Олег Джургаев. Очерки.

Полюби природу. Да любим ею будешь

(Из блокнота писателя)

Жизнь – штука великолепная. Об этом узнаешь, лишь полюбив природу. Она без конца создает новые формы: то, что существует теперь, никогда не вернется. В соприкосновении с природой я находил новые силы, одухотворялся, вдохновлялся, обновлялся.  Но всю ее познать не дано никому.
Именно на этой почве рождались древние религии, на незнании природы, на суеверном поклонении ее явлениям. Так сначала родилось язычество. Потом возникла сабейская религия, проповедавшая в своем первоначальном виде веру в единого бога.
С ней соперничала вера огнепоклонства – магизм, или зороастризм, учения которой записаны в книге «Зенд Авеста» ее великим пророком Зороастром. И она первоначально отрицала язычество, и в ней присутствовали две действующие силы: Ормузд и Ариман. Первый – ангел света, второй – ангел тьмы. Но впоследствии и ее ревнители дошли до того, что стали поклоняться свету, огню (бог) и ненавидеть тьму (сатана, дьявол).

И вот, высказываясь о сабизме и магизме, то есть о разных формах поклонения природе, Соломон Премудрый так сказал: «Подлинно суетны по природе все люди, у которых не было ведения о Боге, которые из видимых совершенств не могли познать Сущего и, взирая на дела, не познали виновника, а почитали за богов правящих миром. Или огонь или ветер, или движущийся воздух, или звездный круг, или бурную воду, или небесные светила. Если, пленяясь их красотой, они почитали их за богов, то должны были познать, сколько лучше их Господь. Ибо Он, виновник красоты, создал их».

Господь живет в своих творениях, он виден в каждой частице природы, покрытой легким флером туманности и загадочности. Это величайший Творец и художник. Из простейшего материала Он создает массу разнообразия, без малейшего усилия Он достигает высшего совершенства, величайшей точности, ювелирной взвешенности и микроскопической сбалансированности. И у нее, у природы, есть Богом заложенная логика, нам недоступная и с нашей человеческой логикой не сообщающаяся, и ее не поймем, не признаем до тех пор, пока она нас, как колесо, не переедет. Бог наказывает нас и за излишнее неразумное поколение природе, и за то, что мы бездумно запускаем руку в ее кладовую

***

Я всегда пытался проникнуть чувством, сердцем, сознанием в эти святые таинства природы. Проникнуть, чтобы тонким слогом, гибкими образами описать свое восприятие великого творения Всевышнего, которым ОН нас щедро вознаградил… задаром. Но то, что даром дано, не всегда ценится человеком. И с этой неблагодарностью мы встречаемся, можно сказать, на каждом шагу. И здесь, в Уссурийском крае, там, где мне доводилось жить, следы неблагодарности человеческой видны повсюду. Гигантские мехлесхозы, ведя бессистемную заготовку древесины, образовали на сопках и падях незаживающие проплешины. Тут и там лежат груды невывезенных полусгнивших бревен.

В реках уродливыми горбами проглядывают из чистых еще струй и потоков так называемые топляки и коряги, от гниения которых происходит выделение вредоносных веществ, что в конечном итоге вызывает болезни и гибель рыбных ресурсов. И этот, пока еще не столь масштабный, экологический перекос является своеобразным эхом перекоса психики местных жителей, в падении нравственности, во все нарастающей их деградации. Большинство из них или не получили от своих родителей интереса к природе и чувства уважительного отношения к ней, или же утратили то, что было вживлено в них наследственными генами.
Взяв с собой карбид, выпивку и закуску, двинулась на моих глазах развеселая компания в ближайшую таежную чащобу на Уссури. А потом гремели там взрывы – то карбидом глушили рыбу. После повалил с того конца дым, загорелась тайга по-над изумительным плесом.

***

Долго еще будет залечивать природа глубокие раны, нанесенные только этой компанией, одним своим существованием опровергающей теорию Дарвина о происхождении человека от обезьяны. Образом действий и жизни они скорее доказывали обратное – обезьяна произошла от человека. Все эти недочеловеки от пьянок и грубого примитивного разврата только по своим физиологическим параметрам могут быть отнесены к «хомо сапиенс».

Кто небрежен с природой – того она не облагораживает. У кого нет Бога в сердце – тот невежда и напоминает собой одичавшую бродячую собаку, стаи которых в облике человеческом я лицезрел в этом громадном крае. В соприкосновении с природой большинство его обитателей не только не одухотворяется, не вдохновляется и не обновляется – в соприкосновении с природой они звереют, и природа наезжает на них колесом.

Уже переехала. И когда-нибудь их потомки, если, конечно, не вымрут вовсе, с начала будут лазить по деревьям, потом изобретут огонь и станут жить в пещерах; научатся делать каменные и костяные наконечники; станут поклоняться явлениям природы. Появится потом что-то вроде сабейской, а затем и зороастрийской религии. Если крыло эволюционных процессов все же подхватит их, то, возможно, поднимутся они до уровня истинной чистой религии, почитающей природу, как творение Бога, и себя в ней, как ее органически неотъемлемую частицу.

Лесополоса

По рыхлому снегу пробираюсь к знакомой лесополосе. А вот и она. Затянувшееся глухозимье крепко еще держит деревья в ледяных оковах, с которых синей окалиной то и дело осыпается иней.
За свинцовой хмарью, обложившей небо, прямо на макушке седого тополя едва угадывается мутно-оранжевая горошина солнца.
Вид солнца, даже укутанного студеными туманами, вселяет надежду, что не за горами весна. Впрочем, ее признаки, если приглядеться внимательней, повсюду можно найти: снег стал уже ноздреватым, подтаяли приствольные круги деревьев, на бровках маленького ложка, тянущегося вдоль лесополосы, пробрызнула травка.

Стоп! Кого же я вспугнул? Да это же ласка – небольшой, хитрый и очень хищный зверек. Здесь она обычно мышкует. Как ни ухитрялись полевки в период предзимья, создавая сложную систему ложных норок и ходов, ласка с поразительной ловкостью ориентируется в их «инженерных» хитросплетениях. Вынырнула она опять мне навстречу из мышиной норки и вроде бы та же самая невинная мордочка, но ее выдает капелька крови, гранатовым зернышком застывшая на шерстке зверька. И снова гибкое змеевидное тело ныряет под снег.

Чуткая сорока, залетевшая сюда поживиться, бдительно наблюдает с вершины дерева за лаской. С каждым появлением зверька белобока издает резкий хриплый звук. Вслед за этим слышится вялое попискивание продрогших синиц и овсянок. Потом подает голос хохлатый жаворонок – мелодичное цвиркание. Его предки родом из Африки, но теперь он прописался в наших краях. Жаворонок частый гость лесополосы, где в зимнюю бескормицу ему удается лакомиться плодами шиповника. А по хохолку этой буроватой с пестринами птички можно безошибочно судить о его настроении: если прижат к головке – значит, удручен, а когда торчком хохолок – значит, жаворонок в настроении. Сейчас перья на его головке распустились веером, да и в голосе его нетрудно было угадать некоторую приподнятость. Но почему он в настроении, ведь удручающая мгла глухозимья кругом? Я прислушался чутко.

…Зашлась вдруг лесополоса разноголосьем птичьим: от неожиданности и избытка новых чувств жаворонок взлетел, ввинтился было ввысь, но, быстро застудив в морозном воздухе крылышки, вернулся на прежнее место. Он долго еще не мог прийти в себя. Оказывается, его будоражил и сбивал с толку флейтовый свист: «фиу-тиу-лиу». Так стонет иволга. А тут еще послышалось звонкое и самозабвенное пение зяблика. Голоса летних птиц продолжали смущать хохлатого жаворонка: ему на миг, видно, показалось, что наступила весна, и он не удержался, взвился на радостях ввысь, да морозной она оказалась, обжег слегка крылья, опустился под куст и прижал хохолок. Но ненадолго. Трели вновь полились.

Откуда они? Да ведь это сойка, пересмешница этакая. Сидит себе чинно на ольхе и соловьем теперь уже заливается. Глупая вроде птица, взбалмошная, а памятью одарена необыкновенной… Любой, пожалуй, птице может подражать. И осенило меня – да ведь сойка тоже по весне тоскует, а звуки, которые она сейчас воспроизводит, услышаны были ею в ту чудесную пору… Завидев меня, черноклювый плагиатор вспорхнул, и открылись на крыльях ярко-голубые пятна, мелькнуло молнией белое надхвостье… Долго еще искорками плясала в воздухе синего инея окалина, поднятая пересмешницей. Но ведь и меня взбудоражила она, настроив на весну. Я упрямо ломлюсь через кусты за ней, чтобы снова услышать пение, чтобы испытать это чудное мгновение, раствориться в нем.

Сойка, однако, перепархивает с кроны на крону, оставляя за собой синий шлейф. Но дождался я своего именно тогда, когда мне показалось уже, что все мои дальнейшие попытки подловить сойку в момент, когда она продолжит подражать птичьим голосам, безнадежны. Вдруг снова брызнули трели. Стою зачарованный, одно за другим наплывают видения весны…

…Бесподобна эта лесополоса в апреле-мае. На ее свежезеленом фоне тут и там розовеют островки цветущих абрикосов. Отдельными мазками выделяются белопенные облачка диких яблонь и груш, из которых красными султанами «прорастают» ветки декоративного клена. А рядом – золотистые сережки цветов дикой джиды, над ней повисли сливочной белизны гроздья распустившейся алычи. Под кронами больших тополей маленькими солнышками лучится цветущий шиповник, а над его кустом сильнее пчелиный гуд. А еще здесь в мае загораются светлым пламенем белые акации, хорошо «пить» ее аромат «вприкуску» с песней жаворонка. Раньше всех возвращается сюда весной нарядный удод.

И дудит он, сзывая пернатый люд: «ху-ду-ду, ху-ду-ду». Деловито с песней приступает к строительству гнезда горихвостка: «фюить-тик-тик, фюить-тик-тик». Узнаю уставшего с дороги из дальних стран красноклювого щегла. В этой лесополосе он остановился по пути в родную рощу у Терека и будто просит «пить-попить, пить-попить». Учуяв чужака, трескуче надрывается сорокопут, испуганно гнусавит вертишейка. Не уставая, поет в лесополосе соловей. Ближе к вечеру тонко запевает малиновка, а утром она же первая встречает рассвет. Ее еще и зарянкой называют.
Неповторимое это время, когда заря с зарею сходится: на запад день плывет незримо, а уж с востока – новая заря…

Для кого-то этот ряд деревьев – обыкновенная леса полоска. А давайте приглядимся попристальней. Ведь мы в лесной аптеке. Не знаю, кто и когда закладывал сию полоску жизни, но стоит в пояс поклониться тем людям за доброе дело. Здесь, пожалуй, нет такого растения, которое не имело бы лечебных свойств, и которое не давало бы вкусных плодов и ягод. Именно это и манит сюда птиц, всякую живность. Люди тоже берут отсюда всевозможные дары. Много их к осени накапливается за весну и лето. В конце мая созревают ягоды тутовника, в июне начинают шлепаться на землю сочные оранжевые плоды абрикосов, урюка и кураги. Можно видеть вереницы босоногих мальчишек и девчонок с ведрами, в которых, кажется, плещется плавленое золото. И потом всю зиму примешивают люди к душистому чаю аромат лесополосы.

К середине лета наливаются терпким соком яблоки-дички, вслед за ними просятся в ведра сборщиков слива и алыча. Ближе к осени – обилие груш-дичков, распространяется окрест духмяный запах зрелой джиды. В канун предзимья самый раз собирать румянощекие плоды шиповника. И это еще не все. На ее крошечных опушках и полянках кустятся и стелются лечебные травы, среди которых: тысячелистник, одуванчик, пастушья сумка, цикорий, ежевика, крапива, земляника, подорожник, мать-и-мачеха, васильки, конский щавель, травушка-муравушка. А рядом, на берегах небольшого оросительного канала, обильно произрастает мята, попадаются зверобой, душица.

Сколько богатств! Ну чем не волшебный клад лекарственных растений вот эта узенькая лесозащитная полоса, что на окраине Урус-Мартана? И тем обиднее и тревожнее видеть изменения, которые претерпевает она. Срублена кем-то единственная липа. Не по ней ли рыдают соловьи, которых, кстати, все меньше здесь становится? Гонит их отсюда предательский топор, с каждым взмахом увеличивающий число пней. Исчезли жившие здесь некогда ежи, ящерицы, кроты. Не стало вовсе муравейников – их разорили, редко прилетают зарянки. Зато стало больше сорочьих гнезд, А вороны, так те в большом количестве прописались в лесополосе. Почему? Дело в том, что начали здесь появляться свалки мусора и отходов местной птицефабрики.

Чаще и чаще стали сюда наведываться невоспитанные дети. Долго после их визита сочатся обломанные ветви, носится под кронами пух «отстрелянных» из рогаток птиц. Пацанва, наверное, скоро забывает свои экскурсии, но деревья, кустарники, травы и весь всполошенный ими пернатый мир долго еще носят на себе печать их «пребывания» на природе. Дети они и есть дети. Однако их родителям не мешало бы усвоить одну истину: тот, кто с пеленок не научен понимать красоту природы, тот, став взрослым, не оценит доброты мира…

…Смолкла сойка, оборвались мои видения, навеянные ею. Посидела птица еще немного, кося глазом в мою сторону, а потом резко вспорхнула и улетела, предоставив мне разбуженную и взбудораженную лесополосу. Само глухозимье нипочем стало ее обитателям. Все помыслы к весне повернула фантазия одной увлеченной птицы.
Возвращался той же снежной целиной. Из памяти не выходили проделки сойки. Раньше мне казалось, что кроме разбойничьих воплей ни на что она не способна. А тут, поди ж ты, размечталась птица. Всех всполошила в округе. Ведь и в самом деле едва заметно потянуло теплым ветерком.

Вайнах, 1-2, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх