Муса Бексултанов. В тот день в Чечне, в день, когда убили этого мальчика…

Рассказ

– Душа ли сотворена, чтобы цепляться за нее из последних сил…
– Нет, не душа сотворена – душа вечна, а тело, дарованное нам бренное, трусливое тело…

Той осенью, по прошествии трех лет и семи месяцев после выселения народа, в середине ноября 1947 года, ночью, сопровождаемой легким снежком и заигрывающей между тучами луной, солдаты НКВД, устроившие под горным хутором с названием Хьахе-чу засаду для поимки оставшихся чеченцев, ранят выстрелом в бедро шестнадцатилетнего парнишку, пытающегося спастись от погони.
Пуля попадает в кость.
Мальчик пришел в Хьахе-чу за мясом убитой ранее для зимовки дичи, оставленной здесь, в расщелинах скал, для просушки.

Мальчик спускается по ущелью под прицелом солдат. Он не знает, что они за ним наблюдают.
Приготовив наплечную суму, набитой мясом, мальчик решает дождаться вечера, как ему наказали старшие товарищи, с той лишь целью, чтобы не привести солдат по своему следу к месту зимней стоянки их отряда: доносчиков много, вплоть до дагестанских пастухов, на откуп которым отданы чеченские горы до самого Шатоя.
Когда сумерки сгущаются, окинув взглядом впереди стоящий горный хребет, мальчик трогается вверх по склону, взяв направление противоположно той, откуда спустился.
С неба все так же по мелкому идет снег, и все так же в тучах скользит луна. Мальчик делает частые привалы, после каждых двести-триста метров отсиживаясь около часа.
Несмотря на то, что у него есть силы идти дальше, он делает такие остановки, вспоминая советы старших о том, что осторожность не бывает лишней.

Когда до чамхароевской горы остается несколько метров (он знает, что оттуда подымается луна, освящая майстойскую долину), мальчик останавливается в последний раз, сетуя на луну, под свет которой он попадет, как только взберется на гору Чамха.
«В какую сторону, – думает он, – в какую сторону будет правильно: не подымаясь выше спустится в Пуожа-Пхара, где не будет лунного света, или же чуть поднявшись переждать на Большом озере?»
«Ушел, – доносится до его слуха, раньше, чем он принимает решение, – ушел сволочь, упустили», – и сверху ответный крик:
«Нет, не ушел, не вышел еще, он там, спрятался… учуял, бандюга…»
Мальчик понимает, что речь идет о нем.
Мальчик вдруг ужасается – до его сознания доходит: они выслеживали и шли за ним с самого начала пути.
Мальчик, опрокидываясь на спину, замирает, как зверек, чтобы зреть окружающее со всех сторон, слушать сердцем, наблюдать глазами. Вновь доносятся человеческие голоса, говорящие на незнакомом языке, голоса слышны повсюду, с разных сторон.

С глазами, устремленными вверх, мальчик скатывается на спине, отталкиваясь локтями от земли, словно гребет по воде, с мыслью дойти до леса, до леса, что сейчас недосягаемо далек. Торба с мясом привязана к животу, с надеждой, что все-таки удастся ее уберечь. Ноша становится тяжелой, как свинец, тяжелой, чтобы тащить ее вместе с собой.
Из-под руки срывается камень, большой камень, который невозможно удержать рукой. Мальчик бросается и ничком ложится животом на него, чтобы остановить своим весом. Камень, цепляясь за торбу, сползает вниз. Не удается удержать, камень срывается.
Перекатываясь по траве как обруч, камень набирает скорость без шума, слышен лишь звук режущего воздуха – «фарр-фарр».
Потом подпрыгивает, доносится от падения – «данк». И снова и снова, и еще раз.
Вконец камень ударяется о другой камень, с громким стуком оглушая окрестность.
Раздаются выстрелы, много выстрелов, вслед за камнем, оттуда, где раздался шум.
Мальчик сползает, отбрасывя от себя торбу с мясом, с глазами впившимися вверх, высматривая наверху человеческие силуэты.
Вдруг ночную тишину взрывает вопль, страшный пронзительный вопль – крик раненной птицы, взывающей о помощи крик, леденящий слух, пробуждающий горы.

Мальчик теряется – судорожно, не осознавая своих действий, руки его хватаются за воздух, словно хочет поймать крик умирающей птицы, у которой расстреляли и растоптали гнездо.
Сердце до боли сжимается, потом расширяется до размеров вселенной, бешено колотится, сердцу становится тесно, пытаясь вырваться из грудной клетки. Не хватает воздуха, дышать становится трудно.
Выстрелы, тысячи выстрелов, свист пуль, огненные языки пламени от выстрелов, человеческие крики, камни, срывающиеся из под ног людей, топот, беготня – здесь, совсем рядом… спрятаться, но куда…
Мальчик вскакивает, обращается в бегство, не видя перед собой ни зги, будто плывет по воздуху, летит стрелой, не касаясь земли.
И тут же резкая боль в бедре, как будто укусило что, пытается бежать, но нога, она отяжалела, он не чувствут ее, как будто она отдельно от него.
Падает. Встает и снова падает, снова встает: раздробленная бедренная кость дает о себе знать, нога дрожит, вместе с ней и все тело.
Тело наполняется жаром, как на солнцепеке, или как в теплой воде, жар по венам накатывает, как волна.
Выстрелы раздаются вновь и вновь, крики, какие-то слова, окрики на незнакомом языке, как будто идет облава на дикого зверя, как будто убивают хищника, разделывают.

Мальчик снова падает и, как раздавленная ящерица, пытается ползти, волоча непослушное, безжизненное бедро.
Шум людей настигает все ближе, топот ног, выстрелы.
Камни, срывающиеся из-под людских ног, все чаше, подпрыгивая на лету, пролетают над головой мальчика.
Мальчик пытается спрятаться у обрыва справа, где обычно зимой останавливаются лесные звери.
Доползает до входа пещеры, с нависшей над ней скальным козырьком и где очень много овечьего помета.
Снова по телу пробегает жар, перед глазами все плывет, не может понять, что с ним, где он.
Мальчик видит себя дома: с отцом, братом… с друзьями, варится котел… голос наны – что-то говорит… не засыпай, родной, не засыпай не поужинав… виден Исмаил, его брат, только-только начинающий ходить, с голым пузом, с криками «та-та-та» бегающий за курицами… видны дедушка с отцом – они выходят из общего круга и вместе куда-то исчезают…
Внезапно просыпается, перед глазами мгла, и тут же теряет память.
Слышатся какие-то голоса, людские голоса, откуда, что, невозможно понять – понять сон это или обрывки сна… все перемешалось… сон и реальность… то он у себя дома, то – парящий, как птица над бездной, качаемый волнами, как в колыбели: мальчика, лежащего навзничь, волокут по снегу на накинутых одну на другую солдатских шинелях, как на санках.

Когда доходят до края леса (там находятся их лошади), солдаты перевязывают мальчику бедро, накладывают жгут и останавливают кровь.
Здесь же мальчик приходит в себя, и вместе с тем ясное осознание всего происходящего: вокруг солдаты и снег большими, крупными хлопьями валит с неба. Снег, действительно, крупный, как паутина свисает со всех сторон, как белая вата, мягкий и пушистый.
«Потерпи, – чей-то голос, – скоро, вычистим твою рану, доберемся до Итум-Кали и там…» Говорящий – чеченец, как отец, с отцовской заботой, с теплотой в голосе и во взгляде.
Делают деревянные носилки. Их привязывают на спину лошади. Его кладут на носилки, лицом вниз, сверху накидывают шинель.
Видит сны, пробуждение от снов, по телу пробегает то сладостная истома, то острая боль, жар прожигает вены, дрожат губы.

Временами возникают картины прошлых дней, когда еще месяца не исполнилось после выселения народа: в закрытых хлевах кричит умирающая от голода домашняя скотина, вы неделю сторожите ее, надеясь вызволить, и солдаты, сторожащие и голодный скот, и вас, которые должны прийти им на помощь… В конце недели, в седьмую ночь, встает Идрис – Идрис сын Бая: «Не смею я перед Богом, чтобы скотина так умирала, от предначертанного не уйти…» Его опережает Ибрагим: никто, кроме меня туда не пойдет! Тогда «смерть» пускают по кругу, пока не останутся двое. Из двоих жребий выпадает на Ибрагима. Когда перевалило далеко за полночь, он уходит, исчезает, растворяясь в ночи. Через некоторое время вселенная взрорвется, эхом раскатываясь в горах. Вселенная качнется, вздрогнет, и следом наступит пронзительная тишина.
Ибрагима они больше не увидят.
Еще неделю наблюдаемая ими в бинокль скотина будет орать.
После перестанет, как будто и не было никогда ничего – никаких признаков жизни, ни шороха, ни звука.
Позже тело Ибрагима найдут без головы. С торчащими из под впалой шкуры костями и со скалящими большими, желтыми зубами будет лежать околевшая от голода скотина. Тогда он увидит дедушку – с лица не разглядеть – стоит спиной, рядом с дедом стоит и отец мальчика. Он понимает, что они ему привиделись, что это именно сон, как все остальное правда – правда, которой он был свидетель.

Потом он видит себя в темной комнате с зажженной лампой раздетым, видит людей, стоящих над ним. Делают уколы, острые иглы. Кто-то вытирает лицо тряпкой, намоченной в воде, мокрой тряпкой – это чеченец, тот самый чеченец, без всяких разговоров и распросов, с родительской нежностью заботливо ухаживает за ним.
Временами из его уст обрывками слетают фразы, будто сам с собой разговаривает: «И не стыдно… это же ребенок… сами спрятались где-то… как отца твоего зовут… разве так поступают мужчины… у вас мясо кончилось… как так можно так с далека… Туйлла же трудные места… если бы в Ханне или Пуожахе… там же местность лучше, большие широкие пещеры, аж целые отары поместятся… эээ-х-х, беда, беда… всех поголовно выслали с родных краев… ты случайно не сын Дубы… хорошо хоть родители не видят тебя в этом состоянии…», – затем выходит из комнаты, не оглядываясь, будто вспомнил что-то.

Проходят еще две ночи, или ему так кажется, мальчик постепенно приходит в себя; порой, в полумраке комнаты виден людской силуэт – человек никогда ничего не спрашивает, лишь делает частые уколы.
На третью ночь приносят еду.
Сами же помогают кушать.
На рассвете заходит мужчина, не тот, что заходил раньше, в руках у него ярко горящая лампа:
– Как себя чувствуешь? – спрашивает не торопясь, приближая лампу к его лицу, – где находится Идрис и остальные, сколько вас было, Иби тоже с ними… ты назвал всего четыре имени… а их должно быть двенадцать…
…я чьи имена… как… у меня спрашивали…
…вчера, ночью, когда спал, ты разговаривал с ними во сне… если эти узнают, они всех расстреляют, надо передать им тайную весточку и спасти… я друг твоего отца… не помнишь меня разве, я же часто бывал у твоего отца… Дуба был настоящий къонах… ты… твое имя… ты тогда был совсем маленьким…
…друг твоего отца… отец… «ты мой единственный наследник», – последние слова отца.

***

Стук в дверь он помнит – как в темноте стучали в дверь.
«Кто там?! Сейчас! Потерпи! А не то дверь сорвешь с петель!» – отец встает. Мать тоже присела в постели – пытается успокоить трехгодовалого Исмаила: «Ццсс… спи».
«Что там за за шум, – недовольный голос дедушки, – неужели кто-то скончался».
Отец открывает дверь.
Дверь так и остается открытой с проникающим с улицы холодом.
Стоит солдат с направленной на отца винтовкой.
Он что-то говорит отцу.
Отец не понимает.
Солдат кричит.

В открытую дверь видно, что появляется еще один.
Лает собака, их собака, учуяв беду, хочет сорваться с цепи, кидается вновь и вновь. Раздается выстрел. Протяжно скуля затихает собачий лай. Ощущение, как будто собака плачет.
Их всех выводят на улицу – на улице идет легкий снег. Много людей, очень много людей. Брезжит рассвет. Слышны крики, окрики, плач.
Маленькие дети на руках матерей, обмотанные одеялами.
Выводят на окраину села. Там собирают всех жителей. Женщин пускают обратно в дома в сопровождении двух-трех солдат.
Его мать прихватывает толоконную муку из сушенных груш; на руках несколько сумок, сделанных из овечьих шкурок, отцовский тулуп, шапки. С плеч свисают куски курдючного сала, продетые через веревку.
На тех, кто задерживается солдаты орут, стреляют в воздух.
Одна женщина в отчаянье с криком падает на месте; из кувшина рассыпается кукурузная мука.
Солдат подымает ее и больше не пускает в сторону дома.

Отец его одевает так, как если ему придется заночевать на морозе, надевает шапку, с плеч накидывает шерстяное одеяло и туго стягивает вокруг пояса, за спиной завязывает мешочек с той самой мукой, что принесла мать, напутствуя: «Когда мы спустимся через хребет Хеча – я тебе дам знать – на том самом месте, где дорога раздваивается, кинешься к обрыву и побежишь. Как спустишься, завернешь к сторону Пкеройского леса и дойдешь до Шунды, там, в ущелье, под вытянутой, как боевая башня скалой, находятся абреки… что с нами станет – неизвестно… у меня кроме тебя нет никого… смотри же, берегись, не останавливайся, беги все время не выходя из леса…»
День просыпается, туман, стелившийся по низу, подымается вверх. В воздухе кружит легкий иней. За речкой видны соседние хутора и такие же, как они люди, выведенные из своих домов.
С того конца раздается выстрел. Отсюда стреляют в ответ.
И тогда замыкаемая с двух концов вооруженным конвоем веревка из человеческого каравана растягивается. Солдаты находятся также и по всей длине шеренги.

Женщины с причитанием плачут, взывают к Богу.
Плачут и дети маленькие, что привязаны у них на спине.
Скотина, выведенная из сараев, стоит мерно жуя. Овцы бегают вокруг ограждения, за которым находится сено.
Животные смотрят им в след………………
Народ выселяют………………………………….

***

…меня зовут Кахир, скажи-ка, живи ты долго, свое имя… сколько раз твоя мать потчевала меня вкусными яствами… хорошо, что ты никому ничего не сказал… мне можно говорить… эти военные, они же наши враги… надо срочно предупредить Иби и всех остальных, чтобы они поменяли место стоянки. Если эти до них доберутся… в каком месте вы находились, сможешь рассказать… пока эти не стали тебя пытать… они же жестокие люди… рана не болит… я сейчас, быстро за врачом, он тебе укол сделает, тогда уж мы спокойно посидим…………….

***

– Будь начеку, – слышит он голос отца, что идет сзади, – Не пугайся только… беги прямо, потом то в одну сторону, то в другую заворачивай, и так до самого Шунды, ты понял меня… молчи, не говори ничего… да, сейчас… уповаю на Бога… беги… – в тот самый момент, когда он делает прыжок к обрыву, мальчик сперва слышит за спиной крики, затем и залпы выстрелов.
Мальчик теряется или забывается, и это его спасает – он не идет в Шунды, как наказывал ему отец, а возвращается обратно в сторону родного хутора, спустившись глубоко в низину ущелья. Мальчик преодолевает половину того расстояния, что они проделали утром и прячется внизу под дорогой.
Там, в маленькой пещере, вылизывая языком с руки муку, он проводит двое суток. Ему видны хутора, что напротив, видны солдаты, рыскающие между домами. Ночами слышно, как кричат домашние животные, редкие, одиночные выстрелы, с разных концов слышен собачий вой.
На четвертый день, на рассвете, мальчик перебегает на ту сторону дороги. Он чувствует, что силы его иссякают, от голода урчит живот, в глазах темнеет.

Мальчик боится передвигаться после заката, к вечеру он прячется, ночью он боится, что его загрызут волки.
На пятые сутки, он добирается до Шунды, под ту самую скалу, о которой говорил отец.
Скала оказалось большой, гладкой, как ровная поверхность каменной плиты, стоящая посреди леса, неприступная, к которой ведет только одна тропа: тропа, полностью под обзором тех, кто находится наверху.
Человек, сидящий на посту, наблюдает за ним, поднимающимся наверх, спокойно, без всяких движений, даже не привстает, не трогается со своего места, и ружье его мирно лежит на коленях.
Они в ту ночь переходят на другое место, к соседнему склону, чтобы оттуда следить – есть ли за мальчиком «хвост» или нет?
Проходят три ночи. Все три ночи мальчик спит крепким сном, и каждый раз после пробуждения налегает на пищу. Потом, когда возвращаются на старое место, в течение двух недель, выставляют пост, поочередно меняясь в карауле.
Воду приносят только ночью, огонь разводят при густом тумане и только днем – ночью костра не разводят ни при каких обстоятельствах. Из еды ничего, кроме одного мяса, полная пещера сушеного мяса.
И с того самого дня, больше не расставаясь с ними, достигнувший к этому времени шестнадцатилетнего возраста, ровно через три года и семь месяцев после выселения народа, осенним вечером, в середине ноябрьских дней 1947 года, с легким падающим снегом и заигрывающей между тучами луной, переспорив и переубедив старших, мальчик гордо идет на свое первое задание – за сушеным мясом. На уговоры старших взять с собой оружие мальчик наотрез отказывается: за прошедший год ему ни разу не доводилось видеть военных, лишь только пастухов-грузин; грузины никогда не доносили властям.

В ту же ночь мальчика и поймали, в первую же ночь, когда он пошел на задание, и сейчас он находится в Итум-Кале, в каменной тюрьме, с раздробленной костью в бедре, в неведении относительно своего будущего, лишь только догадываясь: если сделать донос – могут и не убить, нет – расстреляют неминуемо………..
Дверь протяжно скрипнула – в проеме показываются три силуэта.
Разговор на незнакомом языке, о чем-то переговариваются. На лицо наводят яркий сноп электрического света. Следом начинают бить – бьющего не видно.
Избивают долго; кнут, палка, ногами бьют по раненному бедру… Боли нет, никакой боли, лишь леденящий душу страх – страх настолько овладел им, что он уже не чувствует ничего, не ощущает себя, своего тела: нет ни боли, ни мук, страданий, нет ничего, как будто все это происходит не с ним, а с кем то другим, а он просто со стороны наблюдает за происходящим.

Левой рукой хватают за горло, бьют головой об стену: «Где остальные, где?! Убью, змееныш, размажу…»
Кто-то врывается в комнату с криком: «Ишто такой… убьети малчика… биссовистни… уходите, – мужчина всех выгоняет, хватая каждого за руку, с силой толкая за дверь, те пытаются сопротивляться, – надо же, стоило мне пойти за врачом, зашли собаки… сегодня надо послать человека к Идрису, я приготовил одного… они вывели много солдат на их поиски и в Туйла, и в Кента-чу, и в Хак-Боса… если найдут… как бы они не нашли их, пока наш человек доберется до них… быстро вспомни-ка это место… если мы с тобой сегодня же не поспешим им на помощь…»
Только сейчас мальчик начинает ощущать боль, дрожь пробегает по всему телу, словно просыпаясь от спячки, боль становится невыносимой.
«Гора… там была гора, – говорит мальчик, – внизу видна была большая речка… мне не приходилось бывать там ранее…» – так и сказал, зная, что в горах есть только горы, а где есть горы, там обязательно должна быть речка.
«Гора была… башни были, башни… ты слышал, чтобы произносили Майста или Баст-Лам… ну, как еще выглядела местность… были земельные наделы… с какой стороны было видно… луна освящала вас ночью… или вы находились в тени… а что было видно на противоположной стороне… лес был… утесы… лиственницы росли там…»
«Напротив была гора, и за той горой гора…», – как бы пытаясь вспомнить еле-еле произносит мальчик.
Человек по имени Кахир молчит.

«Гора? – спрашивает через некоторое время, – гора, говоришь, была?»
Мальчику кажется, что он его понял.
И выдержав долгую паузу: «Если в мое отсутствие они начнут тебя бить, скажешь: «Я все сказал Кахиру, язык ваш не знаю», – и выходит из комнаты.
Мальчик понимает происходящее, понимает все их хитрости: им нужно название той местности, где они остановились на зимовку, понимает, что как только в горах выпадет большой снег и вместе с этим для их отряда прекратится возможность передвигаться, военные хотят загнать их в капкан и перестрелять всех на месте.
Мальчика в ту ночь на машине, доселе им никогда невиданной, уложив в кузов, перевозят в Грозный.
Рядом ставят охрану.
На всей протяженности длинного пути мальчика несколько раз вырывает, при этом каждый раз получая пинки от часового: «Ну, хватит, мать твою!»
Потом просыпается в светлой комнате, где видит на койках лежит много людей.
Комната белая, и люди все белые, все-все вокруг белое – одежды на людях, потолок, стены, занавески на окнах.

***

«Как самочувствие, не болит? Скоро домой, к родным, вот приедет мать и заберет тебя», – это говорит с худощавым, с впалыми щеками и голубыми глазами русский. Он смотрит ему прямо в лицо, в глаза, с немым вопросом, как будто пытается по выражению лица самого мальчика прочесть и угадать что-то. Слово «мать» понятно для мальчика, другие все слова незнакомы, кроме «дома».
Потом, когда его переведут в другое место (он понимает, что это тюрьма), мальчик обратится к говорящему на чеченском языке – тому самому Кахиру – с расспросами о матери, скажет о том, что ему врач говорил о ней.
Тот скажет, что это неправда.
Однажды утром, на рассвете, или вечером на закате – от частых допросов, лишенный сна и покоя он уже теряется во временах суток, – открывается дверь и квадрате дверного проема, молчаливой тенью, одетая в траур – в траур по собственному сыну, появляется силуэт матери.
Она медленно приближается к нему и дверь за ее спиной, как будто находится в собственной власти закрываться и открываться, медленно закроется за ней.

Он понимает, что это сон, что такое не может быть наяву.
Мать садится напротив него: губы сжаты, напоминая затянутый шрам, ресницы неподвижны, лицо бледное, без признаков жизни и лишь кадык на сухощавой шее двигается верх-вниз.
Мать сидит в позе молящейся, не отрывая от него глаз.
«Пусть умрет твоя нана, – слышится мальчику, – пусть умрет твоя нана», – два раза произносит и начинает плакать.
В широко раскрытых глазах выступают слезы, скатываются по щекам; прикусывет нижнюю губу.
Губа подрагивает, пытается сдержывать рыдание.
На губе появляется кровь.
– Они меня привезли оттуда… чтобы попросить тебя рассказать о местонахождении… они говорят, что убьют меня… мне тебе… как…
– Дада как себя чувствует… где вы находитесь… Исмаил повзрослел… что делает… – мальчик спрашивает себя, самому себе задает вопросы, как будто во сне рассказывает сон, – Дедушка и дада все времена приходят ко мне во сне… или наяву… ты на самом деле сейчас здесь, или мне это тоже кажется…

– Твой отец… хорошо… хорошо поживает… вот эти вещи просил тебе передать… чистая одежда, чтобы забрать тебя… поездом… они, наверное, ушли оттуда… как только тебя поймали… они ушли оттуда… мне тебе… что тебе сказать… – мать плачет, плач переходит в рыдания и стоны, – они избивали… чтобы я у тебя обманом выведала все… пусть умрет твоя нана, нана твоя! – От крика матери содрогаются стены, мать бросается на сына, как коршун, как волчица, бросающаяся на защиту своих щенят, мать ласкает своего мальчика, мать испускает проклятья, ругательства на весь свет.
Врываются люди, много людей. Начинают избивать перед глазами мальчика; мать кидается на них, бросается из последних сил, готовая растерзать. Набрасывается много солдат, мать валять с ног, бьют кулакми, ногами, раскатывая по всей комнате.
Крик из глубины, крик-мольба: «Не рассказывай… пусть тебя убьют… не рассказывай им ничего, они твоего отца убили… убили они… твоего отца… – эхом проносится крик, то исчезая, то вновь появляясь, дьявольски неистовствуя, разрываясь по всей комнате, бьется об потолок, сползает по стенам, – ……….они убили твоего отца… не рассказывай… пусть убьют… дай им убить себя…»

Обливают водой… словно нахлынувший сильный дождь… водой залит весь пол… как рыба в воде бьется он в луже, все тело в судоргах, изнывая от боли……………..
………..мальчика усаживают спиной к стенке, слышен крик матери, мольба о помощи… мать убьют, говорят ему, говори правду, правду говори…………..
«У нас было много скота, – мальчика слышно с трудом, мальчик впервые заговорил, – было много коров… я был маленький тогда… три-четыре года мне было… не было посуды, чтобы залить молоко… не хватало посуды, так как молока было много… тогда мать разливала его в тазики и тарелки… мать меня оставляла в доме, чтобы стеречь молоко от кошки… кошка обхаживала каждую посуду и в каждую из них тыкала мордой, напиваясь молоком… когда мать приходила и спрашивала: «Пила ли кошка молоко?» я, косясь в сторону кошки, которая уже насытившись спала к этому времени, отвечал, что нет: мы с кошкой были друзьями, как же я ее мог выдать…», – мальчик замолкает, не произнеся больше ни слова, тем самым давая знать, что он все сказал.
– Да будь ты проклят… ты… пастушонок… вонючий, вшивый ублюдок… ты будешь меня дурачить! – из людской массы вырывается один, тот, которого зовут Кахир, и первый же удар ногой нанесет в голову…
– Чичилов! Товарищ Чичилов! Нельзя так, угробите, он нужен… – последнее, что услышит мальчик, перед тем как душа покинет его тело, прежде, чем она успеет вырваться наружу, и даже после, как душа освободится будут слышны: «Чичилов… Кахир… нельзя так… нужен… «друг» отца… его отца…»

***

В тот день (или в ту ночь), – когда убили этого мальчика – мне кажется, что в Чечне убили пророка, и что впервые Чечня была убита именно в этот день.
И сколько раз еще ее будут убивать, и сколько же еще предстоит…

1995-2005 гг.

Перевод Саламбека АЛИЕВА

Вайнах, №2, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх