Ольга Ермолаева.

ЕрмолаеваРодилась в городе Новокузнецке (бывший Сталинск) Кемеровской области. Жила на Дальнем Востоке (Хабаровский край); была маршрутной рабочей в геологической приисково-разведочной партии на Сихотэ-Алине; работала воспитательницей в детском доме для «трудных» детей, занималась журналистикой. Окончила режиссерско-театральный факультет Московского государственного института культуры. С 1978 года заведует отделом поэзии журнала «Знамя». Принята в Союз писателей в 1980 году. Стихи публиковались в центральной печати; изданы сборники стихотворений «Настасья» (1978), «Товарняк» (1984), «Юрьев день» («Советский писатель»,1988), «Анютины глазки» (Фонд русской поэзии, Санкт-Петербург, 1999). Живет в Москве.

Грибоедов

Поэма

Тут путешественники кто углем, кто карандашом записывают свои имена или врезывают их в камень. Людское самолюбие любит марать бумагу и стены; однако и я, сошедши под большую арку, где эхо громогласное, учил его повторять мое имя.
А.С.Грибоедов, «Путевые записки.
От Тифлиса до Тегерана», 1819 год.

Не любишь ты меня, естественное дело…
Он же. «Горе от ума»

1819 – 1821

Как бедный мой герой был одинок от века,
В каком огне тоскливом был принужден сгорать,
Коль на Кавказе, там, где громогласно эхо,
Чужой эфир учил он имя повторять!
Задумчиво глядит с портретов порыжелых.
Он не был ни богат, ни слишком знаменит.
И все как сирота в отеческих пределах…
Он в Персии убит, а в Грузии зарыт.

О Царство непогод! Обозы, барабаны…
Под крепостию Грозной дрожащие огни.
А в Персии свое – сарбазы, караваны…
В седле, в кибитке, в дрожках – его летели дни.
Раз на дурном седле грузинском, чуть не плача,
Он сделал перегон… ел снег, упав на снег.
Смятение. Темно. И только Терек скачет,
Да под горой, в редуте, прелестный, робкий свет.

Грузинцев стройный хор ловило утром ухо!
Товарищи на солнце. Холмы из-за дерев…
Меж обгорелым пнем и обомшелым буком
Лежал на бурке, дланью висок свой подперев.
По каменным кругам да по снегам пушистым…
Французские куплеты, чтоб не сгрустнулось, пел
О, как умел, как знал… сопровождая свистом,
Но в песнях плясовых он больше преуспел.

Пускался вскачь… Не заяц, увы, но зайца призрак…
Как этот хрупкий снег под лошадьми хрустит…
Гиперборейцам что! А в сих краях капризных
За нож любой ребенок схватиться норовит.
Одушевлять Восток – любой души не хватит.
Здесь не людской потребен, а Прометеев труд.
Спишь на полу, в чаду, в пребезобразной хате…
У, ястреба! гляди, шинели расклюют.

Двухолмный Арарат. Быть пристальным не дали…
Все книги в чемоданах, разрыть их недосуг.
На воле, на коврах закуску поедали…
Кебабы на лучинах… Какой однако дух!
Манкировать доколь открывшеюся раной?
У ягод можжевеловых налетец голубой.
Ах, карты, ах, Тифлис… Дуэль была престранной.
Ну, Якубович, сволочь, а, впрочем, шут с тобой!
Двухолмный Арарат. Окошки слюдяные.
Калейдоскопы в дар… Фарсийский разговор.
Сарбазы эти бестии такие продувные,
Любой из них отменно способный балансер.
Он время здесь имел на все лорнет уставить.
Дома снаружи дики, внутри – испещрены…
Увесисты подсвечники, чай с кардамоном ставят,
И сласти Шахразад на блюдах внесены.
Он близ конфектов тут изрядно постарался,
Мирза первостепенный с простреленной рукой,
Следя при этом, чтоб не сбился, не прервался
Бесед дипломатических рисунок кружевной…
И вот Тейран настал… Три залпа фальконетов,
Да шалевые платья чиновников, да тень
По улкам… Да стихи, да вопли с минаретов,
Да синь, да эта варварская музыка весь день!
Стихи, чаи, кальян и вечно – руку к сердцу.
Слон, трубы, представленья, миллион сластей…
Догадка Мазаровича, мол, якобы у персов
Привычка вымораживать зимой своих гостей.
Но как бесплоден вид окрестностей Тейрана!
Тьма черных черепах, фисташки под дождем…
Походный декламатор устал, улегся рано.
Моим героем заполночь был Томас Мур прочтен.
И все лежал без сна, не задувая света.
Как бедственна страна и сир и наг народ…
А нынче утром шах любимому поэту
За оду положил горсть бриллиантов в рот.
…Дожди идут, текут бумажные палатки.
Тут лихорадка входит в состав земли самой.
О Боже, здесь в Тейране – мадамы, азиатки –
С собачкой, с куропаткой иль с уточкой ручной!..
…Что за морока шла с трактатом Гюлистанским!
И девками, и пьянством солдат был обольщен.
Но будет, слава Богу, в родимые пространства,
В пределы христианства плененный возвращен!
…Он спрашивал иных, которые просились
На родину: в неволе хоть пели-то о чем?
«Эх, пьяные без голосу, а трезый об России
Вестимо, тужит, барин, да только все молчком».
Какие дни! Отбил с трудом своих собратьев –
Шум, деньги, брань, каменья, цеплянье смуглых рук…
И кто-то как зальется – лишь всех успел собрать их:
«Солдатская и-и-х душечка да задушевный друг!»

1821 – 1823

Он облаками скрыт. Имела – не хранила,
А потерявши… Полно, какой там прок от слез!
Бумаги из усадьбы – а их два воза было,
Продали бакалейщику по пять рублей за воз!
Где отыскать его? В несчастных этих письмах,
Которых, словно пепла, полгорсточки всего,
В комедии его, свет увидавшей в списках,
В удавленной цензурою комедии его?
О, если бы над ней с удавкой не стояли,
Он стал бы враз избавлен от денежных забот,
И спас его бы, спас! – от персиянской стали
Труда непродуктивного великолепный плод!
Он поселиться б мог, положим, в Цинондалах
Иль в Костромской губернии, в имении своем,
И заниматься всласть, сомнений нет ни малых,
Своим непродуктивным, взыскательным трудом…
Довольно жалких слов, беспочвенных мечтаний! –
/Он не был ни богат, ни слишком знаменит…/
Бесцельных упований, безмерных притязаний:
Он в Персии убит, а в Грузии зарыт.
Но на листках моих он жив, хоть и зависим
От милостей Ермолова, Паскевича щедрот…
Ну что же, изопьем настой горчайший писем,
Пока кривых кинжалов не вскинет страшный год!
«Меня противувольное движение в коляске, –
Он пишет, – повредит когда-нибудь в уме,
Как этот вечный зной, и бешеные краски,
И крики «Ва Гуссейн!», и вопли «О! Фатме!»…
…А до меня идут известья из России,
Как Сириуса луч в земную нашу высь
Доходит за шесть лет! О времена глухие…
Согласен иль учителем, или судьей – в Тифлис!
Познанья в языках мои: славянский, русский,
Персидский и арабский в Тейране изучал.
Английский и немецкий, латинский и французский,
А итальянский, видимо, без практики привял.
Хотел Отчизне быть полезен чрезвычайно:
Всяк более полезен, чем больше просвещен…
До просвещения ль мне в чужой стране печальной,
Где то, что знал когда-то, забыть я принужден!
Увольте же скорей от службы здесь, в Тейране,
Иль просто отзовите из Персии меня!..»
Так молит мотылек, бьясь в огненном тумане,
Спасенья у свечного бесстрастного огня.
Все у него рука в исторью попадала! –
Дорогой из Тавриза в Тифлис – переломил,
Да в двух местах… Да худо срастаться начинала…
Ломали… Свой рояль чуть было не забыл.
Злосчастный Кюхель здесь в Тифлисе жил полгода.
С ним весело курить, читать и рассуждать.
Детей таких забавных шутя родит природа,
Но кто-то в мире должен их вечно опекать.
Друзья, друзья… Пока он в Шемахе терялся,
Угас Амлих. В мученьях скончался Щербаков…
О Персия! В питье иль в пищу добавлялся
Старинный яд? Все учат российских дураков!
Кого еще в ряду друзей, знакомцев, близких?..
Иль… Впрочем, он живет, собой не дорожа…
Холера прилетит в теснины стен тифлисских –
Лишь хлад остановил ее на наших рубежах.
«А давеча, – он пишет, – внесли на выбор шубы.
Я, было, позабыл российское житье!
К земле меня гнетут… Чекалки, волки… трупы…
Но как без них в любезное Отечество мое?
Так зверьей, стало быть, окутываться кожей,
И непременно стоит убить и растерзать
Зверей, – чтобы потом студеный наш, роскошный
Отечественный воздух, не торопясь, черпать!..
Чернильница твоя мила, мой друг суровый!
Вот вам, мое флегмордие, отчет в моей тоске.
Здесь вечная резьба по косточке вишневой,
Отечество, сродство и дом – все там, в Москве.
…Как матушка мои за ужином безделки
С презрением судила, примолвивши родне,
Что свойственную всем писателишкам мелким
Мучительную зависть заметила во мне!
Я глаз не мог поднять, во мне перемешались
Стыд за нее и боль от беспрерывных мук.
Все было у меня – и злость, и желчь, но зависть?
К кому? Неужто уж к Кокошкиным, мой друг?..
…Здесь милого – и все! – ребенка видят – Сашу!
Повеса был, а впрочем, и в миссию вот взят…
Пожалуй, и того-с фамилию-то нашу!..
А больше ничего-то и видеть не хотят».

1823 – 1825

Балованных сиих детей пищеваренья
И тучности – /кастрюльки им согретые пасти!/ –
Переселить бы в душу к нему хоть на мгновенье,
Чтоб бедствиями близких созданий потрясти!
«Ну что тебе сказать? Я жив, я обретаюсь
У матушки… Пропах теперь Москвой насквозь.
В занятиях моих лишь стенам доверяюсь:
Они, по крайней мере, не судят вкривь и вкось…»
Он в марте прикатил, а Бегичев венчался
В апреле… Он держал над женихом венец,
Все проповедь по-своему растолковать пытался…
«Бесстыдник!.. Не смеши!.. Уймись же, наконец!
Ты что? глаза в слезах! И пальцы трепетали
Так сильно, что венец мог просто уронить…»
«Мне чудилось, тебя как будто не венчали,
Степан, а отпевали: прости, чтоб схоронить…»
У Бегичевых жил и с солнцем подымался
К таинственным трудам… Обедал… Ввечеру
К возлюбленной своей: к музыке он кидался.
Весь дом часами слушал стихийную игру.
Гостил он у сестры. Граф Виельгорский, ноты
Ища, вдруг обнаружил, что держит-то в руках,
Покудова искал романсы и сонаты:
– Помилуйте! – листы комедии в стихах.
Обеды и балы: в балете – Телешова…
В театре лобызают – знай, щеки подставляй.
Ажиотажу он не ожидал такого –
Все как сошли с ума – кричат: читай! читай!
«Вот «Талия» тебе. Достойно умиленья,
Что цензоры пиесу кромсают, как хотят.
Оттиснуты седьмое-десятое явленья…
Ну смельчаки! Я плачу! И целый третий акт»!
«Прости меня, не мог в минуту оторваться.
Работа шла не то чтоб очень тяжело,
Но восемьдесят рифм – не шутка в деле, братцы,
Переменить…Теперь все гладко, как стекло».
«Ругательства пока от «Вестника Европы»
Идут… Прости меня, но рифма под рукой!..
Забавен этот тон и Дмитриева ропот…
А хвалят «Телеграф» с «Полярною Звездой».
«Любезный друг Степан! Пришлю тебе «Записки»
Из Таврии… Мне скоро отселева – за дверь!
Двенадцать читок. Ходят и списывают списки.
Экстазами в театре преследуют теперь».
«…Крепиться можно лишь до степени известной,
Преступишь – хуже бабы почтешь себя потом…
На станции портрет: Давыдов наш чудесный,
А новый перегон – игрок Реньяр с стихом».
«Я во вражде, Степан, со всем крикливым полом,
Но эти двое все нейдут из головы:
Твоя жена с моей сестрой – я ими полон,
Объединяют их мои о них мольбы.
Твоя жена должна стать матерью. Боится
Страдания досель? Господь оборони!
Все предприятье, друг, тем легче разрешится,
Что за нее мольбы жарчайшие мои.
Клянись ей от меня, что это не опасно,
Ей руку поцелуй – скажи, родит шутя.
Во сто раз веселей, когда светло, прекрасно,
С рук на руки начнет переходить дитя.
От матери к отцу /который не умеет
Так нежен быть с детьми, как я/, – пойдет во сне
Дитя – / еще где свет, где тьма не разумеет/ –
И на руки ко мне, и тотчас же ко мне!
Ну все, прощай, прощай, болтаю, как старуха…
Проклятый недочет в прогонах. Жаль до слез:
Не свидимся теперь. Безденежно и глухо.
Мой орден Льва и Солнца давно ломбард унес…»
«О, не сердись, где б я когда ни затерялся,
Ты первый к языку, и к сердцу, и к уму.
Нет дочери, жены… Все как-то не собрался.
Душой принадлежу тебе лишь одному.
Четвертое, январь. День моего рожденья.
Что ж я? На полпути. Тридцать второй пошел.
Я буду стар и глуп, как все из поколенья
Тех, восьмисотых лет… Стар буду и тяжел…
Обедал я вчера с литературной шатьей.
Нет ничего смешней, мишурней и пошлей.
А что до «нежных чувств» хоть к той же легкой Кате –
Я выгорел от них теперь угля черней».
Я не совсем погряз в трясинном государстве.
Свободно и свободно – пишу я и живу.
Из-за меня не лезь в журнальные мытарства.
Возьми перо, когда допреж тебя умру».

Окончание следует.

Вайнах, №11, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх