было стоять более часа. Именно из-за этих длинных и долгих очередей нас и повезли днем раньше на башню Монпарнас. Вблизи башня выглядит действительно огромной, хоть издалека и смотрится небольшой. Казалось бы, железный «столб», без какой-либо пользы и практического (кроме тех антенн) применения, а этот столб – символ всей страны, да денег приносит немало. Конечно, «столб» разрекламированный, с которым связывают всякие душевно-восклицательные воздыхания «ах» и «ох». В свое время, да и сейчас тоже, хорошо раскрутили эту железку. Хотя, надо признать, что в те времена это было и не особо трудно, потому что башня на протяжении 40 лет оставалась самым высоким сооружением в мире. Скорее, дело рекламы здесь в ассоциациях, которыми овеяна башня, да и весь Париж тоже. Теперь эта реклама работает на всю страну, привлекая множество туристов из всех уголков мира. Вот оно, время модернизма и постмодернизма, время рыночной экономики, денег и хорошей рекламы, время всевозможных массовых манипуляций. Когда всякую безделушку (а Эйфелева башня, хоть и является уникальным строением своего времени, да и не только своего, но все же большая безделушка) можно так возвысить в сознании масс, так вдолбить в умы людей, что это нечто особое, значимое и важное, что люди вознесут ее на огромные высоты, затем устремятся к ней и на самом деле «увидят» в этом другим «невидимую» важность. Но, справедливости ради, надо сказать: Эйфелева башня не заслуживает тех негативных отзывов, которые можно отпустить, например, в адрес Версаля и других ему подобных сооружений. Во-первых, башня строилась из личных средств самого Эйфеля, во-вторых, она очень быстро окупилась в финансовом плане, то есть с экономической точки зрения башня вполне себя оправдала. Коли так, почему бы и не строить?!

Пока я гулял по парку, уже стемнело, и я вспомнил о молитве. Я был в состоянии ритуальной чистоты, и нужно было лишь выбрать место для молитвы. Ну, тут тоже спас парк. Примерно в пятидесяти метрах от башни, за деревом, от которого шли кусты, находилась весьма благопристойная лужайка, и я, как обычно скинув с себя курточку и расстелив ее перед собой, помолился, совместив намазы вечерний и ночной. Подходя к автобусу я увидел, как, обступив одного мужчину со всех сторон, толпилась моя группа, у каждого в руках был одноразовый пластмассовый стаканчик. Мне тоже дали пустой стаканчик. Оказалось, разливают шампанское. Наш гид весь день говорил о каком-то сюрпризе, что ждет нас в конце дня. В уме я плюнул от досады, что это все же не натуральный сок, положил стаканчик на железную ограду, направился к автобусу, поднялся и сел на свое место в последнем ряду. Усевшись поудобнее, стал рассматривать свою группу из окна автобуса. Мужчина, наконец, справился с пробкой бутылки, полилась пена, и люди стали подставлять свои стаканчики, чокаться друг с другом, пить и смеяться… Сказать честно, для меня лично зрелище было театральное, постановочное, ненатуральное. Эта картина напомнила мне отрывок из рассказа Уильяма Сарояна «Разве сегодня не тот самый день?», где он пишет: «Возьмем, к примеру, театр: идет спектакль, актеры что-то представляют, зал рукоплещет, актеров снова и снова вызывают на сцену – я не могу воспринимать это всерьез; мне жаль драматурга, который в ту минуту воображает, что все это его заслуга, мне жаль актеров, которые с самым застенчивым видом упиваются аплодисментами, от этого зрелища у меня на глаза навертываются слезы, но все это вместе выглядит как шутка, хотя я не встречал никого, кто бы воспринимал это как шутку». Конечно, подумал я, иначе и быть не могло: Париж, Эйфелева башня и шампанское – романтика, да и только; последний зрелищный штришок в поездке, дабы усилились впечатления, остались приятные воспоминания и, конечно же, захотелось приехать еще раз.
Восторженная группа, наконец, поднялась в автобус, и мы двинулись в обратном направлении. Впереди была целая ночь пути. В салоне тихо заиграла французская мелодия, и гид своим монотонным голосом начал прощально-печальную речь, словно пытаясь нагнать тоску по случаю расставания с Парижем. А я вынул из своей черной небольшой папки нетбук и начал печатать эту «путевую заметку», изредка отрываясь от монитора компьютера, чтобы посмотреть в окно на мерцающие огни ночного Парижа.

Осень, 2013 г.

Вайнах, электронная версия, №3, 2018

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх