Муса Бексултанов. Легенда о Сарсаке.

OLYMPUS DIGITAL CAMERAИтаеву Вахиду, джентльмену

Я часто встречал его, низкого, словно подросток, плотно сложенного, старика, похожего на призрак или на чью-то блуждающую тень, или же на далекое воспоминание о ком-то…
Никто не знал, когда и откуда он появился в этом селении.
Все знали, что он есть, но никто не мог рассказать о нем ничего.
Никто не был с ним знаком.
Вернее, я не встречал никого, кто его знал.
Каждый, кого о нем ни спрашивал, сначала делал удивленный вид, недоуменно вопрошая, пытался что-то рассказать, задумывался, потом начинал путаться в именах людей, живущих ныне или давно преданных забвению, уходил далеко в минувшие годы, столетия и, вконец заблудившись в своих же мыслях, недоговорив, разводя руками, уходил, не прощаясь.
Я никогда не слышал, чтобы кто-то с ним здоровался и тем более, чтобы он отвечал на приветствие.
Люди избегали его, да и он не стремился к их обществу.
Все, чем он владел – три козы и две овцы, три козленка и два ягненка – было всегда при нем.
Они всегда были вместе, на выпасе на окраине селения или на склонах горы, а потом и ночью в своем загоне.

Этот человек-тень каждое утро с восходом солнца начинал свой путь по окраине селения, медленно шагая, словно муравей, и за ним ровной цепочкой шли три козы, две овцы, трое козлят и двое ягнят.
Человек останавливался на склоне горы, большую часть дня освещаемую солнцем, делал несколько кругов, исследуя место стоянки, а потом садился, удобно пристроившись.
Животные (которые за всю дорогу сюда ни разу не пытались щипать траву), не отходя от него далеко, медленно начинали пастись, как только он устраивался.
Они уходили далеко, через несколько часов возвращались, словно пытаясь убедиться, что их хозяин на месте, и снова уходили пастись.
В час, когда солнце начинало брызгать золотыми лучами из-за зубчатых вершин гор, словно попав в пасть дракона, животные останавливались рядом со стариком, жуя жвачки и тихо вздыхая.
Тогда старик вставал, смотрел по сторонам, как будто в последний раз, медленно начинал идти обратно в селение и никогда не оглядывался.
Животные вереницей пристраивались следом.

__________________________________________

Две недели наблюдал я за ним, изучая его поведение, пытаясь понять, что это за человек.
Ничего удивительного не было в его образе жизни, странным было только то, как он молится, очередность молитв или их число.
В день он совершал молитву три раза вместо положенных пяти, в иной день семь раз, бывало и две молитвы за день.
Если рядом не оказывалось воды, он совершал омовение травой, листвой деревьев или же просто землей.
После совершения молитвы он никогда ничего не просил у Бога.
Я не видел, чтобы он просил о чем-то Бога.
Он неподвижно сидел, устремившись вдаль, и, как старый орел, лишь взглядом парил по небу, горам, хребтам.
Казалось, целая вечность проходит перед его взором, когда он сидел так неподвижно, с застывшими глазами.
И вдруг неожиданно, как будто вспомнив о чем-то, начинал омовение, проводя руками по траве, так же быстро завершал свою молитву.
И снова застывал, словно птица, замершая на вершине хребта или дерева, с застывшим, немигающим взглядом, устремленным куда-то вдаль.

__________________________________________

На третьей неделе, в четверг, в послеобеденное время, я, поздоровавшись, опустился перед ним на корточки.
Его губы едва шевельнулись, или мне это показалось, он глядел сквозь меня, куда-то в сторону, словно меня и не было здесь.
Да я и не существовал для него.
И тогда я увидел эти глаза цвета морской волны и их горящий, ясный взгляд.
Это был взгляд молодого мужчины, со страстью и звериной зоркостью наблюдающего за миром.
А лицо… Лицо было испещрено морщинами, словно отпечатавшимися на нем птичьими следами, изрыто следами бесстрастного времени. И можно было заметить стертые временем зубы.
«Как имя твое, – спросил я его, – где селение, в котором ты родился и вырос?»
И только тут он взглянул мне прямо в лицо. И от этого взгляда мне стало немного не по себе.
Взгляд его застыл.
– Я спросил, как твое имя? – повторил я свой вопрос чуть робко, пытаясь скрыть свой страх перед ним.
– Мать звала меня Гиба… – услышал я через какое-то время.
Гиба, Тиба или Диба – это имя я слышал и раньше из рассказов стариков, которые отрицательно отзывались о человеке, жившем в те далекие времена, когда армия русского царя уничтожила большую часть нашего народа, или же жившем чуть позднее этого времени.
Рассказывали, что он не похоронил ни отца своего, ни мать… Что он убил одного очень хорошего парня по имени Сарсак, чтобы завладеть его невестой. И невеста Сарсака после его гибели бросилась в пропасть, храня верность своему жениху.

«Во времена Сарсака…» – говорили люди о том времени, и не было человека, который не знал историю о Сарсаке и его невесте.
Каждый рассказывал о красоте и мужестве Сарсака по-своему, и каждый считал его своим, близким и родным.
Я слышал, что Сарсак был из селения Пхалча, лежащего где-то в горах.
Говорили, что этот Гиба, Тиба или Диба тоже из этого селения.
Рассказывали, что он убил Сарсака во время совместного набега где-то в песках, влюбившись в его невесту Хазаш.
И тогда я задал следующий вопрос человеку, сидящему напротив и назвавшему себя Гиба.
– Как называлось селение, в котором ты жил, ты помнишь его название?
– Я ни в одном селе надолго не останавливался до этого времени. Их было много, все не припомнишь, – ответил он мне, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Назови тогда селение, в котором ты родился, – предложил я, начав сильно в нем сомневаться.
– Мать говорила, что родила меня в дороге, – снова ответил он мне. – На какой-то узкой тропе между Чечней и Грузией, когда она покидала сожженный русскими захватчиками дом, не успев толком оплакать убитого ими мужа.
– А где находится могила твоей матери? – вновь спросил я его, не давая ему возможности уйти от объяснения.
– Кажется, тогда, когда еще много людей жило в горах, это селение называли Пхалча. Это была маленькая лощина с несколькими саклями… – старик задумался, словно вспоминая что-то.
«Ох! – подумал я тогда. – Оказывается, о тебе я слышал столько раз, и ты дожил до этих дней, не понеся никакого наказания. Неужели в Чечне не было никого, способного убить тебя и отомстить за смерть Сарсака… Оказывается, именно поэтому ты и жил так скрытно, прячась от людей, словно шакал, в местах, где тебя не знают».
А Сарсак… Сарсак предстал перед моими глазами именно таким, каким его описывали люди: поджарый, как гончая, косая сажень в плечах, с горящими, как молния, глазами. Говорили, отца Сарсака убил какой-то богатый грузинский князь, когда Сарсак был еще ребенком. Его отец был храбрым и знаменитым абреком… И погиб во время абреческого набега.
И когда ему исполнилось пятнадцать, Сарсак собрал большой отряд абреков и привез голову этого князя, заодно перегнав все его стада.
И тогда имя Сарсака быстро облетело горные селения, каждый равнялся на него, отцы своим сыновьям ставили его в пример.
У Сарсака была любимая девушка, которую звали Хазаш. И она, согласно молве, действительно, была очень красива: с тонким, гибким станом, с тяжелыми, ниспадающими, словно неистовый водопад, косами цвета солнечных лучей, с кожей, как белый снег на вершине горы, и с чистым, как горный родник, взглядом прекрасных глаз, вызывающим у любого жажду и сладостное томление в тесной груди.
Когда Сарсак с любимой встречались у родника, говорят, все селение сторожило, оберегая их покой. И пока они не разойдутся, не только сами не ходили на воду, но и детей туда не пускали.
Их знали в каждом селе.

«Ты Сарсак?», «Ты Хазаш?» – спрашивали у них люди.
Сарсак угонял скот со степей Калмыкии и даже из-за Волги в честь Хазаш и раздавал все в селениях, не оставляя себе ничего.
А родное селение он обеспечивал крупным стадом, которое пасли нанятые пастухи из Дагестана, чтобы сельчанам всегда хватало и дойных коров, и молодых бычков, чтобы забить, если захочется, свежего мяса.
И нищий, непутевый Диба, не имеющий за душой ничего, что можно было приторочить к седлу, живущий за счет мелких краж (правда, у него была старая мать в селении Пхалча, да и ту после смерти похоронили чужие люди), влюбившись в невесту Сарсака, заманил его обманом в пески Калмыкии, пригласив для набега, так как он якобы считает достойным мужчиной в горах только его, Сарсака, и там коварно убил.
Бросив уже начавшийся разлагаться на жаре труп Сарсака перед его матерью, он в тот же день обратился к Хазаш, предложив ей стать его женой, если она не хочет участи своего жениха.
Хазаш отвергла его предложение.
Хазаш не стала держать траур по погибшему возлюбленному.
Она ничуть не изменилась, была такой же веселой, как тогда, когда за ней ухаживал Сарсак. Ходила все так же с гордой походкой, с ниспадающими солнечными косами. Каждому, кто к ней приходил с предложением выйти замуж, давала обещание, назначая последнее воскресенье второго месяца осени. Это был тот самый вечер, в который она должна была стать женой Сарсака.

В ту осеннюю прохладную ночь Хазаш вывела из хлева старого коня своего пожилого отца, обняла свою мать, с улыбкой попросив ее не переживать за нее и выбрав самую глубокую пропасть, прыгнула туда вместе с конем.
На следующее утро все селение вышло на поиски девушки. Но ее не нашли.
Когда после обеда они заметили стаю черного воронья, кружащую над узкой расщелиной пропасти, люди поняли, где она.
Они там и нашли ее, а вместе с ней старого коня и узелок со всеми ее пожитками.
И эта смерть стала всеобщей народной болью, рассказывали люди.
Хазаш хоронили всем народом, выкопав могилу рядом с могилой Сарсака, поставив одну на двоих каменную стелу, воздвигнув над их могилами мавзолей.
Рассказывали, что после молодые клялись у этого мавзолея быть верными друг другу, как были верны Сарсак и Хазаш, это было вплоть до депортации нашего народа советской властью. И союз, скрепленный там, был прочным и счастливым. А когда мавзолей разрушили солдаты во время депортации, любовь, говорят, оттуда ушла навсегда.
Я не знаю, ушла любовь или нет, но сейчас прямо передо мной сидел человек, ставший проклятьем или причиной этого зла. Сидел неподвижно, как камень, наблюдая за миром с таким видом, словно этот мир он сам и создал, с бесконечным покоем в глазах, в которых не было вопросов, словно все ответы на все вопросы ведал лишь только он.
Я не знал, что я должен ему сказать или спросить и как это сделать.
Ты знал Сарсака? За что ты убил Сарсака? И что тебе сделала Хазаш?
Сначала я подумал, что стоит пойти в село и рассказать людям, кто он, люди сами решат, как с ним поступить.
Но все же остановился, задав себе вопрос: «Почему его, которого знали все, люди забыли настолько, что его никто не узнает?»

Я довольно долго глядел ему в глаза, прежде чем задал ему вопрос, пытаясь застать его врасплох, чтобы он не смог уйти от ответа.
– За столь долгую свою жизнь тебе приходилось участвовать в абреческих набегах? – спросил я, начав издалека, чтобы не выглядеть слишком неуважительным.
– Я оставил абречество, когда чеченцы вернулись из депортации, – ответил он мне, – понял, что абречество утратило честь: у каждого времени свои герои, – его ответ был быстрым и четким, словно клацанье затвора винтовки.
– Сколько же тебе лет? Чей ты ровесник? – вновь спросил я, чтобы убедиться в своих подозрениях.
– Я не знаю… – задумался он. – Я помню время, когда в горах была эпидемия сыпного тифа.
– А когда это было? Сравни с чем-нибудь… – попытался я помочь ему вспомнить какое-то событие.
– Кажется, это было за тридцать или сорок лет до власти большевиков… Это было время, когда я вполне умел обращаться с оружием и с конем и уже привык к абречеству… – ответил он тихо, не особо затрудняя себя попыткой вспоминать какие-то детали.

Все мои сомнения отпали: это тот самый Диба (другого и быть не могло), о котором я слышал. Враг Сарсака и Хазаш, проклятие и кровник всего народа, которого имел право убить каждый.
После этого я, без всяких околичностей (я был готов сам совершить правосудие), спросил его, глядя прямо в глаза:
– Поведай мне о Сарсаке, Диба, и за что ты его убил?
Едва успел он спросить:
– Кто он по национальности? – как я оборвал его:
– Чеченец из селения Пхалчи, которого ты пригласил в набег и убил.
– Я убил всего одного чеченца… Я никогда прежде его не видел и не знаю, как его звали. Я убивал других, из других земель…
На мой вопрос:
– Как и где ты его убил? – он ответил:
– В камышах на берегу Терека… Мы перешли Терек с угнанным табуном, но преследователи не отставали. Я знал несколько путей отхода, неизвестных другим. Когда мы разделились на пять-шесть групп, солдаты и казаки оказались за моей группой. Вместе с ними нас преследовали и чеченцы. Мы не могли от них оторваться. Их проводником был чеченец. Он застрелил подростка из моей группы, которого я взял погонщиком. Я задержался и убил этого человека. Преследователи повернули обратно. Разрезав штанину, я понял, что он был обрезан – убитый был мусульманин и чеченец. В первом же селении я рассказал людям, где искать труп, кто я такой и по какой причине был убит этот человек, чтобы его родственники могли предъявить мне кровную месть, если сочтут это справедливым. Из-за него никто не предъявлял кровной мести. На мне нет крови того, кого ты назвал, – Диба умолк, готовый ответить на любой вопрос, ничуть не растерявшись и не думая увиливать.
Он оставался в прежней своей позе, маленький, как потрепанная папаха, внимательно наблюдая за лесом, горами, за всем миром. Изредка он переводил взгляд на небо.

Я совершенно растерялся, не зная, что делать дальше, как его разоблачить.
– Я расскажу тебе о Сарсаке, – сказал я чуть погодя, – слушай теперь меня, – начав рассказ, я осмелел, перешел через грань приличия и продолжил уже с сарказмом, с какой-то издевкой, пытаясь сделать ему больно.
И я поведал ему, как Сарсак в пятнадцать лет отомстил за гибель своего отца грузинскому князю и в доказательство этого принес отрубленную голову князя в свое селение.
Я рассказал, что в горах не было стройней и красивей Сарсака парня, как он пригонял огромные стада из других земель, раздавая все людям, как он был знаменит и любим народом.
Поведал я ему и про Хазаш, о красоте которой слагались легенды, чья неземная красота расцвела еще больше от взаимной любви с Сарсаком. Про Хазаш, в честь которой Сарсак пригонял целые табуны из чужих земель.
Как он, заманив Сарсака в глухую степь, там, где нет свидетелей злодейства, подло убив его, попытался опорочить его имя, будто Сарсак пал от казацкой пули. Как одинокая, словно росток в камнях, без отца и брата Хазаш предпочла сомнительной чести стать его женой смерть, дождавшись заветной ночи, обещанной Сарсаку, и принеся свою жизнь в жертву своей чистой любви. Поведал о том, как он…
– Наверное, ты рассказываешь о ребенке, воспитанном матерью… не могу вспомнить имя, – и глазом не моргнул он, делая легкую отмашку рукой. Потом, подумав немного, снова заговорил: – Да, возможно, он как раз тот, кого я убил в том набеге. Позже, кажется, умерла одна девушка, вернее, она сбежала с одним немолодым пастухом из Дагестана, которого я нанял для выпаса угоняемого мной скота, и именно ее, наверное, ты и имеешь в виду… кажется, они оба умерли, упав в пропасть… точно не помню, много времени ведь прошло, – он замолк, несколько раз моргнув.
– Я имею в виду не ребенка, – сказал я быстро, – я говорю о Сарсаке, том самом, что принес отрубленную голову грузинского князя, убийцы своего отца…

– Я не слышал, – вздохнул он, – что оттуда принесли чью-то голову, правда, я принес одну, отомстив за гибель своего товарища, да и ее выбросил на окраине первого же селения.
Я растерянно замолк, не зная, что сказать, и не имея доказательств своей правоты.
– А что ты делал со скотом, угоняемым тобой? – задал я новый вопрос, способный, как мне казалось, окончательно его расколоть.
– Да ничего особенного, просто оставлял в горах, на окраинах разных селений, чтобы любой мог им владеть, – отвечая, он даже не взглянул на меня.
– А кто и из каких селений сопровождал тебя в набегах?.. – начал я следующий вопрос, как он перебил меня:
– Со мной никогда и никого не было. Я всегда действовал один. Правда, иногда я брал какого-нибудь подростка в качестве погонщика, да и то лишь по просьбе его родителей…
– А куда делись храбрые и именитые мужчины, разве не было таких?.. Тебя же никто в этом селении не знает!
– Храбрецы были… были, наверное, где-то, жили со своими семьями… Но я таких не встречал.
– А у тебя разве не было семьи? Ты не был женат?

– Женщину всегда можно найти, когда она тебе нужна… А так, женат я не был…
Я не знал, о чем и как, да и по какому праву или причине я могу расспрашивать его дальше.
– А как же ты жил тогда вот так, не имея никакой связи с людьми, когда людей депортировали?..
– Меня не высылали, – прервал он меня вновь, – я всегда оставался на Кавказе, меж двумя морями, не считая коротких периодов отлучки в набег.
– Набеги, набеги… Ведь грех воровать, посягать на чужое…
– А почему на мое посягнули, отняли родину, земли, забрали скот, где тогда мое? – впервые посмотрел он мне в глаза, отвечая вопросом на вопрос. – Мой отец, дед и дядья? Кто их уничтожил?
Его глаза загорелись, еще больше оттеняя их цвет. На шее начала пульсировать артерия.
Я не решился задавать больше вопросов.
Я замолчал.

Он несколько раз глубоко вздохнул.
Потом начал шарить впереди себя руками, будто в поисках чего-то.
Губы задвигались, словно беззвучно произносили чьи-то имена.
Потом замер, оцепенел, не слышно было даже дыхания.
Душа его улетела куда-то.
Потом, когда, казалось, прошла целая вечность, я услышал глухой стон, словно человека только что отпустил приступ мучительной боли.
Показались его овцы и козы, удивленно разглядывающие меня, забыв даже о жвачке.
Он поднялся, оставив меня, будто меня и не было никогда.
Взявшись за середину трости, заложил руки за спину.
Медленно двинулся вперед, не сгибая ноги, как ребенок, делающий первые шаги.
Он казался каким-то одушевленным предметом или же детской игрушкой с механическим приводом.
Когда игрушечный человек отошел далеко, вслед за ним двинулись и его животные, до сих пор удивленно разглядывавшие меня.
Они разворачивались за ним по одному, как солдаты, выступающие в поход за своим командиром.
Последней ушла коза, неодобрительно фыркнув на меня несколько раз.

_________________________________________

Придя домой, я первым же делом рассказал о нем отцу.
– Да, конечно, он очень известный молодец, с самого Казахстана просивший подаяния, симулируя сумасшествие… В Семипалатинске у него от голода умерли жена и двое детей. Он, определенно, ненормален, и я запрещаю тебе ходить к нему в дальнейшем, – отчитал меня отец.
Отчитал как-то быстро, гневно, с какой-то душевной болью.

Больше я не встречался с ним.
Помнил, конечно. И никогда не забывал.
В это лето я поехал учиться в Грозный.
И каждый раз, приезжая домой на побывку, я спрашивал о старике.
– Ты об этом ненормальном?
– Да. О нем.
– Он-то продолжает здравствовать! – отвечали мне с громким смехом, удивляясь моему вопросу.
В конце сентября или в начале октября я пошел за околицу селения, чтобы полакомиться созревшими дикими фруктами.

Я заметил у дома старика его животных: три козы с тремя козлятами и две овцы с ягнятами. Они увлеченно паслись, не замечая вокруг ничего.
Калитка во двор была открыта.
Старика нигде не было видно.
Я опустился на траву там же, где стоял.
Отяжелевшее солнце клонилось к закату, то вспыхивая ярко, то печально алея.
Я направился в селение с твердым намерением посетить жилище старика.
«Дом» был удручающе беден. Однокомнатная хижина без побелки, с некрашеным навесом.
Забор был из срубленных стволов молодых деревьев.
Во дворе росла старая дикая груша.
Калитка была приоткрыта, и в проволоке виднелась застрявшая овечья шерсть и козий пух.
Весь двор был очищен от травы. Всю траву начисто съели животные.
Я вошел во двор и окликнул его.
Из дома выскочил кот.
Он подбежал ко мне и начал тереться о мои ноги.
Потом взглянул на меня и тихо, печально мяукнул.
Входная дверь хижины была распахнута.
Я окликнул еще пару раз.

Кот повернулся и пошел к дому, оглядываясь, словно показывая, куда мне идти.
А когда я не сдвинулся с места, присел, попеременно глядя на дверь дома и на меня.
Притолока двери была низкая.
Я сунул в проем двери голову.
Деревянные нары, покрытые войлоком.
Прямо под окном на нарах лежал старик, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.
«Дремлет», – подумал, останавливаясь у двери.
А потом заметил паутину, тянущуюся от окна к голове старика и от подбородка к груди.
Когда подошел поближе, мне показалось, что взгляд его стал лишь немного мутнее, несмотря на плотно обтягивающую череп иссохшую кожу.
Выделялись коротко стриженная, седая борода и наглухо застегнутый бешмет.
Лежал, словно заснув, рот слегка приоткрыт.
Когда он умер, никто не знал, а когда стали выяснять, оказалось, что люди не видели его уже две недели.

Первая информация о нем появилась в Санкт-Петербургской газете в статье под названием «Разбойник казачьих хуторов» в августе 1887 года. В этой же газете есть и его изображение, сделанное художником со слов очевидцев, где он представлен с молодецкими усами и в казачьей папахе, лихо заломленной набекрень.
Там написано, что его имя Дута и фамилия Элбазов, но пользуется он документом на имя Кондратьева Давида.
После революции его ищет ЧК, утверждая, что он агент турецкой и английской разведок и что он владеет семью языками.

Потом ОГПУ возводит его в ранг полковника белой гвардии.
НКВД объявляет его антисоветчиком и рассказывает о его золоте, хранящемся в антисоветских центрах по всему миру.
КГБ объявляет о его ликвидации, тем не менее не прекращая его поиски до падения советской власти.
Правда, я не знаю, сейчас, когда создали ФСБ, числится ли он у них в списках бандитом.
Он умер в октябре семьдесят второго года в двадцатом столетии.
Не могу рассказать, где похоронен: отец взял с меня слово.
Он более был известен в других краях, чем дома, поскольку большую часть жизни он провел в чужих землях.
Там же он совершал набеги, там же вершил свое правосудие над царскими карателями. Он мстил им неистово и жадно, не насыщаясь кровью.

Лишь один человек во всей Чечне знал его близко: Вуомарг Тушиев из Хильдехароя.
Вуомарг рассказал о нем Цинтиеву Дерказу.
Дерказ – другому.
И таким образом рассказ о нем доходит до Кабиева Мусы. Муса рассказал о нем моему отцу.
Отец рассказал мне о нем лишь зимой 1992-го года, когда советская власть окончательно пала.
Я и сегодня не решаюсь поведать о нем все, он действительно знал пять языков: грузинский, армянский, кабардинский, аварский и русский.
Отца его звали Тудаш, сын Элбазы, а самого его звали Дарта.
Он из общества Зумсой, кровный родственник потомков Дуева Умы. Более конкретно не знает никто.
У себя дома, в Чечне, он был безымянным, и именно оттуда эта страсть людей приписывать себе его заслуги, оттуда же и легенда, созданная людской молвой о Сарсаке.
Детей он так и не завел. Он был последним в роду.

________________________________________

Я начал писать это повествование в последний день 1992-го года и закончил его в 2003 году двадцать четвертого мая в Грозном, недалеко от блокпоста русских солдат.
Уже пятый год продолжается вторая российско-чеченская война, но мне кажется, что война и не прекращалась с тех пор, как Дарта, сын Элбазова Тудаша, стал сиротой, или же еще раньше, когда сиротами стали его дед и прадед и весь чеченский народ.

Перевод с чеченского Микаила ЭЛЬДИЕВА
Вайнах, №9, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх