Ольга Ермолаева. Грибоедов.

Поэма

Окончание. Начало в №11.

1825-1827

«Предел орлиных гнезд, столбы, зубцы, пещеры,
Прохладный снежный грот, орешник да кизил,
Прилепленый к стене нездешний бархат серый
Летучей мыши… Гром – я камень покатил…
Семейства облаков, их превращенья, игры,
Слоистый нежный флот… Как Чатыр-Даг дымит…
Вот к самому лицу – пар крупного калибра:
Я облаком увит и от земли сокрыт.
Вот верхнего шатра зубцы… Поляны. Ветер.
Блистает море. Ал и зелен весь зенит.
Синеется вдали Судак. Подходит вечер.
Корабль в Алуште стал – как в воздухе парит.
О, не забыть: ночлег в возвышенной овчарне,
Седло под головой. Звезда из черных туч.
Другая пронеслась пред самыми очками.
Чей гений подхватил огонь с небесных круч?
Таврида, твой чабрец ногами растирали,
Весь воздух окурил настой душистых трав.
И не забыть еще: шестого кочевали,
Все утро проблуждав в туманах, в облаках.
«Чадирь»-шатер. Пешком, подошвой Чатыр-Дага…
Алушта ввечеру. Под сливой мой балкон.
Гор меловых лицо – как древняя бумага,
И виден Кара-Даг вдали за Судаком.
И занавесь дождя предметы все скрывает.
Улитки, сзади мрак, а впереди – светло.
Разодраны в бою, поспешно отступают
Армады… Как меня порывом не снесло!
Волынки пастухов. Корабль, груженый лесом.
Морские ванны, шум. Лесистый Аю-Даг.
Как беспредельна гладь! С однообразным плеском
Сравняла весь песок. За мною – ни следа.
Корабль от флота… Он за пресною водою.
Высокая тропа. Глухой Никитский сад.
Прелестный вид террас. Над Ялтой молодою
Смолистых игл сухой и крепкий аромат.
Тут кипарисник, тень, открытые веранды.
В Мордвиновском саду все горлинки кричат.
И Кушелев внизу, в окрестностях Урьянды,
Пленителен, и полн, и многотенен сад.
Здесь одушевлена таинственно природа,
И, вместе с этим, лень татарской бедноты.
Загадочна душа у русского народа:
Воюя, не сбирать с побед своих плоды!
…Продолговатый мыс и Балаклавы мачты.
Как Севастополь бел! Ступени в нем легки.
Мне мило, как норд-ост на батареях плачет,
А там, у Инкермана, все светят маяки.
Я был у маяка. Дельфины, кувыркаясь,
Салтанку-рыбку в стаю столпили – и пошла!..
Всю воду кровью вмиг залили, насыщаясь,
И с ревом стая чаек объедки их брала…
…Степан, Степан! Уже три месяца в Тавриде.
Все скучные места, полынь да солонец.
Опять нашла тоска. Не знаю, что и выйдет
Из Персии. С ума схождение? Свинец?..»

«… На вихрях нынче я; все висты, свисты, бредни.
Под носом у Симона стреляю, дым – трубой.
Все тут борьба свобод лесных и горных – с бедным
Вульгарным просвещением под барабанный бой…»
…Декабрьская «гроза»… Он в Грозной. Не смутился:
С фельдъегерем? В Россию? Он, право, очень рад.
…В Москву – испить чайку… Фельдъегерь отлучился
Домой – он все же был порядком простоват.
И дальше, в Петербург, с фельдъегерем Уклонским…
Под следствие герой как раз и угодил.
И вот – сто двадцать дней с надсмотрщиком Жуковским –
Тот музыку любил, его играть водил.
Да, да, водил играть. В кондитерской Лоредо
Отдельный кабинет, где сносный инструмент…
И Завалишин тут сидел, читал газеты –
Товарищ поневоле… Под аккомпанемент…
Герой не принимал участия в восстаньи.
Он выпущен на волю с деньгами на проезд
Туда, туда, где персы воинственнее стали! –
А он-то адамантовый в заклад отправил крест!
«Декабрь. Тифлис. Чреда припадков, лихорадок,
Я принял твой совет, Степан, и в тень ушел.
Я слушал всякий вздор, я избегал нападок,
И нахожу, что это – очень хорошо…»
«Ах, буду ли когда я в жизни независим
От службы, от семьи, от должности своей,
Которую избрал себе я вопреки всем
Наклонностям натуры несдержанной моей…
Поэзию люблю без памяти, со страстью,
Но славе нету дел до истовой любви.
Достоинство ж у нас зависимо от власти,
Количества рабов, да древности крови.
Повеса Пушкин Лев приехал, не имея
Внимания ко мне, не думая привезть
Мне братнин манускрипт; особою моею
Как неприятель был он нынче принят здесь:
Я принести велел свои все пистолеты
И сверху вниз все двери из комнаты пробил,
Пока он у меня макал в вино галеты…
На юнкерство с пальбой я в полк его пустил».
«Мне Пимен по душе в «Борисе Годунове»,
А юноша Григорий, как автор, говорит…
Ты от меня не жди стихов каких-то новых:
Поход под Эривань все время истребит.
Ты знаешь, что старик чудесный наш – в опале.
Паскевич нынче стал начальником моим.
Все: горцы, персияне, почтовые дела ли –
На мне… Когда мы эту кампанию свершим!
Я все-таки рожден для поприщ чрезвычайных.
В простые времена навряд ли я гожусь:
Душа моя черства от глупостей печальных,
Про нравственность свою и говорить боюсь.
Разведай, для чего портной мой, славный Петерс,
/Ему дала шесть сотен матушка моя/ –
Мне платья не пошлет уж верно пятый месяц?
Скажи-ка по-французски ему, что он свинья».
«Сударыня, я здесь, где пыль летит ужасно,
Где дует адский ветер – /вдали Аббас-Абад/,
На воздухе открытом, под тихим и прекрасным
Глубоким небом Персии – писать Вам нынче рад…»

1827-1829

«Я Вам писал уже, и подтверждаю ныне:
Угрюмец Муравьев здоров, как новый мост.
В горячке – я. Поклон и Дашеньке, и Нине.
Аббас-Абад отсюда примерно десять верст…»
Поход на Эривань! Казак линейский шашкой
Умеет, как чечен, рубить кусты огня.
Умеет предсказать – как странно! – без промашки,
Под всадником каким убьют в бою коня.
Все дребезги моста, разбитые колеса.
Прелестен лагерь. Ночь от блох покоя нет.
Спал во дворе, под дождь. Полдневный жар несносен;
Жестокий хлад в ночи да звезд враждебных свет.
Он лошадь потерял. Снабженье провиантом
Исправно, но с жарой прибавилось больных.
Угрюмые глаза гвардейцев, маркитантов:
Лазутчик персиян снял головы с двоих.
Эчмиадзин. Узнал, что жителей лорийских –
«А в Эривани, слышь, жары под сорок пять!» –
Повырезал кинжал тейранский иль тавризский…
«Гляди, хлеба поспели, а некому убрать».
Здесь в сентябре уже все вяло, желто, черно.
Дурацкая война. Вошли в Нахичевань.
Вокруг Аббас-Абада вели бои упорно,
И, захватив его, пошли на Эривань.
Еще в июле он провел переговоры
О мире. Проволочка. Паскевич персиян
Пугнул: «Возьму Тавриз!..» О, эти лисьи взоры!
Решили взять Тавриз и взяли Эривань.
И что же? Шах опять ведет себя престранно.
Паскевич – на Тавриз! Отряд в Тавриз вступил.
Шах дело тормозит. Паскевич – в путь к Тейрану!
О, в шах-маты игра! Паскевич победил.
Местечко Туркманчай. «Мы все в чаду победы…»
Окончена война – кто этому не рад?
Герой мой в Петербург без промедленья едет,
Он мирный, Туркманчайский, туда везет трактат.
Отмечен был его приезд пальбой из пушки.
Поэзия! Тебе ли – сей аккомпанемент?..
Тут – с Турцией война!.. Захлопнулась ловушка:
«По Высочайшей воле…» «Министр-резидент!»
Дождливый серый день. Июль. Размыты дали.
Ужасно надымили, но вот толпа сошла.
Последние друзья героя провожали
Из Петербурга – и – до Царского Села!
И в Царском ни один не проронил ни слова,
Вплоть до того, как сел в коляску тяжело,
Не недоступный, нет, подавленно-суровый, –
Любимое бургонское ему не помогло!
У матери – два дня, да столько ж у Степана.
К сестре. Дитя крестил. Назвали – Александр.
Все таяло, рвалось, пекло. В очках – туманно.
Что говорил? Куда летел, как на пожар?
«Прощай же, брат Степан! Навряд ли мы с тобою…»
«К чему ты?..» «Замолчи. Я знаю персиян.
Уходят там меня… Нет, не дадут покою…
Мне мира не простит мой враг, Аллаяр-хан».
Из Ставрополя он Булгарину напишет:
«Любезная «Пчела», я с мухами… Жара.
Анапу взяли. Рад. От Винтера пусть вышлют
К часам карманным три-четыре ли стекла.
Я запастись забыл, стекло расшиб в дороге,
И по светилам час исчислить принужден…»
А в Персии чума стояла на пороге,
И к ней солдат российский был взглядом пригвожден.
Владикавказ. Начальству высокому в столицу:
«Вы знаете, К.К., что взяли штурмом Карс…
Провесть ратификацию Тейран все не решится…
Армянские семейства ведутся за Аракс.
А Персия теперь в войну войдет едва ли,
Так крайне, так жестоко она истощена.
Мы, устрашив ее, не перевоспитали.
И вряд ли будет эта задача решена.
Секретно. На границе – чума. Иль величаться
Мне в Персии, иль в Турции мне сулемой дышать?
Чума по карантинам заставит задержаться
Гораздо дольше, чем могу преполагать.
Что делать мне теперь с редчайшим средоточьем
Умов? Какие деньги мне им ассигновать?
Здесь юный дипломат ориентальный тотчас,
Как сонная вода, берется зацветать.
Я просто восхищен, что вещи так ретиво
Вдруг в Астрахань пошли… неведомо куда…
Скорей же удостойте присылкой кредитива.
Ну с чем же я, о боже, появлюсь туда???
Да, все по меньшей мере престранные, ей-богу.
А как с посудой быть? Ей должно быть бы здесь…
В английском магазине купил ее в дорогу.
Нельзя же до Тейрана ничего не есть!
Мне, Ваше Превосход., придется непременно
Потом еще в Тифлис вернуться на семь дней.
Я платья не беру с собой – лишь перемену:
Попортят карантины окуркою своей.
Я исполнял свой долг бестрепетно и свято,
И буду исполнять, покудова дышу…
Чрез бешеные балки Кавказа – по канату,
И нынче вот в чумные области спешу.
Но, ради бога, струн сей пылкости врожденной,
Природного усердия – Вам, покровитель мой,
Не следует тянуть рукою непреклонной,
Иначе эти струны лопнут под рукой.
Дороговизна здесь! Всяк продавец – грабитель.
Там рубль серебром, где раньше был абаз.
Зачем же у меня, дражайший покровитель,
Ускромили вы жалованье? Вот не ждал от вас».
Он Амбургеру шлет /один из прежних, близких:
Был секундант в исторьи с простреленной рукой,
Стал генеральный консул, сидит в стенах тавризских/ –
Он Амбургеру шлет поспешный текст такой:
«Любезный друг! /июль, двадцать восьмого года/,
Часть в Астрахань ушла, другая часть вещей
В Георгиевске!.. Этак не выберусь в полгода…
Поздравьте, я жених. Но за женой своей
Не ранее зимы вернусь. Она составит,
Составить может, верно, все счастие мое,
Когда любить меня хоть вполовину станет
Так глубоко и нежно, как я люблю ее.
Я с Ниной Чавчавадзе намедни объяснился,
Старательней вдвойне начну теперь служить –
/Ведь знаешь, никогда в Тейран я не просился!/ –
Чтоб было чем потом моих детей кормить…»
…В разъездах был. В Тифлис писал: «Скажите Нине,
Я платье разорвал в дороге. Не дождусь,
Как год и год пройдет, душа оковы снимет…
Я буду в Цинондалах отшельником, клянусь».
«…Удастся ль преклонить к уплате контрибуций?..»
«…Ищу – по Туркманчаю! – здесь пленных наших след!»
И все перебирала слова его, как бусы,
Жена его, беременна в шестнадцать нежных лет…
………………………………………………………..
…Известка на губах, изрезанное платье.
Во мгле живого сердца еще проходит дрожь…
Как тот кривой кинжал со снежной рукоятью
Напомнил мне трофейный афганский страшный нож!
О тридцать семь убитых там, в миссии в Тейране!
Их братская могила не слышит русских слез…
…И лишь через полгода, в тифлисский сумрак ранний
Тот нищенский кортеж к жене его довез!
И мертвого его держали в карантинах –
По случаю чумы… Он не был знаменит.
Был вечный сирота в российских палестинах.
Был в Персии убит, а в Грузии зарыт.

Вайнах, №12, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх