Муса Ахмадов. Острова

День клонится к закату. Зной уплотнился, затрудняя дыхание. Хотя небо и затянуто облаками, белыми и темными, не чувствуется, что в ближайшее время будет дождь.
С десятого этажа дома просматривается большая часть города: разноцветные крыши – красные, розовые, темно-зеленые, синие; дороги и снующие по ним люди и машины.
Стоящему на пороге пятидесятилетия Маде белые облака навевают воспоминания о своем детстве и юности, о современном ауле, окруженном лесами, густеющими, покрываясь молодой листвой. Горные хребты. Покрытые этими лесами горные кряжи, рассекаемые глубокими ущельями. Бегущие по ним родники, которые в дожди вспениваются косматыми драконьими гривами потоков…

У Замы, работающей с Мадой в одном кабинете, не было такого аула детства. Она родилась в городе и выросла в нем. Она видела свой город гибнущим и воскресающим. Нет, не воскресающим видела. Нет, невозможно воскресить убитый город и убитые воспоминания… Она видела, как строили новый, не похожий на прежний, новый город. Многое повидала она, несмотря на свою молодость. И все же она вольней заводить новые связи, чем он. А он, Мада, опутан связями, как паутиной. Местами висят обрывки старых связей, как обрывки паутины, ноющие.

Ему хочется отвлечься от них разговорами с Замой. Зама и он слишком разные: у девушки – мечты, а у него – воспоминания. Он боится, что волна его воспоминаний разрушит когда-нибудь башни ее мечтаний.

Он много рассказывает Заме о своем ауле детства, о своей семье, о яствах, которые готовила им мать в детстве, как они ели это летом под навесом, за круглым столиком, а зимой – в доме, рассаживаясь на паднаре1, о том, как он ходил с матерью на водяную мельницу молоть кукурузу и там мельник угостил его приготовленной им лепешкой из только что смолотого кукурузного толокна, замешанного на воде; и о том, как, повзрослев, он ходил на белхи2 по развешиванию табака на просушку, о девичьих песнях там до рассвета короткими летними ночами.

О чем бы он ни рассказывал – о стариках своего аула, об их отношениях друг с другом, с детьми, с молодежью, их шутках, нравах, поучениях, о различных историях, рассказываемых односельчанами – обо всем участливо слушает Зама, она искренне завидует той жизни… Лет двадцать-двадцать пять назад, когда он окончил институт в городе, у него у самого тоже были такие мысли: жить в чудесном деревянном доме, построенном дедом по отцу, ложась спать с сумерками и вставая вместе с птицами, начинающими петь на заре. Но у мечты бывает свой путь, а у реальной жизни – свой, и они никогда не сходятся. Она-то не понимает этого. Мечты тоже нужны тебе, как виднеющийся в море далекий остров. Твои мысли, постоянно манящие тебя, ставшие вечно манящим тебя сиянием…

Он часто говорит девушке:
– Главное в жизни – это жизнь, а не работа, не разговоры, не мысли.
Девушка не отвечает ему, она стоит молча и улыбается.
Пока их встречи устраивали обоих: они давали силу душе Мады, измотанной невзгодами и предательствами, надежда Замы, полная мечты, ее вера в жизнь приносили облегчение его сердцу, а его знание жизни, выдержка держали молодые мысли девушки в одном русле.

В последнее время у них установился такой порядок: почти до конца рабочего дня они вели беседы, где слов было мало, а смысла много, с чаепитием черного чая, потом зеленого, затем – на сухофруктах… иногда – кофе… Потом воцарялась тишина, нарушаемая лишь черканием их пишущих ручек. Но эта тишина не была безмолвной, она была наполнена их мыслями, потому эта тишина не могла кануть в холодное безмолвие никогда.

Потом они вдвоем шли в центр города. У них был один путь – проходящий через рынок к фонтану перед Чеченским театром… Потом они стояли у этого фонтана, как стояли когда-то юноши и девушки из чеченских аулов у родников.
Однажды Мада и сказал Заме, что в Городе нет родников, чтобы возле них могла собираться молодежь, поэтому им бы стоило собираться у фонтана… «Мы с тобой заложили эту традицию», – сказала Зама, подставив руку под струю фонтана.
«Пусть будет так, если наше начинание поддержит молодежь», – сказал Мада, проведя охлажденной водой рукой по лицу.

…Стоя у окна десятиэтажного дома, Зама говорит:
– Сегодня мы не идем пешком…
– Почему?
– Сегодня солнце слишком жаркое. Я загорю.
– Ты не можешь загореть сильнее, – шутит Мада, улыбаясь.
Он говорит это, потому что Зама смуглая. Потом сожалеет, что сказал: девушка принимает близко к сердцу даже малое, особенно если это касается ее внешности, к тому же и его улыбка своеобразная, и без слов задевающая некоторых людей. Заме, напротив, нравится его улыбка, она говорит, что это улыбка, показывающая своеобразный характер – шутливый и добродушный. Добродушно-ироничная усмешка. Также, как и Заме, его добродушно-ироничная улыбка понравилась и одной женщине, когда он был на семинаре психологов в Кисловодске (в те времена ему, лишенному войной родного гнезда, пришлось скитаться и осваивать новые профессии – от этнопсихолога до ландшафтного дизайнера). Она была по национальности кореянка, кандидат психологических наук, звали ее Нелля, по фамилии Ким. Она удивилась, узнав, что у него трое детей:

– Как же ты собираешься их поднимать?
– Аллах повелел слишком не печалиться о будущем детей, Он сам дает им пропитание.
– Неужели так и написано в Коране? – удивлялась эта тонкая женщина.
– Не смогу привести цитату, как есть, но сказано приблизительно в таком смысле.
– Знала бы об этом, не стала бы нянчиться с одним сыном, – сказала женщина.
«Шутит она или всерьез говорит?» – подумал Мада, взглянув на нее, и не увидел в ее глазах ни искорки смеха, напротив, они были задумчивы, с видимым сожалением о прошедших годах.

Быстро прошли дни семинара, с состязаниями в красноречии каждого, с понравившимся Нелли юмором Мады. Когда настал день расставания, Нелля взяла его блокнот и, записав свой московский адрес и номер телефона, сказала: «Будешь в Москве – позвони»…
После этого не раз бывал в Москве. Но звонить не стал – он не считал, что у него столько времени осталось, чтобы тратить его на безрезультатные связи.
Обрывая свои мысли, он вновь обращается к Заме.
Зама улыбается в ответ.

– Выпьем чаю? – предлагает она.
– Конечно.
– Черного? Зеленого? Китайского?
– Зеленого…
Зама разливает чай – сначала ему, потом себе.
Потом они сидят молча, отпивая чаю.
– От зеленого чая ничего не бывает, – Мада наконец нарушает тишину.
– Что ты имеешь в виду?..
– Солнечный загар не притягивает… – улыбается Мада.
Зама заливается смехом.
– В этих словах весь твой характер, – говорит она сквозь смех.
– Какой?

– Умение добиться своего с юмором, не обижая человека.
– Ну, так тому и быть.
– Как же не быть, если ты так метко сказал.
– Раз так, как только допьем этот стакан чаю…
– Если хочешь, и не допивая пойдем…
– Нет-нет, чай обидится, если его оставить недопитым…
– Как же может чай обидеться? Это же кипяченая вода…
– Вода…А ты знаешь, какое сильное сознание у воды? Она сейчас впитывает наш разговор… Мы с тобой говорим о хорошем, поэтому и чай, который мы пьем в этой комнате, вкусный… говорили бы о дурном – был бы другим…
– Поэтому ставят воду в круг на мовладе3?

– В моем детстве ставили воду подслащенной, в большой чаше; теперь – соки в бутылках, коробках… Открытая вода лучше примет оказываемое на нее влияние.
– Теперь я тоже всегда буду ставить воду в чаше. Я об этом и не задумывалась прежде.
– Что там вода, даже лепешка плакала, умоляя не готовить ее с галушками.
– От чего?
– Потому что, когда ее делают вместе с галушками, о ней забывают и она подгорает в очаге.

– Как это забавно, я и не слышала об этом, – Зама берет кружки и идет их мыть.
Мада снова идет к окну, наблюдает сверху из окна за городом. Если они с Замой не зря трудятся, если руководство поддержит, пустыри города и его окраины украсятся красочными цветами…И тогда не будет нигде заброшенных, заросших бурьяном мест, и воздух будет насыщен душистым ароматом цветов.
Выйдя из этого дома, они идут мимо рынка, сквозь взор стоящих и движущихся там людей, которые наблюдают за ними. Особенно начинают сиять глаза таксистов, весь день озабоченных ожиданием клиентов, иные и сигналят. А им и дела не было до них, они говорили о своей работе или молчали.
Они шли сквозь сияние предзакатного солнца сквозь уплотнившийся зной.
Зама раскрывает над собой голубой зонт.
– У тебя и зонт, оказывается.

– Можно весь день ходить пешком и не бояться загореть, – улыбается Зама.
– «Зама, зама4, что ты такое, где, когда начался твой путь, где, когда он оборвется? Куда мчишься ты, зама?» – довольно громко декламирует Мада.
– Что? Как ты сказал? – останавливается Зама.
– Это цитата. Из произведения одного писателя.
– А-а, вон оно что!
– Да. Кто надумал назвать тебя этим именем – Зама?
– Отец. Разве тебе не нравится?

– Нравится… Но каждый раз это имя напоминает беспрерывно уходящее в небытие время, крадущее твои годы… Твое имя не позволит обольститься…
Обольститься жизнью…
– Выходит, тебе не нравится мое имя?
– Не то это… Слышала ты предание о том, что в старые времена у чеченских молодцев была одна забава – пускать своего коня во весь опор к пропасти и ставить его на дыбы у края…Чем ближе к краю – тем лучше… кто осадит ближе – тот считается победителем…

Иной наездник, не сумев вовремя осадить коня, срывался в пропасть…
Только заглянув в пропасть, познаешь цену равнины, долины…
Также твое имя напоминает о сложности жизни, ее конечности, поэтому становится острее вкус непрерывно уходящих дней… Еще сильнее любишь жизнь, еще дороже становится сердцу радость встреч с дорогими тебе людьми, – вдохновенно откровенничает Мада.
– А как же кони, которых пускают к обрыву?
– Они-то? А какое настроение будет у победителя, который остановит коня у края пропасти?.. У того, кто увидел опасность и победил? Такие радости приносят некоторые встречи…

– Ну, если так – то хорошо, – улыбается Зама.
– Эх, чуть не забыл… – Мада шарит в кармане, достает деньги, дает из них бумажную десятку женщине-попрошайке, сидящей в тени дерева на обочине тротуара.
Женщина-попрошайка бесцветна – и одеждой, и обликом. Она ничего не говорит (видимо, она и просить не умеет по-чеченски). У нее на руках картонка с такой надписью: «Помогите собрать деньги для лечения тяжелобольного сына».
Когда прошло полгода с тех пор, как эта женщина сидела с этой картонкой, Зама сказала:

– Пока она здесь сидит, с ее тяжелобольным сыном могло все что угодно случиться…
– Это она, возможно, написала, чтобы ей подавали, – сказал Мада. – И все же не наше дело копаться в этом. Нам только подать ей, сколько ни жалко.
С тех пор непрерывно Мада давал ей десятку, проходя каждый раз мимо нее. И сегодня он не нарушает этот обычай.
– Ты по ком подаешь эту милостыню? – спрашивает Зама.
– По многим… И по тебе тоже…

– Правда? – смеется Зама. Проезжающие рядом машины снова сигналят.
Затем они довольно долго идут молча. Перейдя дорогу, они доходят до городского сквера, усаженного разными деревьями и цветами. Городской сквер – это, считает Мада, по-чеченски будет «ирзо». В центре этого сквера есть фонтан, с бьющими вверх струями воды.
Они всегда останавливались у фонтана на несколько минут. Мада подставлял под струи фонтана сначала правую руку, потом левую. А Зама подставляла только одну правую руку.

И сегодня они также стоят у фонтана. Мада мочит обе руки, Зама – одну.
– Почему ты мочишь обе руки? Что это означает? – спрашивает Зама.
– Думаю, что и в отношении рук нужно соблюдать справедливость. Боюсь, что сухая рука может обидеться, – Мада говорит серьезно.
Зама тихо смеется, но шум фонтана заглушает ее смех.
– Какой же ты все-таки странный человек, – качает она головой.
В это время к ним подбегает какой-то седой человек. Несмотря на свой возраст, он бодр в движениях и разговоре.

– Давайте сфотографируемся… Я очень хорошо снимаю… День без фотографии – потерянный день, – не умолкает он, увиваясь вокруг них и наводя объектив.
– А с фотографией не пропадает разве день? – спрашивает Мада.
– Пропадает, но часть его остается на фотографии. И тогда, пройдет какое-то время, и вы, глядя на фотографию, вспомните сегодняшний день, – продолжает седой, не переставая искать подходящий ракурс для съемки.
– Ну, так снимай.

Они становятся спиной к фонтану.
– Улыбку! Снимаю! – в минуту заканчивает свое дело фотограф.
Смотрит на монитор своего фотоаппарата и добавляет:
– Очень хорошо вышло… Плохие снимки я и не делаю… Я через десять минут вернусь со снимками, пока вы тут беседуете, – убегает фотограф.
Присевшему на скамейку подождать его Маде вспоминается один маленький остров, зеленый остров среди черных волн.

На нем он посадил разные цветы. Были на нем не только цветы, произраставшие в Чечне, но и самые прекрасные из всех цветов, растущих на Земле. Он и сажал их на острове. И это было легко, потому что этот остров был в его воображении, в его сердце.
Он создал его в своих мыслях, чтобы никто не обнаружил его, чтобы защитить от всего плохого. Но, оказалось, в сердце проникали душевные волны других людей. Однажды холодным зимним днем его остров поглотили волны этих черных мыслей.
Ему было очень тяжело перенести потерю.

Он не мучился в поисках причины этой утраты. Причина была налицо: судьба этого острова зависела не только от него одного. Зависела и от тех, кому он верил, как самому себе. А в их поступках он винил себя, так как за столько лет он не смог привить им любовь к тропе, проходящей по горным лугам, по лесам, привить любовь к тропе, через росные травы ведущую к родникам, низвергающимся со скал и разбивающимся о камни, чтобы они позабыли другие пути. Но волны черных вод сильны, а человеческие сердца – мягки… Виноват он сам, он сам, если столь близкие люди – такие.

Поэтому, не распространяясь, он сам переживает гибель своего острова цветов, света, беззвучно плача, когда затихают люди, омывая рану, которая образовалась на месте, где был остров. Это помогает заживить рану. И девушка по имени Зама помогает…
– Ты почему молчишь? – слышит Мада голос, прерывающий его размышления.
– А – а, задумался я… Зама, спасибо тебе, – говорит он.
– За что?

– За участие в моем проекте… Везде принимали мои соображения за сказки, не принимали всерьез. Какие же это сказки? Неужели такое непосильное дело – очищать от бурьяна городские пустыри и сажать на них цветы? Разные цветы?
– Нет, конечно, посильное дело… Мы посадим по краям площадей кусты: кизил, терновник, мушмулу, боярышник… – говорит Зама.
– Обязательно посадим, это обозначено на нашем проекте. Хорошо, что мы закончили его сегодня, в понедельник утром я пойду с ним к руководителю фирмы «Лебедь», узнать, что он скажет… Поэтому я чуть позже приду на работу…
– Хорошо…

– Фотографии очень хорошо вышли, очень красиво, – возвращается фотограф.
Мада с Замой некоторое время стоят, рассматривая снимки.
– Ты хорошо вышла, – говорит Мада.
– Нет, напротив, ты вышел хорошо… Не застывший… какой-то наполненный жизнью, – рассуждает Зама. – Белый цвет тебе к лицу.
– Ну, теперь я буду всегда носить белые рубашки.

Они расстаются на перекрестке. Зама идет к своему автобусу, Мада стоит, глядя ей вслед, снова ощущая боль потери своего острова, затопленного черными волнами. Тогда, когда это случилось, у него возникла мысль: строить в сердце острова, а потом видеть их потерю, оказалось болезненным делом, поэтому он будет их создавать не в сердце, а на земле. Сажая на земле настоящие цветы и кусты ягод (сажать кусты предложила Зама). Как хорошо, что он познакомился с ней. Слава Аллаху! Она, Зама, нашла первоначальный капитал и наняла офис в лучшем здании. И тогда люди стали считаться с его делом.

Мада смотрит вслед Заме, пока она не потерялось в людском рое.
Однажды, когда он смотрел в окно, Зама вдруг спросила:
– А красивый город Париж?
Мада не отвечал, и на какое-то время наступила тишина.
– А ты откуда знаешь, что я там был?
– А разве это секрет?

– Нет, но я тебе не говорил об этом…
– Я читала твое резюме.
– Да-а… Красивый, спрашиваешь, он?
– Да, Париж.
– Красивый? Красивый, но не такой, как ты думаешь. Когда приезжаешь, наконец, находишь хуже, чем в картинах своего воображения, своеобразие этого города не проявляется сразу, оно раскрывается по мере того, как ты понемногу знакомишься с ним…

– Скучаешь по этому городу?..
– Иногда… Скучаю. Там есть такие улицы. С маленькими кафе вдоль тротуаров. Я любил сидеть в одном таком маленьком кафе и пить кофе.
Действительно, из трех лет, проведенных во Франции, эти кафе остались у него в памяти… Что еще запомнилось… Площадь, где художники писали портреты… и собор, возвышавшийся в конце ее.

Яхты, стоявшие на Сене, и особенно путь, проделанный из Парижа в Ниццу, дорога, петляющая среди Альпийских гор. Тогда ему те места показались очень похожими на наши. Но одна особенность была у них: там не было ни одного уголка, не тронутого заботой человека, не прибранного, не ухоженного им, а наши места были дики, к тому же разрушенные, разоренные войной в последнее время. «Как же все-таки нужно было заботиться о своем крае, надо было украшать его», – возникла у него тогда мысль.
Не надо скитаться, как отбившаяся скотина, по чужой стране, отстроенной для себя людьми.
Надо обновлять свою землю, землю, на которой жили твои предки…» Тогда возникла идея освоить новую профессию – ландшафтного дизайнера, возникла мысль, и нашел курсы по обучению этому в Париже.

– В нашем городе тоже есть несколько кафе, похожих на парижские, – прервал свои мысли Мада.
– Где они?..
– Один на проспекте, «Бонжур» называется. Иногда хожу туда выпить кофе. Давай сходим туда в эту субботу, почувствуешь дальнее дуновение парижского духа. И выпьем французской «горечи»…
– Горечи я не хочу пить, а вот сладости бы выпила… – улыбается Зама.
– Кофе я так называю… А в остальном – время, проводимое нами вместе, не должно быть горьким. Так, значит, будем пить сладость…

– В субботу…
– В эту субботу? А-а… В эту субботу не могу, обещала приехать в село… – отвечает Зама.
В это время кто-то вошел, и разговор оборвался.
С этого дня их дневной распорядок несколько изменился.
Прогулки по городу стали редкостью. И его тоска по Парижу обострилась.

Однажды, это было в субботу, он шел по проспекту, собираясь посидеть в своем тихом кафе за чашкой кофе. Горечь-то всегда ощущалась в горле, не нужно было ее еще и пить. И все же… Подходя к кафе, он услышал какой-то знакомый смех. Неужели это Зама? Да. Он видит ее в профиль. Напротив нее сидит какой-то белокурый молодой человек в белой футболке с надписью «Голливуд». Он, смеясь,что-то показывал девушке на мониторе своего айпада (или айфона). Видимо, это была очень смешная картинка: Зама звонко смеялась. «Что бы ты делала, если бы я не показал тебе это кафе…» – пробормотал он. Затем, неизвестно почему, он вспомнил экскурсию по парижскому Лувру, как внимательно слушал идущего впереди гида. Он улыбается: «Да, я знакомил ее, Заму, с былой жизнью чеченцев, гид, видимо, был неплохой, она внимательно слушала».

Мада медленно отступил и ушел. Слонялся по улицам. Сходил в сквер, где они всегда останавливались. Просидел там на скамейке около часа. Потом ему захотелось сходить к берегу моря, который унес его остров. Как знать?..

В понедельник, около одиннадцати, запыхавшись, Мада залетает в кабинет.
– Зама, я поздравляю тебя, наш проект понравился руководителю фирмы «Лебедь»!
– Ты что это, совсем задыхаешься! – восклицает Зама, готовя чай. Она обычно не пьет чай, пока он не придет.
– Не дожидаясь лифта, поднялся, чтобы не задержаться с поздравлением… Ты понимаешь, наш проект приняли!.. И денег дают, сколько надо, меня посылают в Голландию за семенами разных цветов…

Зама молчит, взгляд у нее вопрошающий.
– Ты до моего приезда позаботься о саженцах кустарников. Я надолго не задержусь.
– Хорошо. Я поеду в аул моих предков, они там будут.
– Когда я вернусь, работы у нас будет много. Постарайся найти товарищей…
– Идет. В этой Голландии, кроме цветов, есть еще травы. Остерегайся, – говорит Зама с улыбкой, убирая локон с глаза.

– Если ты будешь помнить наши цветочные острова и другие, ничего не случится.
– Это нетрудно, – виновато, слабо улыбается Зама.
– И еще – не старайся быть островом в людском море. Станешь островом – легко поглотят черные волны. Правда, Джон Донн говорит, что человек не остров в море, человек – одна часть большой земли. Но человек может быть и островом, если он хочет. Но ты не будь. Судьбы островов жестоки. Из них несколько лежат в моем сердце мельничными жерновами…

Мада отпивает несколько глотков чая.
– Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь. Но я подумаю об этом… хорошо, что ты рассказал об этом, будет, о чем поразмышлять мне до твоего возвращения.
– Какой вкусный чай, с добрыми словами готовила ты его, – Мада часто отпивает чаю.
– Ничего я не говорила, думала о хорошем. И мысли, наверное, впитывает вода, – какая-то странно молчаливая сегодня Зама.

Напившись чаю, Мада поднимается:
– Больше не могу задерживаться, мне нужно ехать в аэропорт… Возьми деньги… – он протягивает пачку денег.
Зама отшатывается от денег:
– Не нужно мне…
– Не тебе даю, для нашей работы… Потом надо будет составить отчет для руководителя фирмы «Лебедь» о том, на что потрачены средства.
– А-а, вот оно что.
– Да… Ну, я поехал. Счастливо оставаться… До свидания!
– Свободного пути! Счастливо доехать!

Когда он добрался до аэропорта, там заканчивался таможенный контроль пассажиров и багажа. Все прошло без значительных задержек. В самолете он разместился подальше от хвоста, в восьмом ряду. В задней части гул двигателей самолета бывает очень сильным. Правду говоря, при аварии самолета случается, что в хвостовой части выживает кто-нибудь. Ну, да ничего… Он согласен с Божьим промыслом, что бы ни случилось. Не таким привлекательным оказался этот мир, как казалось. Достаточно прошагал по земле. Но все-таки хотелось бы завершить начатое. Да и сердцу неймется. Вопреки сознанию, оно начало закладывать новый остров. Он прикрывает глаза, возникает этот остров. Довольно большой он, уже зеленеет на нем трава, пестреют желтые, синие, белые цветы… Сидит какая-то девушка, зачерпывая ладонями и переливая воду из родников, бьющих на этом острове.

Впервые он почувствовал опасность для этого острова, когда она стала беспрерывно причитать ему у уха: «У нас все ради детей, а в этом краю, где все разворошено войной, могут существовать только крысы, мы должны уехать, как многие люди». Хотя он и крепился мыслью: «Я никогда не покину этот край, как бы трудно ни было, это земля, где жили мои предки, нигде такой больше нет», – его убеждение легко разрушили слова: «Ради детей»…

Когда тронулись в дорогу и худо-бедно доехали и разместились там, первое время прошло в эйфории желания познать эту страну и людей, особенно понравилась ему архитектура, ласкали взор здания, не похожие друг на друга, городские скверы, парки, но по прошествии года в таком безделье его ошарашила обнаружившаяся тайна: если жить и дальше так, подрастающие дети оторвутся от своих корней, не будут знать, что такое дорогое, стыдное, станут потерянным поколением, поэтому надо ехать домой, как бы трудно ни было… Когда он обмолвился об этом с матерью детей, она и близко не допустила: «Где, где этот дом, не город, а мышиные гнезда. Меня устраивает, что эти дети не будут есть вареную фасоль и кукурузные лепешки, французский круассан не хуже их…» – «На эти городские улицы нельзя выпускать ребенка, разве ты не видела обнаженный стыд на картинках и таких же людей?..» «Можно, если ходить по своей дороге и не пялить глаза, куда не нужно…» Он скажет одно слово, а она – десять в ответ, и такие перепалки бывали часто…

И когда у них вышла очередная ссора, сосед вызвал полицию и суд постановил не подпускать его к своей семье, как семейного тирана ближе ста километров, ему ничего не осталось сделать, как вернуться домой. Вернулся не оттого, что согласился с этой несправедливостью, а пришлось временно отступить. Через месяц после возвращения, потом через три и снова через полгода он звонил ей, но ее телефон всегда был занят или «недоступен». По чеченским законам, дети должны были быть с ним, но в этой стране это считалось дикостью, были случаи отъема детей у родителей и помещения их в интернат. Ему кто-то и посоветовал радоваться, что хоть у матери оставили детей, потом он посоветовал ему, хотя они были знакомы всего два дня: «Если ты исполнишь, я подсказал бы тебе, что делать… Оставь эту женщину вместе со своими детьми… Очевидно, что она не отступится от своего… Дети, когда повзрослеют, приедут, если им нужен будет отец… Ты поезжай домой и свей себе новое гнездо…»

Посчитав его совет умным, он вернулся домой. Но напоследок он еще раз попытался поговорить с женой, но та не слушала его. Но он все же шептал: «Селима, Селима… если ты сделаешь это, если ты уйдешь с тремя детьми, остров моего спокойствия начнет уходить, сползет в жестокое море жизни… Если бы от этого тебе самой и детям стало лучше, я бы перенес потерю этого острова, отрезав частицу сердца, но не будет вам добра от этого. Тебя ждет разочарование и досада, оставь свои заблуждения, послушайся меня, ведь пока мы не приехали в этот чужой край, твоей жизненной колеей была моя воля, что же случилось теперь? Да, я виноват… Я не смог защитить твое сознание от воров, они оказались очень умелыми и жестокими ворами… Они украли из твоего сознания наши рассветы, наши вечера, они украли даже воспоминания, оставшиеся о них…»

Но никто не слышал его шепот, остров исчез в морской дали, в тумане.
Сегодня, пролетая на высоте десяти тысяч метров, он прикрыл глаза, и ему явились и это море, и туман, и очень взгрустнулось по детям: как там они, занимается ли дочь живописью, сын какой язык выучил, «нашел ли ноги» младший?..
Достав из кармана телефон, он начинает торопливо нажимать на кнопки.
– Алло, алло… ты слышишь? – раздается голос жены. От неожиданности он теряет дар речи.

– Слышу, – наконец смог он ответить.
– Как хорошо, что ты позвонил…
– К чему ты это?
– Дети очень скучают, особенно старшая… Ты где?
– Я в самолете, лечу в Голландию.
– Когда прилетишь, позвони… Мы приедем…
– Хорошо, – связь обрывается.
Он прикрывает глаза. Но не успевает насладиться своими засиявшими мыслями – самолет сильно тряхнуло. Раздается сильный треск, словно возле уха ударила молния. Крики пассажиров… «Наш самолет попал в зону турбулентности, просим застегнуть ремни…»

Но не успело закончиться это радиосообщение, как посыпались с полок вещи, чемоданы. Шум, крики, плач… Свет гаснет.
Мада закрывает глаза и шепчет: «Великий Бог… Великий Бог…»
Внезапно светло-синее небо падает на землю, вместе с ним и большие белые облака, или это море с бело-зелеными островами?..
На одном из них заметны играющие дети. Потом все затихает, устанавливается какая-то странная тишина, ничего не слышно, кроме его шепота:
– Великий Бог, Великий Бог, Великий Бог…

Перевод с чеченского Исы Окарова.

1Паднар – деревяный топчан.
2Белхи – коллективная взаимопомощь.
3Мовлад – религиозное песнопение, обряд.
4Зама – время.

Вайнах №7-8, 2015

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх