Муса Бексултанов. И завтра, как вчера.

Повесть

Опять придется без дела торчать в этом классе целых два урока. А на дворе весна. И дети играют в классики. Как же я завидую вам – никаких забот, передвигаете свой плоский камешек в незатейливой игре. Видимо, у них урока нет. Наверное, учительница не пришла. Везет некоторым, у них учителя хоть болеют иногда, или ссорятся с мужьями, или поедут куда-то. А вот наша никогда не поссорится с мужем. Да легче черта загнать в рай! Вообще-то, как она может с ним поссориться, если мужа у нее нет и в помине? Даже ворона сляжет с ревматизмом раньше, чем она заболеет. Главное ее занятие на уроке – так это делать маникюр, как будто она находится в салоне красоты, а не на уроке обществоведения. Вот что значит проводить урок.
А урок-то застыл, как застрявшая в болоте корова нашего соседа, и идти дальше, очевидно, не собирается.
Каждый незаметно занимается своими делами. Хотя зачем – можно открыто делать все, что тебе вздумается, ведь Тамара Магомедовна так увлечена своими ногтями, словно она сегодня выходит замуж.
Некоторые пишут друг другу записки. Когда приходит записка, у девочек краснеют уши и глаза от умиления становятся влажными, словно лед тает под солнцем. И это неудивительно – ведь эти записки о любви, о сильной, светлой любви, способной срывать с неба звезды. Ты только вдумайся в это!
Я тоже получаю записку: «Тебе не кажется, что кожа нашей учительницы похожа на гусиную, особенно шея? Ты видел общипанного гуся на морозе? Не помнишь, сколько раз она была замужем – четыре или пять? Давай займемся исследованием судеб ее бывших мужей? Кто же те, кого она успела «осчастливить»?

Шерлок Холмс».
А я-то с самого утра сидел в ожидании, что кто-то и мне напишет любовную записку! А это Руслан. Да, близится время начала очередного концерта, где Румиса надменным тоном будет демонстрировать свой начальственный вид, а Тамара Магомедовна примет очередную таблетку валидола.
Я пишу ответ: «Ты мне помешал! Не даешь спокойно созерцать мордашку Румисы, которая так мило покраснела, получив записку от Иностранца. По нашей врачебной логике, человек должен быть с человеком, а гусыня – с гусем.
Ватсон».

– Ха-ха-ха! – смеется Руслан, прочитав мой ответ. Сейчас его заметят. Хоть бы записку спрятал.
– Азимов! – скрип стула. – Я к кому обращаюсь, Азимов! – вытягивает шею. Изгибает дугой брови, наклонив голову набок. Скрещивает руки на груди. Бросает на меня взгляд. Я знаю: она недолюбливает меня, особенно это выражается на уроке, когда я с ней спорю по разным вопросам. А так, вне класса, на улице отношения у нас с ней, вроде, нормальные, даже отвечает мне на приветствие, кивая головой.
У Руслана, хохочущего, уткнувшись в полы пиджака, трясутся плечи.
Она сейчас же пойдет к директору школы, с гордо поднятой головой, с таким величественным видом, словно избрана делегатом на съезд.
Все эти десять лет, что я учусь здесь, она не меняется.
Пять раз была замужем. Я забыл, в каком году она вышла замуж в первый раз и сколь долго там пробыла… Но затем все ее замужества были только в начале лета. И ни разу не задерживалась там дольше трех месяцев.

К сентябрю возвращается обратно, как ни в чем не бывало. И еще, выходя замуж, каждый раз забирает с собой все свои книги. А уже в конце августа несет их обратно, опустив глаза и напряженно поджав губы. Вообще-то, это ее постоянное выражение лица, выражение лица скромной, целомудренной девушки.
Возможно, ей сорок пять. Сорок есть точно. Но выглядит как куколка! Худенькая, стройная. Ярко-желтые волосы. Кожа покрыта какими-то странными бледными пятнами. Маленький ротик, с мелкими зубами, как у мышонка. Ребенка до сих пор не завела. Правда, ходят слухи, что у нее есть дочка, которая не желает с ней общаться из-за ее частых замужеств.
Очень любит стихи о любви. Читает их выразительно и с чувством, скрестив руки на груди и глядя вдаль, в окно. Закончив читать, долго стоит, задумавшись, уставившись в одну точку. Потом, повернувшись к классу, тщетно пытается спрятать в глазах глубокую печаль, печаль по прошедшему лету, в которое не удалось выйти замуж. Глубоко вздыхает, вздрагивая ресницами. Мне кажется, советский театр понес серьезную потерю в ее лице.

– Пожалуйста, не шумите! Руслан, может, ты перестанешь? Хватит уже! – это Румиса, комсорг. Успехи в учебе, как у дятла в пении… Но язык подвешен. Может говорить о чем угодно. И с каждым будет говорить на понятном ему языке. Удивительно созданы люди!
У нее были все шансы стать нормальным хорошим человеком. Несмотря на скромные успехи в учебе, она была робкой, застенчивой и красивой девочкой. Когда-то. А сейчас!.. Стоит ей увидеть грязную классную доску, сразу же устраивает комсомольское собрание. Если кто-то опоздал в школу, опять собрание. Щедро сыплет выговорами. Количество известных ей лозунгов Карлу Марксу даже и не снилось! Ведь чем чином меньше начальник, тем он хуже. Даже наш директор школы не так крут, как она. Ему лишь бы в школе было чисто, да дети не били стекла в окнах.
Думаешь, Румиса оставит сейчас свой «высокий пост»? Да ни за что, пока жива! Нынче современные начальники ведут себя, словно у них пожизненная гарантия на должность. Об этом не может быть и речи, вплоть до самой пенсии! Даже после этого надо ждать еще с десяток лет, пока зубы не выпадут от старости.

Из Румисы получится доктор наук в любом профиле, где она только пожелает. И даже президентом сможет стать. Правда, сейчас она поставила себе цель стать поэтессой. (Цветаева – женщина, Эскиев!Ты имеешь что-то против или тебе есть что возразить?) А я и не говорю ничего, пусть становится, кем хочет. Нашей молодежи сейчас открыты все дороги. А старикам почет. Вот такие у нас дела! Аплодисменты!
А вот Айза никем не станет. Она, если пойдет учиться куда-то, получит двойку, а Румиса пройдет. Так всегда бывает, независимо от того, кто что заслуживает.
Сейчас Румиса взяла в свои руки бразды правления в классе:
– Руслан, я о твоем поведении… в комсомольскую организацию района, я… я напишу…
– Дай мне шанс исправиться, – улыбается Руслан.
– Азимов! – повышает голос Тамара Магомедовна.
– Вы мне? – тычет себе в грудь пальцем Руслан.
– Выйди отсюда!

– Причина, Тамара Магомедовна? Пожалуйста, назовите причину, и я выйду.
– Ты покинешь класс или я? Я доложу педсовету, что мне мешают… я… я… я директору…
– Не нужно, Тамара Магомедовна, я выйду… Продолжайте свой урок, – Руслан начинает медленно двигаться к выходу, пристально глядя на Румису: уж очень он умеет издеваться.
Румиса выдерживает его взгляд, не моргнув и глазом. Ноздри раздулись и трепещут. Руки лежат на парте образцово правильно, как в первом классе. (Умение правильно себя вести – половина успеха, если не полностью).
Когда Руслан выходит, Румиса бормочет как бы самой себе, но стараясь быть услышанной в классе:
– Тоже мне, комсомольцы! Сидят тут… Посмотрим!
Тамара Магомедовна молчит. Вновь смотрит в окно (возможно, вспоминает любовное стихотворение).
Застыла, словно глядя вслед кому-то. Наверное, вспомнила свою молодость, юную весну, когда в классе сидел Он, а мы хором пели песню «Мы на Марсе яблони посадим».
А в классе тишина, как после выстрела.
«Тук-тук-тук», – стучится кто-то в дверь. Учительница не реагирует. Стук настойчиво повторяется: «Тук-тук-тук».
Я сижу у окна и слышу, как на улице технички со смехом говорят: «Добро пожаловать!» – приветствуя кого-то.

Глянув в окно, вижу, как они окружили какую-то женщину. Каждая старается обняться, поздороваться с нею. Ну а та, статная дама с горделиво поднятой головой, ведет себя снисходительно, словно провинциальный губернатор. И одета шикарно, как жена директора нашего совхоза. Наверняка, какая-то спекулянтка. И не замужем. Квартира в городе и дом в селе. Наверное, имеет одного ребенка от первого мужа. Скорей всего, дочку: Анжела, Сюзанна, Лоретта или Лаура. И, наверняка, уже неоднократно мысленно выбирала для нее будущего мужа, оценивая его: кто он сейчас, кем станет завтра, а будет ли с собственной секретаршей и кабинетом послезавтра.

В современном мире бразды правления женщина взяла в свои руки. Женщины «правят балом и разрушают города». Они активны во всем! Каждая занята чем-то важным. Всюду и везде: поездки, командировки, встречи. Свободного времени не остается, слишком заняты «общественными делами». Если сегодня здесь, дома, то завтра может быть в специальной командировке в Москве, чтобы поспособствовать карьерному росту мужа. А роль мужа такова, что, если не будешь вмешиваться и сидеть тихо, они и на работу тебя устроят, и с карьерой помогут. Ты только не возникай. Больше от тебя ничего не нужно. Просто сиди тихо, если сам ни на что не способен. Сегодня дела обстоят именно так. Все равны: и женщины, и мужчины. Ты разве не смотришь телевизор? Ну так посмотри. Там много говорят об этом. Труд разделен поровну. Времена, когда мужчина охотился, а женщина готовила еду и нянчила детей, да еще и слушала терпеливо окрики мужчины, давно прошли. Прошли так давно, что и не верится, а было ли это время на самом деле. И это факт. Не веришь – спроси. На телевидение можно написать письмо, задавая все интересующие тебя вопросы. Как нужно говорить с женой, когда можно смеяться и во сколько лучше всего лечь спать с ней.

Те знания, которые человечество приобрело веками, ты можешь получить за раз, просто включив телевизор, где тебе все выложат. А после передачи любезно предоставляют тебе свой почтовый адрес.
Ты главное напиши. Не стесняйся. Все туда пишут.
Приоткрыв дверь, в класс заглядывает какая-то девочка:
– Тамара Магомедовна… Тамара Магомедовна…
– Господи, что это такое! Ну что тебе?! Что от меня вам всем нужно сегодня! Что я вам сделала… – хватается учительница за голову.
– …Можно Вас на минутку?
– Нельзя! Подойди сама ко мне! Я все-таки старше тебя! – возмущенно трясет головой Тамара Магомедовна.

– …Меня попросили сказать это Вам лично…
Учительница выходит.
Проходит минута. Потом еще одна.
Потом, приоткрыв дверь, Тамара Магомедовна заглядывает в класс.
– Эскиев, подойди сюда, – обращается ко мне.
– Зачем? – спрашиваю.
– Нужен… Подойди! – смотрит требовательно.
Я выхожу. Учительница в коридоре. Смотрит на меня пристально и жалостливо. Молчит, сцепив пальцы рук.
– Что… Зачем вызывали меня… – спрашиваю, не обращаясь ни к кому конкретно: кто знает, о чем сейчас заговорит.
– Джабраил… – поправляет мне ворот рубашки, – ты мой хороший, умница… будь умницей… – отряхивает с моего пиджака мел. – Со своей матерью, вернее… Твоя мать приехала, ждет тебя на улице. Ты освобождаешься сегодня от последнего урока. Понимаешь?
Она часто говорила мне раньше: «Я встретила твою мать, Эскиев. Какая она красивая женщина! Ничуть не изменилась. С ней был маленький мальчик. О тебе расспрашивала».
И я всегда отвечал: «Да что Вы говорите! И в самом деле, встретили? Неужто и мальчик был с ней?»
Она прекрасно знала, какой смысл я вкладываю в свои слова, но все равно делала вид, что не понимает, и уходила своей легкой, кукольной походкой.

И вот так же и сегодня говорю:
– Ой, что Вы говорите! Действительно приехала, что ли? Как же это приятно!
В ее глазах вспыхивают удивление и гнев одновременно. Пристально глядит мне в глаза.
Я не отвожу взгляд.
– Иди… к ней… – исчезает в классной комнате, громко хлопнув дверью.
Я остаюсь один. Подхожу к входным дверям.
Вижу свою мать во второй раз за двенадцать лет.

Зачем приехала сегодня? Причина? Должна быть какая-то причина. Обязательно. Через год мне исполняется восемнадцать. Я стану совершеннолетним, пойду служить в армию, потом учиться, работать и т. д. У нее осталось ровно год времени на то, чтобы склонить меня на свою сторону, добиться моей сыновней любви, поплакаться мне, рассказывая о своей тяжелой доле.
Говорят, когда разводилась, она забрала меня через суд, который оставил меня с ней. Позже, выходя замуж, она забрала меня с собой и в новую семью.
Тогда дедушка привлек к этому уважаемых стариков, которые провели нелегкие переговоры с ее семьей и с семьей ее нового мужа, и забрал меня с уговором продолжать ежемесячно платить, как и впредь, алименты – пятьдесят рублей в месяц.
Говорят, что я вцепился в мать, не желая отпускать ее от себя. Когда поняли, что никак нельзя меня успокоить, нас обоих привезли к дедушке, подождали, пока я засну, и только после этого она ушла.
Я плакал целую неделю с криком: «Хочу к маме!»

«Тяжелее всего было ночами», – рассказывала бабушка. Проснувшись посреди ночи, я звал маму, а когда мне отвечала бабушка, то начинал плакать, выкрикивая: «Ты не мама! Ты не мама!»
И засыпал, только устав плакать и кричать.
После этого она приехала навестить меня, когда мне исполнилось пять лет. Я тогда тяжело заболел, и она испугалась, что я не выживу.
Говорят, я узнал ее, как только увидел, но, один раз обронив «мама», больше не сказал ни слова.
И вот сейчас приехала через двенадцать лет. Стоит, высокомерно откинув голову. Круглый парик уложен на макушке. Выщипанные брови. На голове легкий, черный шарф из шифона. Алые губы. Свой родной цвет? Нет, помада. Да, ничего себе у парня мать! Издали выглядит как двадцатилетняя девушка. Если подойти поближе, можно дать больше – лет двадцать пять, двадцать семь.
Да, хорошую цену за меня назначили. Пятьдесят рублей в месяц! Кто думал! Не всякий может стоить столько в наше время.

Ты смотри, как договорились! Словно продавали животное или сдавали в аренду. Очень хорошая цена! Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! Один продал, а другой купил.
А сейчас я должен побежать к ней, раскинув руки, чтобы обнять, глотая слезы и с криком: «Ты где до сих пор была, мама?» Во мне умер великий режиссер. Ведь фильмы же снимают именно так.
Ты только посмотри, как приехала! Оделась, словно на вечеринку… И не стыдно своего возраста, ведь ей под пятьдесят…
Выщипанные и накрашенные тушью брови. В туфлях на каблуке высотою в пядь. Импортная, узкая, облегающая юбка, готовая вот-вот лопнуть по швам…

***

– Приезжала твоя мать, Ватсон?
– Да…
– Наши девочки осуждают тебя. Говорят, что ты не стал разговаривать с ней. И она плакала, когда уходила… Это правда?
– Ровно наполовину…
– Когда эта гусыня меня выгнала из класса, я пошел играть в футбол… Потому не видел, что произошло.
– Ну и как, сыграл? – задаю ему вопрос.
– Да.
– Это хорошо…
– Что хорошо?
– Что ты сыграл в футбол…
– Ну и что это значит? Да что с тобой?
– Ничего. Все хорошо. Говоришь, девочки меня обсуждали?
– Да, обсуждали…

– Ну и пусть, – отмахиваюсь я. Наши девочки очень не любят меня. По их мнению, я слишком гордый. А свою дурость предпочитают не замечать. Просто иногда я не выдерживаю и говорю им правду в лицо, им это не нравится. Но с Русланом они все очень дружны. Руслан – красивый парень, да и характером не вредный. Мне он нравится как человек – умеет он смеяться к месту и ко времени. И смех у него веселый, заразительный.
Он очень смешно пародирует девочек. И все равно они прощают ему все. Вот это и есть сила его обаяния. Человек, который не слышал, как он с ними разговаривает, многое потерял. Каждое второе слово – подкол. И самое удивительное, что девочки никак не реагируют на его шпильки. «Говори каждой, что она красивее всех остальных. Этого вполне достаточно», – открывает он свой секрет.
Сидят, словно на смотринах, кокетливо поворачиваются, слегка наклоняя вбок голову, то томно кладут голову на парту, играют ручками, обнажая запястье.

И ни на одной из них не увидишь школьную форму – она стоит недорого. А прически! Всех стилей практически всех столетий! Несмотря на не очень большое мастерство укладки. Да и волосы мало похожи на женские. Отрезают. Укорачивают даже на висках, подобно мужским, а на лбу оставляют «челку». На затылке оставляют жидкую прядь волос, похожую на облезлую козью бороду.
Самый их любимый предмет – физкультура. Именно на этом уроке у них появляется шанс продемонстрировать свою фигуру во всей красе! Других делов-то у них здесь и нет. Утром приходят, а в обед уходят. И ничего из школьной программы не знают. Не умеют даже нормально прочитать вслух книгу. Но сколько в них гонора – впору умереть от разрыва сердца, не выдержав чувства своей никчемности перед ними!

Высшим признаком культурности среди них считается неумение читать на родном языке. Это основание для гордости, шаг, сделанный ими в цивилизацию.
Золотые цепочки, сережки, кольца, бриллианты – чего только на них нет!
На вопрос учителя по теме урока они устраивают целое представление! С трудом приподнимаясь из-за парты, словно на последнем месяце беременности, кокетливо и томно изгибая тело, с потупленными глазами и без тени смущения отвечают: «Я сегодня не готова». Можно подумать, она сегодня первый раз «не готова». Не готова практически всегда! И не будет готова даже через века. Нет предела бесстыдству! «Тройки и так поставят, независимо от твоих успехов. Тогда зачем нужно напрягаться? Ты знаешь, Эскиев, что в школах тоже должны выполнить план? Видел, чтобы кого-нибудь оставили на второй год? Это вам, парням, нужно учиться и получать образование», – говорят они мне в ответ на мою издевку.
Однажды нам раздали анкеты с вопросами с просьбой ответить на них. Вопросы были:
Куда поступишь после школы?

Веришь ли ты в Бога?
Твой любимый писатель?
Ходишь ли ты в кружок атеистов?
Подписался ли ты на газету «Комсомольская правда»?
Кем работают твои родители?
Какая черта характера тебе нравится больше всего в человеке?
Оберегаешь ли ты от плохого влияния религии своих младших товарищей?
Вопросов было много, и приводить здесь их все нет смысла. Меня очень развеселили ответы наших девочек. Ни одна из них, хотя бы ради шутки, не написала, что хочет поступить в училище!
Все поступают в институты. Думаешь, поступают в обычные институты? Отнюдь – МГУ, МГИМО, ВГИК и т.д. А какой выбор факультетов? Вообще от удивления можно онеметь – дипломатия, режиссура, актерское мастерство.

Сдали анкеты и сидят с умиротворенными лицами, словно уже окончили свои институты и стали дипломированными специалистами. Представитель района, приехавший на анкетирование, весь измучился, бедный, пытаясь им объяснить, что и другие профессии есть на свете, и ничем не хуже, что району нужны и зоотехники, и врачи, и учителя. Мне показалось, что он ненормальный.
Эта картина меня так рассмешила: представитель района, с пеной у рта уговаривающий стать врачами и учителями спокойно на него взирающих уже готовых «дипломатов»!
Забыв обо всем на свете, я захохотал на весь класс, как сумасшедший. Все уставились на меня. А я никак не мог остановиться! Чуть позже ко мне присоединяется Руслан. Он понял, над чем я смеюсь. Учительница орет на нас с вздувшимися от напряжения венами на шее. А мы никак не остановимся и продолжаем хохотать.

Так и не сумев совладать с напиравшим смехом, мы выбежали из класса.
Этой зимой был случай! К нам приехали с лекцией парторг совхоза и секретарь комсомольской организации. Вся лекция сводилась к наставлениям о том, что нужно приукрашивать, улучшать свое селение, улицу, на которой живешь. Больше всего говорил секретарь, муссируя эту тему на разные лады. Ну что делать? Это его право. Есть же в шахматах такие фигуры, как король, ферзь и т.д. Видимо, к секретарю подходит роль ферзя перед парторгом.
Красиво, очень аккуратно подстриженные короткие усики и значок на груди. И еще лозунги, которыми он бросается к месту и не к месту.
Привел огромное количество примеров о высоком сознании комсомольцев. Пересказал нам практически все содержание романа «Как закалялась сталь». Сижу, гадаю: к чему он клонит и что такого он хочет нам сказать?
В конце концов, высказался. Оказывается, они приехали, чтобы уговорить девочек стать доярками после окончания школы. Приглашают и парней. Обещают дать направление в вузы на заочное отделение любого выбранного ими факультета.

Тараторит непрерывно, словно боится, что кто-то его перебьет! Я заметил: у этих комсомольских работников одну особенность – многословие. Не важно, о чем, лишь бы говорить без умолку, пример – наша Румиса!
Он все говорит и говорит, несколько человек уже стали Героями Социалистического Труда, раздает всем ордена и медали, словно их у него целый мешок, как подарки у Деда Мороза. Девочки изредка хихикают. Переглядываются. Иногда задают глупые вопросы, специально, чтобы поиздеваться над ним. А тот и не понимает! Начинает рассказывать опять по новой. Когда покажется: ну вот, закончил, кто-то опять встает с дурацким вопросом, провоцируя его на очередную нескончаемую тираду. Ты только представь себе эту картину! Друг друга обманывают. Я сказал ему вполголоса: «Не дай себя обманывать, уходи, они сами придут», – но он не услышал.

И тут, как назло, мне опять вспомнились их анкеты!
Прикусив губу, отчаянно прошу выпустить меня. Не дают. Я настойчиво трясу поднятой рукой, изо всех сил пытаясь удержаться от хохота. Не успела Тамара Магомедовна произнести мою фамилию, чтобы прочесть мне нотацию, как я, зажав рот, пулей вылетел из класса, провожаемый хохотом Руслана.
Подумай сам, разве станет нормальный, здравомыслящий человек предлагать стать доярками дипломатам! Конечно, нет.
Несмотря на это, я все равно жалею наших девочек. Понимаешь? Смеюсь над ними и жалею одновременно.
Особо мне их жалко, когда меня посещает мысль: «А ведь все они должны за кого-то выйти замуж…» Кто же женится на них? А будут ли мужья заботиться о них, будут ли с ними и в радости и в горе до конца дней своих? Ведь и мужчины нынешние такие же безответственные.

В нашем селении ровно половина незамужних – разведенки. И женщины эти вовсе не такие старые, как поется в народных шуточных песнях. Совсем молодые, только немного старше меня.
А как одеваются наши разведенки – шик да блеск! Если весной ты окажешься в автобусе, который едет в город из нашего селения, можно подумать, что ты в Париже на показе мод.
Наш сосед Салман поехал на рынок за модными джинсами, а приехал с юной женой. Идут вдвоем, как будто с магазина, и всем ее представляет как свою жену. Никакой свадьбы или хотя бы ритуала не было.
У нее были коротко стриженные волосы и круглое лицо. Платье в длину не доходило до колен на целых пятнадцать сантиметров. Походка была смешная. Руслан с первого взгляда окрестил ее «Хиппи-невеста».
Она даже прожила целый месяц с мужем! А когда уходила от него ничуть не выглядела расстроенной или заплаканной. Просто вышла за ворота, спокойно их прикрыла и ушла своей косолапой походкой, оглядываясь вокруг, словно подыскивая нового кандидата на роль мужа.
Позже я спросил у Салмана о причине развода: «Да ну ее, надоела», – отмахнулся он, сидя без рубашки на лестнице своего дома с сигаретой в зубах. И это при отце, который возился чуть поодаль у подводы.
Он женился еще раз… Вернее, она сама приехала к ним домой и заявила, что он ее обесчестил и теперь обязан на ней жениться.

А через неделю, получив от них четыре тысячи в качестве калыма, сама же и ушла.
Рассказывали, что она была трижды замужем. А ей был всего двадцать один год. Настоящая красавица, с телом фигуристки. «Какое там три раза замужем! Три сотни раз была замужем, по несколько раз на дню! Настоящей шалавой была Карибат, настоящей шалавой, – говорила мать Салмана бабушке. – Забрала все наши сбережения, которые мы с мужем копили на черный день… Я даже продала корову, Карибат! Да, единственную пеструю корову. Она до краев наполняла молоком десятилитровое ведро… Знаешь, какая красивая была моя буренка, когда вечером возвращалась с пастбища, с покачивающейся походкой, с грустными глазами и с огромным выменем… Доить ее было одно удовольствие, у нее были очень нежные соски… Да обрушится гнев Божий на тех, кто мучает меня! Пусть их Бог накажет…»
Я прятался и хохотал, хватаясь за живот.

Именно поэтому я и жалею наших девочек, боясь, что их тоже ожидает такая же судьба. Я это им и в лицо говорю. За это меня и не любят, я для них как бельмо в глазу. Странно то, что ты не можешь сказать человеку в лицо то, что о нем думаешь. Считается нормальным не говорить ему это, а просто улыбаться, делая вид, что все хорошо, создавая у него иллюзию своей исключительности. И он будет жить так, словно ты и в самом деле не знаешь, кто он такой. И посчитает своим долгом залезть тебе на шею. А, залезши тебе на шею, уже не слезет, хоть ты тресни. Наоборот, будет тобой же руководить, требуя от тебя оваций, как наша Румиса.
А молчать нельзя. Люди не рождаются одинаковыми, хоть и едят один хлеб. Кто-то рождается трусом, с мелкой душой, а кто-то другим. Если человек трус, то скажи ему это в лицо вместо того, чтобы создавать из него героя, равного Харачоевскому Зелимхану. Он же все равно им не станет. Не нужно улыбаться человеку фальшивой улыбкой, скрывая свое истинное отношение к нему. Я точно скажу кому угодно в лицо свое мнение. Если я не прав – убеди меня в этом. Скажу спасибо. Правда, не надо только ломаться, думая, что не знают твоего истинного лица. Знают, и очень неплохо знают со всем твоим нутром.

Потому и называется бренный мир несправедливым, что люди лицемерят, не говорят правду в глаза. Если бы люди изначально, с сотворения мира шли по жизни с правдой, то никакой ненависти, никаких бед не было бы на земле. Только счастье и мир. А когда ты говоришь им, как есть на самом деле, то злятся, словно мир стоит на их плечах. Не стоит. Расслабьтесь и расправьте плечи.
Вот видишь, несмотря на то, что они меня на дух не переносят и я такого невысокого мнения о них, я все равно люблю этих девочек, и не знаю, за что. Жалею, злюсь и люблю, думая, что только я способен их понять.
Ты, наверное, думаешь, что я лгу, но это не так. Я и в самом деле начинаю часто любить кого-то из наших девочек. Даже откровенную глупышку. Теперь-то ты понимаешь! Это не зависит от моей воли. Да и от них не зависит. Просто происходит само собой.
Однажды сидим мы на уроке астрономии. У нас есть одна очень кокетливая девочка Зура. Правда, сложена она красиво.
Говорят, она как-то сказала: «Во всей этой школе у меня самая легкая походка». Она как перышко, скользящее по воздуху!

И вот сидит она, слушает. Увлеченно. Забыла обо всем. Просто внимательно слушает. И тут я заметил ее приподнятую верхнюю губу и белоснежные зубы. Полуоткрытый ротик!
Это было очень красиво, как картина. Как картина одного из великих художников – Леонардо да Винчи или кого-то другого. Мне показалось именно так, когда я увидел ее мило приподнятую верхнюю губу, белоснежные зубы и широко распахнутые глаза.
И я влюбился в нее. Именно в такую, сидящую, забыв обо всем на свете, забыв о своем кокетстве.
После урока я сказал ей, что она была очень красива такой. Совершенно искренне сказал, без какой-либо задней мысли.
Как она заулыбалась, закокетничала! Короче говоря, даже если я хоть сотню лет буду рассказывать ей об образе, что родился в тот миг в моей душе, не поймет!
Я пожалел, что рассказал ей об этом. Я бы сохранил этот образ в своей памяти на многие годы.
После этого всегда сидит с полуоткрытым ртом. И не по забывчивости, а намеренно.
Вот так и бывает с ними со всеми. Стоит только сказать одной из них, что у нее красивые волосы, и больше никогда не увидишь ее с покрытой головой, даже если будет минус сто градусов на улице.
«Ну зачем вы такие? – хочется мне иногда крикнуть им. – От кого вы произошли? Неужели у вас нет матери-отца? Вы же похожи друг на друга, как инкубаторские! Словно создавали вас на каком-то заводском станке!»

Руслан смеется, наблюдая за мной. Он говорит, что в моей неприязни к девочкам виновата Аксана.
Аксана учится сейчас в городе, в техникуме.
Она училась на класс выше нас. Когда мы перешли в девятый класс после летних каникул, я думал, что эта Аксана – новенькая, приехала откуда-то.
Оказывается, это была Мукаева Аксана, которая всегда ходила с заспанными глазами и растрепанными волосами.
За одно лето она изменилась до неузнаваемости. Набрала рост, ноги стали длиннее и точенее. И даже лицо стало красивее, с чистой, нежной кожей.
А знаешь, каким удивительным стал ее взгляд! Он стал сиять каким-то внутренним сиянием.
Увидев ее, я долгое время просто застывал на месте, разинув рот. И часто кто-то шлепком по плечу приводил меня в себя.
Я не мог забыть эти ее глаза, глядящие на тебя сквозь густую сеть ресниц, как из-за полупрозрачной занавески, словно пытаясь сжечь тебя дотла.

Она выиграла – я написал ей письмо, подумав: «Эх, была не была…»
На следующий день, когда я возвращался из школы, ее подруга догнала меня и передала мне письмо, в котором Аксана соглашалась на мое предложение.
«Не говори об этом никому, – писала она, – я очень стесняюсь». Но раструбила об этом всем сама.
В этом коротком письме было неимоверное количество грамматических ошибок. Вернее, оказалось, что было. (Я-то понял это позднее, в ноябре месяце).
А тогда мне было совсем не до ошибок – у меня внезапно выросли крылья, и я неустанно парил над облаками. И никак не хотел спускаться на грешную землю.
Все дети знали об этой моей «любви». «Твоя Аксана идет», – говорили мне дети. А я и в самом деле считал ее своей.
Она подходила и просто, без смущения просила: «Джабраил, дай мне свою куртку», – и я отдавал.
Эту куртку отец привез мне из Риги. Это была джинсовая куртка. И ни у кого в школе не было второй такой.

Иногда я замечал Аксану с мальчиками из десятого класса. И она не пропускала мимо ни одного мальчика, не бросив на него кокетливый взгляд.
Да и парни постарше частенько провожали ее взглядом кота, собирающегося схватить мышь. Я не обращал внимания. Ведь письмо она написала только мне одному.
Когда мы оставались наедине, я не знал, о чем с ней говорить. С другими девочками я мог говорить о чем угодно.
Хотелось говорить с ней о чем-то особенном. И не мог.
Тогда я – вечером, дома – писал ей длинные письма (которые, как оказалось, они читали всем классом).
Вот так и ходили мы, я писал ей письма, а она носила мою куртку. И ей очень шла эта куртка, когда она, засунув руки в карманы (и зыркая глазами по всем прохожим парням), шла легкой походкой, покачиваясь, демонстрируя свою тонкую, осиную талию.
После десятого класса она поступила в техникум в городе.
По субботам приезжала иногда. Она говорила, что живет у тети и не видит смысла приезжать домой каждую неделю.

Она коротко остригла волосы. «Я похожа на Мирей Матье?» – спросила она у меня. Но она была красивее ее, красивее этой Мирей Матье.
«Не знаю, – ответил я, – мне нравятся длинные волосы».
«Ты отстаешь от моды, – возразила она, – в городе у всех короткие стрижки».
Оказывается, сельские девочки любят город, слетаясь к нему отовсюду, как пчелы на мед. Какими жалко-смешными они выглядят «окультурившись», разговаривая только на русском. Это тоже, по их мнению, модно. Как русский высший свет в Санкт-Петербурге, который предпочитал общаться когда-то только на французском.
По-моему, они вышли бы замуж за любого, кто имеет квартиру в городе… Даже если бы им пришлось общаться с ним с помощью словаря.
Ну так вот, возвращаясь к Аксане… При нашей встрече, когда она приехала домой, она как-то легко и безразлично роняет «привет» вместо нормального приветствия.
А я, ни о чем не подозревая, пытаюсь поговорить с ней о нашей любви, напоминая ей о своих письмах, делаю все, чтобы она не уходила от темы. Рассказываю ей о всех прочитанных мной книгах – за неделю я мог прочитать их с десяток, – советуя ей прочесть некоторые из них.
А она и не слушает меня! Идет, думая о чем-то своем, глядя по сторонам и одаривая улыбкой каждого встречного мужчину, не обращая на меня ровным счетом никакого внимания, словно я уличный щенок, бегущий за ней в тщетном ожидании ласкового слова.

И однажды, это было осенью, в ноябре, я говорю ей:
– Аксана… что с тобой… ты какая-то странная в последнее время…
– Ты о чем? – спрашивает она на русском, на ходу повернувшись ко мне.
Я рассказал все, что накопилось.
– Ой, ты еще не вырос! – говорит со смехом. – Когда это было! Да и было ли вообще… Мое печальное детство…
Я буквально ослеп. Я не видел ничего. Ни улицу, ни дома вдоль улицы, ни белый свет.
– Аксана… – пытаюсь я что-то сказать. – Аксана…
– Ну, спасибо, я пришла! – обронила она, исчезая в воротах.
Только тогда я понял, что это ворота ее дома.

В четверг после уроков я поехал в город, чтобы поговорить с Аксаной.
Выходя из автобуса, я распорол ту самую свою джинсовую куртку, которую надел ради Аксаны, несмотря на ее изношенность.
В холле техникума меня остановила какая-то женщина-вахтер, потребовав студенческий билет. Говорю, что приехал проведать сестру и назвал номер группы и фамилию Аксаны.
Тогда она предложила подождать до конца урока.
После урока, оставив распоротую куртку на стуле рядом со старушкой, я поднялся на третий этаж.
Мне сказали, что у Аксаны разболелась голова и она ушла в общежитие со второго урока.
Вернувшись, я не обнаружил свою куртку на месте.
– Где моя куртка? – спрашиваю у старухи.
– Какая куртка?
– Куртка, которую я оставил здесь несколько минут назад, – пытаюсь объяснить.
– А ты кто такой? – спрашивает она у меня.

– Это же я, – говорю, – тот самый, что стоял здесь рядом с вами и ждал окончания урока.
– Много вас здесь таких. Ты посмотри! Я что, должна всех вас помнить?.. Поспрашивай у учащихся, наверное, кто-то по ошибке взял, – говорит она мне.
Я потратил целый час в поисках своей куртки. И каждый, у кого я спрашивал о ней, так натурально удивлялся, что я начал сомневаться, была ли у меня эта куртка вообще.
В конце концов я махнул рукой на эту куртку и поехал в общежитие. Но там сказали, что Аксана на занятиях.
Я решил подождать ее здесь.
Ждал я долго.
На улице уже стемнело.
В десять вечера женщина-вахтер заперла входные двери на замок. Входящих в общежитие студентов почти не было.
Но я упорно продолжал ждать, дрожа от холода.
Я издали услышал знакомый смех Аксаны. Изредка вспыхивал огонек сигареты.
Потом… Когда эти двое – с ней был мужчина огромного роста – вышли из темноты, я шагнул им навстречу.
При моем внезапном появлении Аксана дернула головой, словно от пощечины. Попыталась пройти мимо.
– Аксана! – окликнул я ее. – Акс…

Она засмеялась, обернувшись на своего спутника так, словно к ней пристает незнакомый парень. Тогда я преградил ей дорогу.
– Аксана… я… я… был в техникуме, мне сказали, что у тебя болит голова… А здесь сказали… что ты на занятиях… Ты где… Аксана?.. – заговорил я, путаясь и сбиваясь от растерянности.
Аксана же стучалась в дверь общежития, бормоча что-то под нос, даже не взглянув на меня.
Мир рушился.
Когда старушка пошла к двери, Аксана подняла руку и, помахав пальчиками, сказала:
– Ну, пока, Роман…
– Спокойной ночи, – обронил в ответ мужчина столь равнодушным тоном, словно смертельно устал от нее да и от всего света.
– Аксана, – окликнул я ее вновь, – Аксана, я… Джабраил… ты…
Я пытался спасти рушившийся мир. Пытался остановить время.
Аксана, не оглянувшись, вошла внутрь. Старуха что-то пробурчала, когда она входила.
Мир разрушился. Рассыпался на мелкие осколки.
Человек, развернувшись, уходил.
– Эй, – окликнул я его, быстро догоняя. – Знаешь, что ты сделаешь?.. Оставишь Аксану в покое… Если же нет… Ты… Она… моя…

Человек повернулся ко мне. Его длинные космы свисали с головы, как плохо уложенный стог сена. Его плечи нависали надо мной.
– Пошел вон, ты! – сказал он. – Исчезни, чирикаешь много.
– Сам исчезни, это ты… – мне показалось, что я услышал какой-то глухой звук. Разноцветные звезды устроили перед глазами бешеный хоровод. Кажется, я сам тоже закружился с ними в хороводе. Да и весь мир устремился куда-то, неистово кружась. Потом все стихло, только глухой шум.
Я лежал навзничь. На губах ощущалась какая-то теплая струйка, вытекающая из носа.
Встать я не мог, словно отказали ноги. (Я не заплакал. Нет, не заплакал. Но после уже, в селе, проходя мимо школы, слезы текли из глаз сами собой. Не капали, а текли ручьями).
Утерев кровь с лица, я вышел на дорогу и остановил такси.
– На кирпичный завод, – обронил я таксисту.
В полночь в наше село должен был отправиться автобус, везущий рабочих с ночной смены.
– А деньги у тебя есть? – спросил он, изучающе глядя на меня, думая, стоит ли ему сажать меня в свою машину.
– Есть! – ответил я быстро.
– Двадцать рублей! – снова посмотрел он мне в лицо.
Я сел в машину.

– Кто проделал с тобой эту воспитательную работу? – спросил он.
Я, как обычно в таких ситуациях, ответил, что упал.
Он молча усмехнулся.
Я неделю не появлялся в школе. Даже дома ходил в темных очках, говоря всем, что упал с турника.
До сих пор не могу это забыть, вернее, остался какой-то горький осадок, глухое, ноющее чувство унижения. Я обязательно найду этого Романа через Аксану. Обязательно, когда подрасту немного.
Иногда думаю, что все получилось как нельзя хорошо – этот случай сделал меня старше ровно на десять лет. Увидел воочию, как выглядит фальшь. Правда, я не согласен с Русланом, когда он говорит, что Аксана вызвала во мне насмешливое и неприязненное отношение ко всем девчонкам.
Почему?
– Я изначально думал, что девочки слишком поверхностны. А в этот раз я просто забыл об этом на какое-то время. Да и не все девочки таковы, хотя и большинство из них. Поверь мне, не все такие. Просто все писатели сделали из них «непостижимую тайну», и они сами поверили, что они и есть «тайна». А самая главная их тайна– это желание быть красивее всех. И чтобы только самый красивый парень влюблялся в них. Любят модные вещи и выгодное замужество, где не надо будет по утрам доить корову и разводить огонь в очаге. Я слышал, как они говорили об этом. Вот и вся их «тайна», возносимая столь высоко, когда они смотрят на мир задумчивым и таинственным взором.
Ты не читал их письма, которые они пишут в газету «Комсомольское племя» на всеобщий обзор, на всю республику?

«Я люблю одного парня. Но родители против нашего брака. Что мне делать?»
Из редакции пишут в ответ: «Если любишь, выходи за него, не слушай никого. Сама создавай свое счастье».
Потом какой-то журналист или писатель пишет большую, развернутую статью по этому поводу: «Меч адата», «Свободу молодежи!», «До каких пор мы будем слепы?» – озаглавливают они свою откровенную ложь.
И знаешь, с каким энтузиазмом читают эту белиберду девочки?! Зачитывают газету до дыр, передавая друг дружке по очереди.
Ни одна уважающая себя девочка не напишет ничего подобного. Тем более, если действительно любит кого-то. О настоящей любви не трезвонят на всю страну. Ее хранят, берегут и лелеют глубоко в сердце, боясь, что кто-то может украсть или сглазить ее, с нею ложатся спать и с нею же просыпаются поутру.
А здесь: «Я люблю… что мне делать?». Прыгни в пропасть! Войдешь в историю, став Джульеттой двадцатого столетия!

Эти письма пишут те, кто даже представления не имеет о любви. Любовь никогда не унижается и не просит понимания и помощи у толпы… Она бывает полна чувства собственного достоинства и гордости. Как сокол, взмывающий в небо, осознав, что не может расстаться с бренным телом, и в стремительном, смертельном полете падающий вниз, разбивая грудь о камень, остающийся в вечном, свободном и гордом полете!
Весь мир у него в руках, он может его разрушить, если захочет, а может и оставить. Я говорю о настоящем чувстве чистой любви.
Я никогда не женюсь на подобной девушке. Мне станет ясно, что она меня не любит, как только она напишет об этом в газету. Просто играет роль на сцене чужой любви и плачет фальшивыми, пресными слезами. Да и весь мир – этот большая сцена, где каждый играет чужую роль. Я ни капли не верю им, и нет сострадания к их громко объявляемой на потеху миру любви… Не верю в подобную фальшь.
Мне до слез жаль женщин, дающих брачные объявления в газету! Мне жаль тех, кто вынужден искать личное счастье через контору, расхваливая себя: я, мол, такая или сякая, красивая, стройная, умная, хозяйственная, буду хорошей женой и т.д. Ведь после этого надо еще ждать отклика, втайне надеясь, что ответит кто-то нормальный. А потом выйти за него, поверив лишь своим глазам, отбросив все свои чувства, заглушив голос разума, забыв мечту о любви, лишь бы сбежать от пытки одиночества.
И это девушки, называется? Еще молоко на губах не обсохло, а все туда же… И ни одна из тех, что пишет в газету, не старше шестнадцати-семнадцати лет!

Девчонки! Оставим девчонок в покое, в конце концов они всего лишь девчонки, «слабая половина человечества». А ты знаешь, какие парни? Парни «на голову выше» них! Имею в виду парней из нашего класса, вернее, школы.
Почти каждый озабочен тем, насколько крупные у него бицепсы, следят за ними, рассматривают. Больше им ничего и не нужно: крупные бицепсы, толстая, накачанная шея и умение хорошо бить по мячу.
Отец Руслана учился в свое время неполных семь классов, но тем не менее он знает и физику, и математику лучше, чем наши одноклассники. Он-то хоть семь классов закончил, но даже взрослый с пятилетним образованием знает эти предметы лучше наших. «Когда мы учились, учебная программа была легкой», – говорят они. Наверное, они говорят это, чтобы не обидеть подрастающее поколение.
По правде говоря, я тоже думаю, что эти формулы слишком сложны для понимания. Их словно специально писали так сложно, назло нам.
Ну ладно, оставим математику, но хоть элементарные вещи же надо знать.
Они даже не могут толком определить, где юг, а где север.
«Видал, какое тело у Гойко Митича?!», «Смотрел фильм «Пираты ХХ-го века?», «Салех – очень сильный каратист».

За целый день не услышишь от них ничего более интересного. С ними невозможно общаться. О чем бы ты ни говорил – глухая стена, сложенная из безразличия и глупости. Правда, будут рассказывать анекдоты и сами хохотать громче всех. Если кто-то рассказывает новый анекдот, сразу же записывают, уговаривая рассказчика больше никому его не рассказывать. Заводят целые толстые тетради, полные анекдотов. Потом в классе смешат девочек, рассказывая им новый анекдот. Такой бородатый анекдот, например: «Мужик, возвращаясь с работы, забирает из садика своего ребенка. Но вместо благодарности жена устроила скандал: «Ты кого забрал из садика, идиот? Это же не наш ребенок!» На что муж отвечает: «Какая тебе разница, завтра ведь все равно обратно отводить».
А потом первыми начинают хохотать сами, заглядывая каждому в глаза. И ты через не могу выдавливаешь из себя смех, из жалости к рассказчику – старался ведь.
Они никогда не взрослеют, как люди, ставящие перед собой цели на будущее. До сих пор как дети, которые верят, что солнце на ночь прячется за деревьями.
Есть у нас один городской, любимчик Тамары Магомедовны, который ставит перед собой цель стать космонавтом. Мы кличем его «Иностранец». Это прозвище дал ему Руслан. Говорят, его отец – большой ученый, написал диссертацию по чеченскому языку. Он пришел в наш класс после зимних каникул. По слухам, отец прислал его, чтобы он научился чеченскому языку, ну и за хорошим аттестатом зрелости, конечно.

Он иногда вместо «я пришел» говорит: «Я пришла», путая род в чеченской грамматике.
Я поначалу смеялся над его речью. Но сейчас уже не смеюсь. Чтобы смеяться над человеком, нужно испытывать к нему хоть что-то, кроме полного равнодушия. Мне он кажется каким-то неудачно выведенным гибридом. Сам подумай, отец имеет ученую степень по чеченскому языку, а сын приехал в село, чтобы выучить этот самый чеченский. Словно он воспитывался не здесь, при отце, а в детском доме где-нибудь в Китае. Концерт, да и только!
И чем только люди не занимаются. Чего только не напридумают. Взять хотя бы прозвище «Иностранец», полученное им от Руслана.
Как-то Иностранец о чем-то оживленно болтает с Румисой поодаль от учеников.
– Маэстро! – говорю, обращаясь к нему. – У тебя есть привычка смотреть телевизор?
Румису передергивает, словно ящерицу, которой наступили на хвост.
– Ну и что? – спрашивает он, искоса взглянув на меня. Он же еще и гордый, словно он единственный наследник престола.

– Слышал речь академика Д.С. Лихачева в марте? – смотрю ему в глаза.
– Допустим… Что ты хочешь сказать? – закидывает голову, словно хочет сказать: «А ты-то откуда знаешь, кто такой академик?»
– Ты слышал, как он сказал, что фольклор малых народов нужно собирать, пока эти народности не исчезли? Народ, забывший свой язык, умирает, сказал он, даже если представители этого народа и не вымрут физически. Почему ты не записываешь все свои пословицы и поговорки, пока живешь?
– Не остроумно! – отворачивается он, шумно дыша. Будь его воля, он стер бы меня в порошок.
– Эскиев, я пожалуюсь директору школы, что ты пристаешь к… – голос Румисы обрывается, а по лицу пошли красные пятна.

– Но я же не сказал ничего, – говорю примирительно. – Просто хотел продлить как можно дольше вашу прекрасную жизнь! Вы же вымирающий вид! Ну и живите тогда дальше, не забывая сказать: «Я пришла»! – поворачиваюсь к ним спиной.
Когда он только пришел в нашу школу, он произвел на меня впечатление хорошего ученика. На всех уроках он сидел с поднятой рукой. А когда преподаватель спрашивал, никогда толком не отвечал, кроме как: «В общем, значит, так…»
Правда, вокруг темы крутился бойко, пытаясь сбить с толку слушателей, но ничего конкретного по теме. Попросту говоря, «пускал пыль в глаза». Я-то быстро раскусил этого «мачо».
Своим умением приспосабливаться очень уж похож на Румису. Да и вместе они почти все время.
Я в последнее время начал верить в суеверия, в которые отродясь не верил. Например, в то, что Бог стер железную подошву обуви, пытаясь соединить родственные души.
Ни моря, ни пустыни не могут им помешать соединиться. Даже если будут на разных концах света, все равно найдут друг друга.

Тамара Магомедовна просто в восторге от него, считая его великим теоретиком. «Самый лучший ученик! – отзывается она о нем. – Историю знает прекрасно!»
Он племянник директора нашей школы. Настоящее его имя–Тамерлан, по-чеченски – Темарка.
Руслан умудрился даже это его имя переиначить так, что сказать неудобно.
Много чести ему делаю, рассказывая столько про него. Правду говорят, что упоминание неприятного тебе человека влечет за собой еще девятикратное упоминание, как упоминание гадюки. Есть такая примета тоже.

***

Прозвенел звонок на шестой урок. Сейчас все накинутся на меня с упреками: «Как можно так обращаться с матерью, не разговаривать, как можно заставлять ее плакать, что за бессердечность к родному человеку?» и т.д.
Этот урок растянется для меня на целый год – надо же выслушать их всех. Ты можешь понять это?! Прекрасно знаешь, что и о чем они говорят, эту их ложь и лицемерие. Каждый следующий будет стараться переплюнуть предыдущего.
Да пусть говорят о чем хотят. Пусть болтают. Им легко говорить, разумеется, им легко…
Интересно, о чем они разговаривают у себя дома, с родителями? Наверное, сидят перед телевизором и ведут приятные беседы. Это действительно удивительно, наверное, когда родители вместе. Очень хорошо… Я все-таки не в состоянии понять, насколько хорошо, если видел маму лишь дважды в жизни.
Да и вниманием отца я не особо избалован. Вижу его раз в месяц, в лучшем случае два раза. И у него всегда бывает мало времени. «Заглянул на минутку, узнать, как вы тут». Под «вы» подразумевает нас с бабушкой и Дерки.
«Чем ты занимаешься, парень? – роняет он каждый раз мимоходом (да ничем, живу просто). – Волосы, волосы!»

И на этом все наше общение заканчивается.
Одевается он очень модно. Короткие курточки, которые постоянно меняет. Всегда носит модные джинсы. И солнечные очки с зеленоватыми линзами.
Модной одеждой он обеспечивает и меня лет на сто вперед. Я раздаю сверстникам.
Отец работает в затеречных степях. Он занимается шерстью и кожами.
Дерки постоянно ругает его. Бабушка часто встревает, урезонивая Дерки со словами: «Не провоцируй сына на неуважение к себе…»
И тогда Дерки начинает ругать их обоих. Отец встает, не обращая внимания на ругающегося Дерки, и уходит.

«И-й-й, да прогневается Бог над тобой, пес шелудивый! Посмотри на него! Ведет себя так, словно я не отец, а пес бродячий!» – долго ругается Дерки, разговаривая уже сам с собой.
Потом изливает душу мне:
– Чтобы стать таким же мужчиной, Джабраил, как твой отец, не нужно ни ума, ни усилий. Достаточно быть рабом своего тела и живота, выполнять все их прихоти. Ему за сорок! И ни одному человеку он не сделал добра. Ни разу не держал пост в рамадан. Ни разу не молился. Как можно назвать его мужчиной? Что это за мужчина? Самцом и осел рождается. Сколько раз ему говорил сначала мягко, а потом и жестко, чтоб женился и завел семью. Но зачем ему семья?! Для чего ему беспокоиться о продолжении рода?! Это бык, племенной бык, специально выращенный для разного рода шлюх! А сам-то он сильно отличается от проституток? Тьфу! А одевается во что и как?! И думает, что живет какой-то жизнью… Про него никогда не будут говорить: «Уважаемый человек пришел, пропустите его вперед. Уступите ему почетное место. Дайте ему слово. Проводите его достойно». Никогда не будут! Зато скажут: «Налейте ему еще!» И с этим же умрет. А зубы, ты видел его зубы, почерневшие от никотина? От запаха табака, который от него исходит, невозможно находиться рядом… – Дерки устало откидывается на нары, согнув одну ногу в колене. В изголовье он всегда кладет свой старый поношенный тулуп. Долго молчит. Потом начинает тихо говорить, больше сам с собой. Вспоминает былые времена, всех знаменитых мужей прошлого, как и чем они жили, какие тогда были нравы, мужественные поступки.
Тяжело вздыхает. Позже начинает сам себе задавать вопросы: «Люди спросят с меня, обвинят? Но почему? Разве я не говорил? Не учил, как надо? Не уговаривал? Чуть ли не на коленях умолял его!» – надолго замолкает, весь уйдя в себя.

Дерки сейчас идет семьдесят второй год. Он высок и худощав. У него до сих пор не выпал ни один волос, не испортились зубы, только немного притупились. И видеть стал немного хуже.
– Может, поешь? – предлагает бабушка, глядя в сторону.
Дерки в ответ молчит.
– Еда остывает… – снова роняет бабушка в пустоту.
– Джабраил, сходи, посмотри, нет ли кого на улице, чтобы разделить с нами пищу… Пригласи Абраила и Ахмеда… Они, наверняка, дома…

Дерки всегда такой. Он никогда не ест один. Если никого из соседей нет дома, он выходит на улицу и почти силой затаскивает в дом первого попавшегося старика. Даже если они не знакомы. А потом сидит с ним за приятной беседой и вкусной пищей с веселым настроением.
Он много интересного рассказывает мне. Каждый день что-то новое.
«Помни все, что я рассказываю тебе… Ничего не забывай», – этими словами заканчивает каждый раз свои беседы со мной.

Иногда, когда они с бабушкой начинают шутить друг с другом, я смеюсь до коликов в животе.
Инициатором этих шуток неизменно выступает Дерки: «Ты же собиралась прыгнуть в пропасть, если бы я не женился на тебе! Ты не давала мне спокойно проехать через ваше селение, каждый раз выбегая на родник с каким-то старым кувшином».
Бабушка начинала горячиться, словно боясь проиграть решающее сражение, перечисляя все, что ей сказал Дерки, всех тех женщин, которых он присылал к ней, обращаясь ко мне: «Не верь ему, Джабраил, не верь».
А Дерки совершенно спокойно продолжает рассказывать свое.
Очень хорошо с ними, со стариками.
Дом без стариков мне кажется пустым. Они какие-то странные – доверчивые, простые. Знаешь, как легко удивить старых людей? А как искренне они смеются, от души, хлопая в ладони! Совершенно бесхитростны они.
Иногда мне хочется быстро состариться… Прямо сейчас. Это было бы здорово… Ты был бы мудр, все знал бы и просто наблюдал жизнь… Не пришлось было бы пройти через все это лицемерие, продажность, ложь, и остался бы чистым…

Интересно, а каково было бы состариться сразу же в детстве, оставаясь ребенком? Наверняка, нерадостно. Не было бы ни образования, ни воспоминаний, ни опыта.
Дети тоже бывают искренними, чистыми душой. Если бы у меня были младшие братья, как бы я хорошо о них заботился! Я бы постоянно рассказывал им сказки. Брал бы с собой повсюду: в город, в школу, в лес. Показал бы им девочек, которых я люблю, в том числе и Айзу. И у нас была бы сестра, самая младшая в семье. Она была бы моей любимицей. Я сам бы заплетал ей косы. И каждый из нас старался бы угодить ей. Я посадил бы ее в большое кресло, и обращались бы мы с ней, как с принцессой, выполняли все ее желания. Она всегда ходила бы в длинном, белом платье. Я научил бы ее красиво ходить, здороваться, сидеть, правилам поведения. Дал бы ей читать много книг… Хороших книг. Ведь не все книги хорошие, некоторые лучше не читать. Возможно, они тоже неплохие, но мне кажется не так.
Однажды я прочел одно стихотворение. Прекрасное стихотворение. Казалось, это стихотворение написано мной, вернее, что я должен был его написать. Понимаешь? Ты только послушай:

Я из кос твоих длинных печаль свою нежно сплету
И о белом коне сказку тихо тебе расскажу.
Там, где осень неслышно грустит на чеченских полях,
Золотых журавлей в их далекий я путь провожу.

Я из слез твоих чистых тебе песню одну сочиню,
Там, у края села, для себя одно место найду.
И в залитых рябиновой краской чеченских лесах
Для себя я прощенья у мира всего попрошу.

Я из грез твоих нежных целый замок тебе сотворю.
Пережитое все, то, что было, с душою солью.
И по селам чеченским, где вновь торжествует зима,
Я навстречу судьбе сам с собою по жизни пойду.

И прекрасней еще, чем и раньше была, станешь ты,
Одиноко проживший, свои искуплю я грехи.
И на этой земле чтобы стали счастливыми мы,
Белый конь принесет нам волшебные сказки свои.

Журавли золотые обратно домой прилетят,
Они белое платье с собой принесут для тебя.
И весною цветущей объятых в чеченских горах
Я из кос твоих длинных счастье сплету для себя.1

Больше всего мне нравится первое четверостишие, где говорится о белой лошади, девичьей косе и золотых журавлях. Кажется, ничего особенного в них нет, но тем не менее сильно за душу берет. Я бы не смог написать так, несмотря на все мое желание и старание, точно не смог бы. Очень трудно писать так.
Еще одно стихотворение, написанное уже другим автором, тоже нравится мне очень:

Где же ты, о где же ты сегодня,
Босоногая, восхищавшаяся мной?
В краях каких оборвались дороги,
И где той славы суть, маячившей вдали?

Глаза померкли, и потекли жемчужины слез,
И не было тебя, чтоб вновь собрать меня,
С тех пор, как ты забыла мною восхищаться,
И я забыл удивлять весь этот мир.2

Каждый раз, как прочитаю это стихотворение, мне становится тоскливо… Как-то горько на душе. Этот парень, кем когда-то восхищалась девушка, наверняка, был раньше очень хорошим. Настолько хорошим, что им восхищалась эта девушка. А потом он эту девушку теряет из виду. Намного позднее парень понимает, он осознает, почему ушла та девушка. А ведь это труднее всего – запоздалое осознание своей ошибки, когда уже ничего нельзя изменить. Это грустно-тоскливая тяжесть в сердце.
Некоторые писатели пишут обо всем на свете. Мне такие не нравятся. А есть такие, что пишут только о чем-то близком, пережитом ими самими. У них получается значительно лучше. И не бывает так, что у писателя все написанные им вещи получаются хорошо. Из целой книги можно выделить пару рассказов, особенно удачных.

Однажды по телевизору шла передача с участием двух поэтов. Оба они – мужчины в годах, с морщинами на лицах и седыми волосами. Ведущий говорит: «Сегодня у нас в гостях молодые поэты».
Я так и не понял, почему они были молодыми. Возможно, они рано состарились, еще в детстве, с колыбели.
Я ведь тоже хотел однажды писать. А подтолкнула меня на эту мысль злость на одного писателя. Выступая по телевизору, он нес какую-то чушь: «…Активно используя жизненный опыт активистов, и через его влияние возвести на более высокую ступень интуитивного пути наших пропагандистских активистов…» – нелепый набор слов, который не смогли бы расшифровать хоть тысяча криминалистов-дешифровальщиков ни на каком языке.
Мое произведение не понравилось нашим одноклассникам. Сказали, что у меня нет ни одного положительного героя без отрицательной черты характера.
Я ежегодно выписываю все газеты и журналы. В них тоже много странной, непонятной писанины. Много лжи, где автор пытается показать себя не тем, кто он есть на самом деле. Есть, правда, и хорошие вещи. Мне очень нравится Нодар Думбадзе. Мы с Русланом договорились поехать к нему в гости после школы, но говорят, он умер недавно. Это его «Я, бабушка, Илико и Илларион» – очень красивое произведение. Веселое, светлое и талантливое. И еще мне очень нравится его «Я вижу солнце».
Я влюбился в героиню этого романа. Ну, помнишь ту слепую девушку? Да, ту самую… Я же рассказывал, что постоянно влюбляюсь в какую-то девушку. Я влюбляюсь и во взрослых девушек, главное – чтобы они были по-детски чисты, бесхитростны.

У нас в школе как-то практиковалась одна студентка. В прошлом году. Это была очень красивая блондинка. Высокая, статная. А глаза были зелеными. Мне казалось, что у нее тело без костей, как вьющаяся веревка, настолько она была гибкая.
Что меня больше всего в ней привлекало, понимаешь, она очень легко краснела. Когда мы задавали ей вопрос, она сначала краснела, а потом медленно поворачивалась к нам. Мне очень нравится девушка, у которой ясный взгляд.
Когда ее практика закончилась, я поехал к ней в университет.
Она шла с подругами и смеялась. Смеялась негромко, едва обнажая белоснежные зубы. Впереди один зуб у нее был с щербинкой.

«Почему ты такой, Эскиев?» – спросила она у меня однажды после урока – я не ответил ей на уроке по теме, хотя знал ее неплохо.
«Все будет хорошо, Марет Адлановна», – ответил я, глядя ей в глаза. И, видимо, я задержал свой взгляд немного дольше, чем обычно.
Потому что она покраснела, растерялась. Ты понимаешь, она меня стеснялась, меня, который намного младше нее.
Не сказав ни слова, она быстро собрала со стола свои бумаги и ушла, не приподнимая опущенных глаз.
В университете я не подошел к ней. Побродив целый день там, вечером вернулся домой. Не знаю, зачем я туда поехал. Хотел ее увидеть. Увидев же ее, не сказал ни слова, просто полюбовался ею и уехал.
Мне нравится вот так смотреть на девушку, наблюдать за нею издалека, когда она не знает, что ты на нее смотришь.
Тогда девушка бывает очень красивой, естественной. Она не играет и не кокетничает, потому и бывает красивой.

***

Идет последний, шестой урок. В классе тишина. Слышны только легкие, как порывы ветра, перешептывания. Вот-вот должна взорваться бомба – все готовы накинуться на меня.
Тамара Магомедовна напряженно чего-то ждет. На классном журнале лежит книга «История СССР». История – мой любимый предмет. Я даже создал однажды исторический кружок. Просто никто туда не пришел, кроме Руслана, конечно.
Мне кажется, было бы здорово знать свою историю.
В прошлом году мы с Русланом поехали в горы. Мы пробыли там десять дней. Видели башни. Были у трех башен, стоявших у входа в ущелье. Их почему-то называли «Башни Кирда». Там до сих пор живут люди и держат домашний скот. Мы сделали очень много фотографий. Правда, не было ни одной целой башни – рассказывали, что солдаты закладывали под них динамит и взрывали в тот черный день, когда наш народ депортировали в Среднюю Азию. Но почему? Наверное, сильно кому-то они мешали. Те, что чудом уцелели, постепенно добивали люди, держа в них свой домашний скот и приспособив их под хлева.
Однажды башни показывали по телевизору. Там они выглядели очень неплохо. А вот на самом деле они оказались не такими. Старые, полуразвалившиеся тени от некогда стройных красавцев.
Говорят (по телевизору), что для сохранения этих башен делается невероятно много: их реставрируют, восстанавливают, охраняют. И что для этой цели отпущены средства и работают люди. Но местные жители опровергали эти разговоры. По их словам, только они занимались сохранением этих башен – хотя овец своих они доили внутри башен.
Мы спрашивали их, не находили ли они в башнях что-либо из оружия – кинжал или старинную винтовку.
В ответ они недоверчиво смеялись.

Там жил один парень лет двадцати пяти.
Он, оказывается, учился в Москве. Он много чего нам рассказал. Я и ему задал вопрос, не нашел ли он что-нибудь старинное.
Мне очень хотелось иметь чеченский кинжал. Он сказал, что не нашел. Правда, по его словам, в Москве можно было найти чеченское старинное оружие, вывезенное учеными и туристами, когда наш народ был в депортации. Иногда можно найти и в продаже, но по очень высокой цене. Да, там, в богатых домах, можно увидеть человеческие черепа из наших солнечных могильников, приспособленные под пепельницы.

Хорошо историкам: они знают все исторически значимые места. Вот бы мне стать доктором истории. Тогда я знал бы, откуда произошли чеченцы, сколько миллионов нас было в определенный исторический период. Какие вели войны. Были ли у нас города, откуда произошел наш язык – все бы знал. А возможно, и не знал бы. Если честно, то я не особо доверяю этим историкам. Один начинает писать, что в таком-то столетии произошло то-то и то-то. Другой пишет в ответ опровержение, обвиняя своего коллегу во лжи. А позже выясняется, что не правы были оба. И кому тогда верить? Кругом одна ложь. Сейчас каждый создает выгодную ему историю, накладывая на уста правды печать смерти. Современная история – это басня Крылова о волке и ягненке. Пусть только посмеет ягненок обвинить волка во лжи! Не обвинит ни за что! Ягненок жить хочет.
Дерки говорит, что перед войной чеченцев было более миллиона. А он знает, что говорит – работал председателем сельского совета.

По словам Дерки, на одном из районных собраний какой-то большой начальник из обкома сказал: «В Чечне, по документам, живет около миллиона трехсот тысяч человек только чеченцев! Председатели сельских советов не могут по десять раз ходить в каждый дом. И потому те, кто своевременно не отдаст налог в сельский совет, будут наказаны».
Я задаю нашей учительнице вопросы по истории.
В ответ она хмурится и говорит:
– В книгу посмотри!
– Но в книге нет ничего о чеченцах, – возражаю я. – Есть Рим, Париж, Петербург.
Но откуда она может знать?! Только в прошлом году она окончила университет заочно – тринадцать лет училась. А ведь за это время можно стать академиком.
Надо послушать, как она рассказывает о Второй мировой войне: «Великая Отечественная война началась в 1941 году. Гитлер напал на нас. Но не вышло, сам попал в яму, которую вырыл для нас, проклятый! Самые большие бои были под Москвой и на Курской дуге. Наши доблестные воины дошли до Берлина, преследуя проклятого врага. Наших погибло на этой войне двадцать миллионов человек».
И все. На этом останавливается. И ничего больше не расскажет об этой войне, будь на эту тему хоть десять уроков.

На другие темы она оперирует датами и цифрами. На вопрос по теме отвечает вопросом: «У тебя что, нет учебника?»
Понимая, что она ничего не знает, я специально издеваюсь над ней, задавая вопросы о Чечне и чеченцах.
«Чеченцы – небольшая нация, а у малых народностей не бывает истории», – приводит она свои доводы.
«А как получилось, что мы выжили среди таких многочисленных народов, не исчезнув с лица земли?» – спрашиваю вновь.
«Не знаю… Сходи и спроси сам!» – гневно обрывает она меня.
«У кого спросить?» – Она делает вид, что не расслышала последний вопрос.

Глядит на меня, собираясь прочесть нотацию. Я пытаюсь сохранять спокойствие.
– Эскиев! – медленно поднимается Тамара Магомедовна.
Я удивленно смотрю на учительницу, не вставая с места и придав своему лицу невинное выражение.
– Ты видишь, я стою, Эскиев! А я старше тебя… И, вроде, ваша учительница. Кроме того, я ваша классная руководительница…
– Простите, Тамара Магомедовна, – поднимаюсь и я.
– Теперь можешь сесть! – она сильно недовольна.
– Спасибо, Тамара Магомедовна, – благодарю я. Она вздрагивает, как от укола. Видимо ее обожгло мое «спасибо». Почему же все меня так не любят?! Наверное, в этом что-то есть. Может быть, я даже виноват. Кто знает…
Я получаю записку:
«Ватсон, сгущаются тучи. Мудрые советовали уклоняться от заведомо проигрышной войны. Не забывай, что скоро предстоят экзамены. Повинись и скажи, что сожалеешь, и на этой ноте заверши эту тягомотину.
Шерлок Холмс».

– Эскиев! К тебе приезжала мать, – начинает учительница, – а ты, герой, не соизволил подойти и поздороваться с матерью… Вы не виделись уже много лет! Твой отец, который до сих пор ходит бобылем – слушай меня внимательно! – обратился к ее отцу и братьям с просьбой остановить ее, и таким образом запретил ей видеться с тобой…
– Вы откуда знаете… Кто вы мне… вернее, какое вам дело до моих… вы… – у меня дрожат руки.
– Вы только послушайте его! Как это, кто я такая! Я – твоя учительница… и твоя классная руководительница! Это мой долг, Эскиев, иметь дело до своих учеников…
– Считайте тогда, что я не ваш ученик… Я не хочу… Никто не имеет права учить меня, как жить… Я уже наизусть знаю все ваши лекции по морали… слышу во сне… Надоело… Слышите меня, надоела ваша ложь…
– Тамара Магомедовна! Тамара Магомедовна! Можно я скажу… мне… – рука Румисы, кажется, сейчас оторвется от тряски.
Тогда я встал и пошел к выходу.

Ты бы видел, что там было, когда я выходил! У всех челюсти отвисли на метр. Все провожают меня глазами, словно я иду на смерть.
А Тамара Магомедовна, не шелохнувшись, уничтожила меня взглядом. Наверняка, уже копается в своей сумочке. Там у нее хранятся пилюли. Пригоршнями глотает их, даже если кто-то громко вздохнет.
Раньше, когда мы были маленькие, она била нас указкой. Она носила черные цокающие каблуками туфли. И капроновые чулки, шов которых проходил точно посередине икр. Я поначалу думал, что эти линии швов у нее на ногах, только позднее понял, что это чулки. Подальше, на краешке стула за последней партой – посередине он не помещался из-за малого размера детской парты – постоянно сидел какой-то взрослый мужчина. Он оказался ее парнем. Она именно за него вышла замуж в первый раз.
Тогда она учила нас петь или, если быть точнее, преподавала все уроки. Мы всегда пели только две песни: «Катюшу» и «Мы на Марсе яблони посадим».
Первая песня мне очень нравилась, а от «…мы на Марсе…» мы все порядком устали. Не знаю, как другим, но мне она надоела очень. Однажды она велела нам петь эту песню, а сама села рядом с этим парнем. Закончив песню, мы не смели остановиться и начинали ее снова, и так до конца урока. Я даже охрип.
После этого с любого урока, как только входил этот парень, я уходил, пожаловавшись на колики в животе.

До сих пор первое, что я вспоминаю, увидев Тамару Магомедовну, так это тот самый урок. Она прочно ассоциируется у меня с этим уроком.
Эту песню она навсегда вбила мне в голову. Раньше я часто ловил себя на том, что напеваю «Мы на Марсе яблони посадим». Мог ли я ее забыть, если каждый день в течение четырех-пяти лет только ее и пел?!
Она и тогда училась на историческом факультете. И успевала она везде: и учиться, и работать, и даже выходить замуж.
«Мой долг, Эскиев…» – «Спасибо, Тамара Магомедовна, поберегите силы и нервы, вы же еще должны летом на пару месяцев выйти замуж. Нелегко следовать столь напряженному графику», – с такими разговорами про себя я пришел в лощину, к речке.
Здесь люди не ходят. Есть зеленая лужайка. Маленькая речка. Никого не видно. И хорошо, что не видно.
Я вспомнил, как мы здесь играли, когда я был совсем маленьким. Вспомнил, как мы беззаботно прыгали в воду в длинных, черных шортах. Как приговаривали: «Пусть живут родители, пусть живут братья-сестры, но я вынырну, три раза окунувшись в воду с головой», – и бросались в прозрачную воду.
Ты бы знал, что это была за заводь! В самом узком месте втыкали в дно несколько колышек. На них закрепляли ветки, сорняки, да все, что можно было под это приспособить. После всего полости заполняли землей. Тогда вода в заводи начинала доходить нам до пупка. А нам больше и не требовалось. Изображая из себя пловцов, мы копошились в этой заводи и вылезали оттуда с вымазанными глиной лицами и волосами.

Целыми днями мы пропадали вне дома. Ломая ветки, ели кислые несозревшие сливы. Иногда дрались из-за сливы. Все сливовые деревья были поделены нами. Правда, наши драки не порождали вражду: если кто-то падал, то драка прекращалась. Мы даже не знали, что можно бить кого-то кулаком по лицу.
Я вспомнил еще один случай. Мы играли однажды в нашем дворе в прятки. Один закрывал глаза и начинал считать. Остальные за это время прятались. Когда, закончив счет, он начинал нас искать, нужно было раньше него подбежать и хлопнуть ладонью по стене. Кто не успевал, тот начинал считать уже в следующий раз.
И вот однажды я, когда бежал хлопнуть ладонью, нечаянно наступил и раздавил лягушку. «Если убить лягушку, – сказали дети, – то умрут родители и корова с теленком». А потом все разбежались, спасаясь, бросив меня там одного.
Я очень сильно испугался.

И тогда я упал ничком на траву и, закрыв лицо руками, заплакал. Я звал маму. Про отца я и не вспомнил. Наверное, потому, что я жил тогда с ним. Я думал, что мама, которая живет далеко, умрет.
«Вставай, Джабраил, вставай», – я почувствовал чью-то ладонь на плече. Это был Дерки. Я встал, обнял его, заплакал еще сильнее и, всхлипывая, рассказывал ему о лягушке, которую я случайно раздавил.
«Ничего плохого не произойдет. Конечно же, нет… Никто не умрет! Они обманули тебя, конечно, обманули», – долго утешал меня Дерки, старательно вытирая мои слезы.
Когда мы вернулись домой, он рассказал все бабушке и бабушка долго меня ласкала, уверяя, что мама вовсе не умрет, а наоборот, скоро вернется домой.
После этого я заметил, как украдкой, стараясь, чтобы мы не заметили, плачет бабушка.
Дерки прикрикнул на нее: «Не расстраивай ребенка, дура! Приготовь нам кашу на молоке. Хочешь кашу на молоке, Джабраил?» – спросил меня Дерки.
Я кивнул.
Потом мы ели кашу на молоке и Дерки рассказывал мне сказку о летучей мыши.

***

Заслышав чьи-то шаги, я обернулся. Это Руслан. Он, не говоря ни слова, присел на траву рядом со мной. Мы долго сидели молча.
– Не надо было так… Я в записке…
– Помолчи, Руслан! – обрываю я его.
– Оставь их… дай мне сказать… Зачем тебе это нужно… Пошла к директору школы и устроила истерику со слезами…
– Пусть идет куда хочет! Хоть ты-то перестань…
– Хорошо. Давай пойдем отсюда. Вон там нас ждет Айза…
– Она-то зачем пришла… – я быстро вскочил на ноги. Я не хотел, чтобы Айза видела меня таким.
– Да просто пришла. Пойдем.
Руслан придумал какую-то причину, чтобы уйти, и попрощался с нами.
Мы с Айзой остались одни. Она молчала. Я тоже не хотел говорить.
– Здесь никого нет… давай уйдем… – произнесла она, шагнув вперед.
Удивительная девочка она, Айза. Ни с кем особо не дружит. Учится хорошо. Всегда носит школьную форму.

Я немного робею перед ней… вернее, даже не знаю, что это – просто не чувствую себя с ней так же раскованно, как с другими девочками.
Мы медленно идем рядом. Айза идет, опустив голову и глядя в землю. Наверное, думает о чем-то. Но о чем?
– Джабраил, – начинает она, не глядя на меня.
– Что? – окликаюсь я.
– Почему ты вышел из класса? – выронила, не оборачиваясь, на ходу.
– Послушай, Айза… мне…
– Джабраил… – ее голос дрожит. Быстро оборачивается. Глядит мне в глаза. Глаза небесно-голубые. Лучи, лучи утренней зари. Губы дрожат. Потом пытается улыбнуться. На нежных щеках появляются две круглые ямочки.
Я отворачиваюсь. Я не могу глядеть Айзе в глаза. Я впервые не могу глядеть в глаза девочке.
– Джабраил… Мне… я все понимаю… Думаешь, я не вижу…
– Айза…

– …Я же понимаю тебя, понимаю, почему ты так… я знаю, ты не такой, ты вовсе не вредный, не грубый… и что тебе нелегко…
– Айза…
– …У меня тоже есть глаза, и я все вижу… Считают себя лучше всех, ничему детей не учат, да и не пытаются учить… Ставят всем тройки… А потом еще претендуют на роль благодетелей… Благодетели для кого, где их благодеяния?.. Ты зачем вышел, почему не сказал все спокойно, без обиды?..
– Айза! – взмолился я. – Айза, оставь их, пожалуйста… Давай говорить о чем-нибудь другом… Какое они имеют право упрекать меня в том, что не поговорил со своей матерью? Зачем лезть мне в душу… Человек не робот… Почему не оставляют ему право мыслить, думать, принимать решения… Считают свои слова истиной в последней инстанции… Меня что, Тамара Магомедовна должна учить жить? Пусть лучше свою историю учит! Я же могу принять у нее экзамен по мировой истории… и я мог бы тысячу часов читать лекции по литературе Таисе Мухтаровне, все лекции по литературе которой заключаются в том, что Раскольников, якобы, зарубил топором старушку, чтобы не умереть с голоду…
– Джабраил…– слышу я и замолкаю. – Пойдем… пойдем, – говорит Айза. Отворачивается и идет вперед. Плачет, думая, что я не вижу. У меня в сердце рождается какая-то странная жалость к ней. К ней, что пришла пожалеть, утешить и успокоить меня. Мне кажется, что она моя сестра, которая пришла ко мне поплакать, пожалеть меня, когда я вышел из дома, поссорившись с родителями. Чтобы потом взять меня за руку и, смеясь и играя, забрать обратно домой.

«Айза, ты не обидишься, если я скажу тебе это? Не обидишься же, да? Я же не в силах признаться тебе… Не в силах написать даже записку. Почему? Ты знаешь почему? Я не знаю. Ты же сказала, что все видишь. А сердце мое видишь?»
– У меня хорошая повесть о десятиклассниках… – прерывает она затянувшееся молчание. – Принести тебе?
– Да, – прошу я, зная, что думает она вовсе не о повести.
– Ты придешь на консультацию? – спрашивает она.
– Нет, – говорю в ответ.
– Эту повесть тебе…

– А-а, приду, – спохватываюсь.
Мы в центре селения. Ей нужно идти в нижнюю часть.
– Ну, я пошла тогда, – она смотрит исподлобья, словно хочет что-то сказать еще. Глаза удивительные, словно влажные. В застывшем сияющем взгляде блестят слезинки.
Потом поднимает голову и уходит. Я смотрю ей вслед. На ней школьное платье. Оно короткое. С каждым ее шагом пола ее платья поднимается. Круглые, подколенные впадины с каждым шагом появляются, исчезают, появляются, исчезают… Я не могу оторвать от нее взгляда.
Потом она скрывается за дальним поворотом.
«Почему ты дал ей уйти так? Почему не сказал? Почему? Что с тобой? Боишься что ли? Да, боишься… Любишь… любишь ее, давно любишь… с прошлого года, с позапрошлого года, еще до своего рождения…»

***

Я неторопливо иду домой, думая о чем-то своем.
Тихо захожу.
Обед, приготовленный бабушкой, стоит остывший на столе. Дерки нет дома.
Пообедав, я стал листать книгу. Это «Мартин Иден», я только вчера ее дочитал до конца. Я очень расстроился, прочитав, что он умер. Я бы ему не дал умереть. Наверное, понял он эту ложь – что все было не так, как ему казалось, что Руфь такая же, как и все или даже хуже тех «падших» женщин, которых он знал. Но все равно не стоило умирать. Он бы нашел ту единственную, что была бы порядочной, честной и нековарной.
Но с другой стороны… Руфь он очень любил…
«Я же знаю, что ты негрубый… что тебе приходится нелегко».
Немного полистав книгу – я не могу сразу отложить книгу, которая мне особенно понравилась, – все же отложил ее и включил телевизор.
Показывают легкую атлетику. Один парень прыгнул на восемь метров тридцать четыре сантиметра. Он высок ростом.
Я встаю и оценивающе себя разглядываю. Нет, мне еще нужно подрасти!
Выиграв соревнования, этот парень и не смеется совсем, а вот спортсмены из Кубы, Америки или других стран, особенно чернокожие, выиграв, начинают прыгать и размахивать руками. И при этом так широко открывают рты, словно на приеме у дантиста. Некрасиво это. Как-то неблагородно по отношению к проигравшему. Я бы никогда не прыгал, даже если бы выиграл у чемпиона – никто не бывает всегда сильнее всех в чем-то. Когда-нибудь да проиграет любой.
Позже, когда началась передача новостей, приходит Дерки.
– Добрый вечер, Дерки, – приветствую я его, – где ты ходишь? Бабушка вся извелась, скучая по тебе, – я иногда шучу с ним так. У нас так принято – он меня к этому приучил.
– Живи долго, Джабраил. И не говори! Свояченица Висхи приехала из города – вдовушка в самом соку… Она, понимаешь, уговаривала меня переехать к ней в город… Говорит, что есть квартира, ванная с горячей водой… Обещает холить и лелеять, не позволяя встать с дивана… Я едва не согласился бросить эту Зазу, дочь Анзора, здесь, сказав на прощание: «Дасудани, старая бабка», – уехать с ней в город! – смеется он.
Диктор читает международные новости.
– Он рассказывает про Америку, Джабраил? – спрашивает Дерки.
– Да.

– О чем говорит? – спрашивает он вновь.
– Говорит, что землю, на которой живут американцы, они отняли у настоящих хозяев этой земли, истребив их. У туземцев, живших там раньше и называемых индейцами, сейчас остались только малочисленные племена.
– А что, Джабраил, у тамошних народов тоже бывают племена, как и у нас?
– Бывают, Дерки. От этих индейцев есть племена и роды. Ты видел по телевизору мужчин с длинными косами? Это они, которых истребили американцы…
– Ну ты даешь, Америка… Слишком заносчива, но пройдет ли у тебя этот номер?!
– Они, Дерки, еще привозили туда чернокожих рабов из других стран. А сейчас потомков этих рабов там много миллионов человек. И американские власти боятся, как бы эти потомки рабов не пошли против Америки, если у нее начнется с кем-то война…
– Думают, что приготовят им шашлык! Для угнетенного тоже наступит день торжества… Бог сказал, что он обязательно воздаст по справедливости всем и каждому, во имя справедливости перевернет даже лежащий камень. Именно так… Что это, бомбы?
– Да, Дерки… Говорят, когда-то их сбросили на город, который называется Хиросима…
– А сейчас не бросают?
– Нет, Дерки, конечно, нет. Говорят, что мир встал на защиту планеты от оружия массового поражения и против войны…
– Он не о Германии рассказывает?

– Нет, Дерки.
– Германия тоже однажды отказалась от здравого ума… Да гори Гитлер синим пламенем в аду… – Дерки замолкает, глядя в пол. Он очень не любит разговоры о войне. Я не помню, чтобы он хоть когда-то смотрел фильм о войне. Зная, что я выключу телевизор, он выходит из комнаты, чтобы дать мне посмотреть фильм.
Дерки вернулся с войны только через три года после победы. Кочевал по госпиталям с костылями и солдатским вещмешком за плечами.
Только в пятидесятом году он нашел своих сосланных родных. Они жили в Семипалатинске, в Казахстане. Не все, конечно, – выжившие. Его родители и двое старших сыновей умерли, выжили только бабушка и мой отец. И то лишь потому, что родители бабушки забрали их к себе и помогли выжить. Старшие сыновья отказались переехать к ним. Их теперь нет никого. У Дерки остался только единственный сын – мой отец. После войны у них уже не было больше детей. Он долго пытался лечиться. В конце концов, врачи сказали ему, что ничего сделать невозможно.
– Глава нашего государства написал во все страны письма с предложением уничтожить оружие массового поражения, – говорю я, чтобы отвлечь Дерки от своих мыслей.
– Наш написал? – переспрашивает он.

– Да.
– Глава государства – это великая ответственность, Джабраил! Очень тяжело быть отцом столь большой страны и стольких людей… Даже в семье трудно заставить, чтобы единственный твой ребенок тебя слушался… А тут целое государство! Говорят, что в святых книгах написано, что все руководители стран получают благословение от Бога. Справедливый и милосердный к своим подданным правитель никогда не узрит пламени ада…
– Дерки, а сказано там о еще одной войне?
– Не могу сказать, когда точно… Но святые говорили, что будет война на закате цивилизации… Только я не знаю, какое именно это время – закат цивилизации. Говорят, что это время, когда уважение друг к другу, вера в Бога покинут сердца людей, люди настолько будут пресыщены жизнью, что им лень будет нагнуться за упавшей золотой монетой. Махмуд говорил: «Если будет эта война, то после нее останется на земле совсем немного людей, словно одинокие колосья после пожара на пшеничном поле». Да убережет нас Бог от подобной, да и любой другой войны… Все мусульмане после намаза молятся Богу, прося дать руководителям стран мудрости и согласия. Хвала Тебе, Аллах, смилуйся над нами… – говорит Дерки, проводя ладонями по лицу. – А кого они сейчас показывают? – задает Дерки новый вопрос.
– Это Асланбек Шерипов, который в революцию, на гражданской войне…
– Этот парень умер вовремя, Джабраил.

– Почему, Дерки?..
– Расстреляли бы, как и всех остальных. Сталин же уничтожил всех героев революции, когда сам пришел к власти. Не оставил ни одного уважаемого человека среди чеченцев и ингушей. А после этого собрал всех и выслал в Азию.
Дерки замолкает, шевеля губами.
Я поворачиваюсь к телевизору.
– По многочисленным просьбам телезрителей мы сегодня показываем польскую певицу Анну Герман, – слышится оттуда.
Я с трудом помню ее, поющую: «Красивая и смелая дорогу перешла». Я очень люблю музыку. Самое лучшее – это музыка, книги и предания старины. Анну Герман показывают. На ней черное платье с глубоким декольте. Серые, длинные волосы свободно падают на плечи. Застенчиво водит глазами. Покачивает головой. Медленно двигается по сцене, с задумчиво застывшим взглядом. Она словно невеста для всех, кто ее видит. «Фотографии умерших тускнеют». Когда я это слышал? Она же не такая, как остальные. Не прыгает по сцене, не танцует, даже не улыбается фальшивой улыбкой… Словно чеченка – скромная, застенчивая.

А какой мягкий у нее голос, трогает затаенные струны души, словно поет только для меня одного…
Если честно, то я не очень люблю этих артистов. Душа как-то не принимает их что ли… И поют они, и красиво танцуют, но все равно они не вызывают у меня симпатии как люди. Душа отторгает их, избегая родства с их душами. Мне кажется, что они врут больше всех, кривляясь и ломаясь, думая, что они выше тех, кто им аплодирует.
Конечно, не обо всех артистах я так думаю. О некоторых из них. Их узнает любой, имеющий глаза. Такие люди ведь выделяются.
У одного артиста спрашивают однажды: «Какое твое любимое занятие после пения?» – «Чтение книг», – отвечает он. «Кто твой любимый автор?» – спрашивают снова. «Я очень люблю волшебный мир Гарсиа Маркеса», – отвечает артист. Кажется, я слышал эти же слова пару месяцев назад. Только не помню, от кого именно, хоть убей. Я тогда не знал, кто такой этот Маркес. И я начал поиски его книг. Наконец достал его книги и прочитал. Ничего не понял. Какая-то муть, где все смешано: возвышенное с низменным, чистое с грязным.
После этого прочел еще два раза. Начал понемногу понимать.
И когда я читал Маркеса в последний раз, я вдруг вспомнил, что артист в точности повторил слова какого-то писателя, слышанные мной ранее. И тогда я понял, что артист просто-напросто солгал и солгал неумело, своровав чужую цитату. Я уверен не на сто даже, а на двести процентов, что он никогда не читал этих романов, а если и прочитал, то не понял их настолько хорошо, чтобы сказать о них такие слова. Просто он бесстыдно лжет со сцены, даже не моргнув глазом.

Вундеркинды, блин! Меня распирает от смеха, когда они начинают рассказывать свою биографию!
С их слов можно подумать, что каждый из них еще в утробе матери стал артистом и еще до своего рождения там танцевал или пел. Никто не рассказывает все, как есть, искренне, от сердца. Пытаясь соответствовать стандарту, заданному кем-то из них, одно и то же повторяют из года в год.
Мне нравится Дин Рид. Он как будто мой ровесник, который бродит по миру с гитарой. Он такой, какой есть, никогда не меняется. Когда его арестовали, я тоже писал ему письмо с выражением уверенности, что его песни будут жить вечно, что бы с ним самим не сделали.
Сейчас говорят, он погиб в автомобильной аварии. Всех хороших людей убивают эти автомобили. Хорошо бы уничтожить все автомобили на земле, чтобы они не убивали самых лучших среди людей. Но и тогда нашлись бы другие причины для некрологов: то сердце остановилось, то поскользнулся, то кирпич упал с верхнего этажа. Причин много, даже слишком, особенно для одного человека. Можно написать что угодно, не утруждая себя выбором.

Вот Высоцкий – это был настоящий мужчина! Ни перед кем не прогибался и не старался походить ни на кого. Его тоже хвалят только после смерти, словно он при жизни скрывался от всех. И оказалось, что все в этой стране были его личными друзьями, кроме меня одного разумеется. Сидят и вещают с экранов телевизоров: «Он был таким, был сяким. Не доглядели. Недопоняли. Он был моим лучшим другом», – галдят, временами делая длинные многозначительные философские паузы. И не стыдно затравливать человека при жизни и кричать: «Он был святым!» – после смерти, выпучив глаза и брызжа слюной.
Но «лучше» всех, конечно, наши артисты. Имею в виду, чеченские. Каждый из них – композитор, поэт и исполняет он исключительно свои песни. Это только надо видеть, как он стоит с блаженной улыбкой на лице, всерьез думая, что он второй Моцарт! Просто золотой памятник самому себе, считающий, что слово «нота» означает название блюда в меню ресторана.
Текст песен не стоит слушать вовсе – белиберда из слов, с трудом связанных меж собой.
Мне больше всех из них нравилась Малх-Азни Азиева. Не композитор и не поэтесса. В длинном платье и в белом шарфе, накинутом на голову, она появлялась на экране телевизора с песней:

Запрещают на закате идти по воду,
Запрещают вечером идти на посиделки,
Запрещают выйти замуж за любимого,
Которого я любила с юных лет… –

и у меня от радости перехватывало дыхание. Она рождала в моем воображении картины старины: девушки у родника с кувшинами, парни рядом с ними, удерживающие норовистых скакунов, их разговоры и шутки, журчание родника.
Вот Анна Герман тоже была хорошей артисткой. Она очень робкая, по-детски чистая. Сейчас поет русскую народную песню:

Сладкие ягоды мы вместе собирали,
Горькие ягоды я собираю сама…

Больше всех люблю народные песни. И эпические илли тоже:

В поздний вечер, в подступившем мраке,
Перед самым наступленьем ночи
В черной бурке, под бешметом белым,
Придержав косматую папаху,
Опершись на шашку терс-маймал рукою,
К сходу вышел Шихмирза, сын Зайты.
Словно вихрь, промчавшись по дороге,
На гнедом коне своем высоком
Прискакал и встал пред сходом всадник –
В поздний вечер – рядом с Шихмирзою….

А вот в этих книгах не бывает ничего подобного. Я говорю о школьной хрестоматии. Какие-то обрывки, как ящерицы, потерявшие хвосты. Я даже не смог найти эти илли, сколько ни искал. Кто же составляет эту школьную программу столь скучно? Все, что тебе неинтересно, ты должен изучать по ней. Хорошее произведение можно встретить крайне редко. Словно вознамерились не столько сделать детей умнее, а наоборот, лишить их остатков разума, все сплошь состоит из лозунгов. И нужно учить, хочешь ты это или нет. А потом вся голова забита этими лозунгами, словно наполненная свинцом емкость.
Выступает космонавт с воспоминаниями об Анне Герман. Я дослушал его до конца. А потом у меня все внутри перевернулось и на глаза навернулись слезы.
Почему эта женщина из далекой Польши не была моей матерью – пусть сейчас и мертвой (если по-другому нельзя), вместо живой нынешней матери?!

Ты только послушай, что он сказал! Космонавт рассказывает, как они пригласили ее на концерт, посвященный Дню космонавтики. И она пришла. Поднявшись на сцену, поприветствовав зрителей, она сказала:
– Я очень счастлива – я родила сына!
Представляешь! Столько народа в зале, и им дела нет до ее сына! Хотя это странно, когда женщина объявляет во всеуслышание, что родила сына. Но она все это понимает. И все равно говорит, приехав из Польши в Советский Союз: «Я счастлива – я родила сына!» Она делится со всем миром своим счастьем, своей радостью от столь любимого… сына…
А я… когда я родился…
Я вышел на улицу. Ночь. Легкий ветер. В ясном небе видны звезды.
Только сейчас вспомнил, что обещал Айзе придти на консультацию. Ну да ладно…
«Будь проклят тот, кто лишил нас друг друга, мой мальчик, мой ангелочек…» – прижатые к лицу ладони. Всхлипы через усилия. Выщипанные брови. Мелькающая сквозь пальцы рук блестящая тушь, которой подведены сухие глаза. Одета в сильно обтянутую, с несколькими фирменными этикетками, серую бархатную юбку.
Мать приехала к сыну! У-у-у!

***

В марте прошлого года, во время весенних каникул, мне, уставшему от разговоров и лжи вокруг темы, связанной с родителями, вдруг стало нестерпимо тоскливо.
Я разбудил среди ночи Руслана, и мы до утра бродили по сельским улицам под лай встревоженных нами собак.
Наутро, так и не выспавшись, я поехал в город. Я хотел все знать: кто я, кому я нужен, почему не ко мне приезжает мать, почему отец не общается со мной как со взрослым, а если я начинаю разговор, то почему не слушает меня.
– А, это ты! Ты чего это сюда приехал, молокосос?! – приветствовал меня отец, распахнув дверь после моего звонка.
У него двухкомнатная квартира в городе.

– Я приехал… я хочу знать… разговор…
– Входи! – ответил он отрывисто. На нем был полосатый махровый халат со слабо завязанным поясом. Виднелись голые ноги, поросшие черными кучерявыми волосами. На груди волосы начали седеть. На столе стояла дымящаяся чашка горячего кофе. Рядом пепельница с недокуренной сигаретой, над которой вился тонкий, голубоватый дымок. Ни дать ни взять – Генри Форд. На столе две пустые бутылки коньяка «Илли». Правда, в одной все же осталось немного напитка на донышке. На развернутой газете лежали шкурки от колбасы, ореховая скорлупа, куски апельсиновой кожуры. И обертки от шоколадных конфет.
На одном углу стола лежали женские часы и пара шпилек для волос, словно забытые кем-то или же забытые на самом деле.
«Ну и хороши же, старик, твои потаскухи, – хотелось сказать ему по-русски, – постель за собой не убирают».
Отец был растерян. Он впустил меня от неожиданности. А потом понял и пожалел.
– Иди-ка на балкон, пока одежду…
– Я в ванную, попить воды…
– Нет, на балкон! – оборвал он меня.
«Неужели она еще и ванну не вымыла, когда…» – пришла в голову мысль.

Как только я вышел на балкон, мне помахала какая-то девушка. Потом резко остановилась, задрав голову вверх. Внимательно посмотрев на меня, отвернулась и быстро ушла.
Я до того, как позвонить ему в дверь, немного расхаживал под балконом, обдумывая свой предстоящий разговор с ним. Отец, наверняка, видел меня либо в окно, либо когда открывал форточку – да и балкон был открытый. Он, конечно, не мог меня узнать. Но могло показаться, что это я. И на всякий случай быстро проводил ее. А увидев меня, забыл выйти на балкон и попрощаться с ней.
– Подай-ка мне это… мои тапочки там… это… – отец наклоняется и незаметно, сквозь прутья ограды балкона, смотрит на улицу. А девушка уже далеко, идет легкой походкой, ровно выпрямив спину. Поздно, Ромео, опоздал!
А потом вдруг вся эта накопившаяся злость у меня пропала, и мне захотелось засмеяться. Захотелось заплакать сквозь смех или засмеяться сквозь слезы.
Разговор с отцом я представлял себе так:

– Оставь эти вещи, отец. Тебе это совсем не нужно. Подумай о том, чтобы жениться. Тебе разве не жаль Дерки, он очень огорчается, что ты так и ходишь неприкаянный. Я тебя ни в чем не упрекаю, жизнь такая, – мужчины разводятся и женятся вновь…
Он немного посидит в глубокой задумчивости. А потом тихо и ласково заговорит.
– Джабраил, – начнет он, – ты абсолютно прав. Мужчины женятся и разводятся. Ну не получилось у нас с твоей матерью, что поделаешь? Я женюсь. И у тебя будут младшие братья и сестры. Я до сих пор не мог преодолеть чувства разочарования во всем. А теперь я вернусь домой, начну слушаться Дерки, и мы заживем все вместе…
Я пожалею, что до сих пор злился на него. «Тебе тоже, оказывается, было совсем нелегко, отец. А я совсем тебя не знал», – подумаю я про себя.
– Думая, что только мне одному тяжело, я злился на тебя до сих пор, отец. Прости меня, я же многое в жизни еще не понимаю… У тебя же два дня выходных, давай вместе поедем домой… Дерки и бабушка очень обрадуются. Отец, нам еще нужно строить новый дом: старый же разваливается…
Отец снова пристально на меня посмотрит, думая о чем-то. Потом улыбнется.
– Оказывается, ты у меня вырос, Джабраил. Уже начинаешь проявлять заботу и беспокойство о доме. А я думал – ты еще ребенок. Конечно, мы построим дом… После школы тебе нужно куда-то поступить учиться. Куда бы ты хотел сам?

А потом я, забыв обо всем на свете, буду говорить с ним так же открыто и свободно, как со своими товарищами. Расскажу о том, что я мечтаю стать художником. Покажу ему свои картины. Он даст мне много дельных советов. Купит мне все книги, которые я попрошу. Если захочу, то и вся библиотека будет в моем распоряжении. И мы вместе поедем в Ленинград смотреть картины великих художников.
– Ну-ка, зайди! – слышу я крик, словно окативший меня холодным душем и заставивший подпрыгнуть на месте.
Я захожу.
Отец сидит в кресле, закинув ногу на ногу. На нем джинсы и рубашка с высоким воротником, чтобы скрыть морщины на шее. Стол сверкает чистотой.
Не нравятся мне молодящиеся мужчины, которые красят волосы и два раза в день бреются. Которые постоянно крутятся перед зеркалом в тщетной надежде увидеть уже увядшие цвета молодости на лице.
«Этот стол я бы почистил. Это же мой сыновний долг. Ты же отец мне, почему ты так себя ведешь!» – захотелось мне его упрекнуть.

– Та-ак, зачем ты сказал, приехал? Поговорить со мной? Ну, говори тогда, я слушаю! – откидывает голову на спинку кресла. Глаза суживаются, как у монгола. Челюсть выдвигается вперед.
– Отец… не нужно так… Я уже не маленький… я…
– Говори, говори! Не тушуйся! – со свистом выдыхает через нос. Уголки рта насмешливо приподнимаются.
– …Я не настолько маленький, чтобы ты… чтобы игнорировал меня… Я хочу знать… почему вы развелись с мамой… Почему мне… не рассказывают… Я… отец…
– А у тебя есть мама? Хочешь к маме? Маменькин сынок! Ха-ха-ха-ха-а-а…
– Не надо издеваться, отец… Мне семнадцать… Я…
– Спроси у своей матери! Позвони ей, вон стоит телефон… Спроси, почему ушла! Зачем сломала мне карьеру! За что до сих пор присылает ко мне БХСС! Что стоишь, спрашивай! Баба ты, а не мужик! «Зачем развелись с моей матерью… Я вырос и уже большой…» Вырос ты! – вскакивает из кресла. Ходит по комнате взад-вперед. Останавливается прямо напротив меня. Молчит.
Звонит телефон. Никак не реагирует на звонок. Телефон звонит настойчиво.
– Алло! – берет трубку, упираясь в бок левой рукой. Слушает: – Ты? Уже… Привет! Что? Нет-нет, подожди возле «Кавказа». Ну, спроси гостиницу… да-да, любой скажет. Что? Ну ладно, подожди, я… – кладет трубку. Ненадолго задерживается возле телефона. Начинает ходить по комнате, задумавшись о чем-то, потирая лицо. Идет в другую комнату. Сразу же выходит оттуда, на ходу надевая пиджак.
– Подождешь меня здесь! – бросает зло. Дверь захлопывается.
Постояв немного, я сел в кресло. Долго сидел без каких-либо мыслей. Вспомнил все. К горлу подкатил комок. Подбородок дрожал. Глаза наполнились слезами. Хотелось заплакать. Зарыдать в голос. А потом драться со всеми, кого только встречу. Всех избить. Всех победить. А потом проявить ко всем милосердие, пожалеть их, утешить, извиниться, кидаясь им в объятия со словами: «Не обижайтесь на меня! Хорошо? Не обижайтесь!»

Услышав звонок, я вскочил. Распахнув дверь, увидел… нет, не отца. Передо мной стояла красивая девушка с застывшей на лице улыбкой.
– Здравствуйте, – поздоровалась она первой, так и не дождавшись от меня ни слова.
– Здравс… – обронил я.
– А Ричард где? Ричард дома? Я не стала ждать… – заговорила девушка тихо, наклонив голову. Я понял, что Ричард – это мой отец.
– Имеете в виду Рамзана? – спросил я.
– Да… Эскиев, – кивнула она.
– Заходите… – пригласил я ее.
Она вошла.
Маленькая черная сумочка на плече. Обтягивающие джинсы. Руки в карманах зеленой куртки. Густые, каштановые волосы до самого пояса.
– Он вышел… зайдет… Я сбегаю за газетами… – сказал я, только чтобы не оставаться там.
– Нет, подождите… Я с Куйбышева… Я звонила… Он сказал, в гостиницу… Куда он…
– Конечно… он пошел встречать вас… Вы не беспокойтесь… Вот… вот, садитесь сюда… Я сщас… сщас! – я выскочил из квартиры.
В первый раз я заплакал тогда. Точнее, во второй раз. Не в голос, конечно. Тихо, молча, пока шел по улице. Слезы катились сами по себе. Когда они доходили до уголков губ, я трогал их языком. На вкус они были соленые.

Я избегал смотреть в лица встречных прохожих. Но они смотрели на меня. Когда я проходил мимо, почти каждый из них оглядывался на меня так, словно хотел вывихнуть себе шею.
Я оказался в каком-то сквере с длинными скамьями в тени деревьев. Там стоял памятник какому-то мужику с длинными бакенбардами. Я присел на скамейку. Мне казалось, я полностью лишился сил. Был зол.
Мимо проходит парочка.
– Эй! – кричу я ему в след, весьма бесцеремонно. Поворачивается. Мужик в годах.
– Чего тебе? – спрашивает. Я растерянно молчу.
– Ты чего кричишь? – спрашивает он снова.
– Есть закурить?
– А сколько тебе лет?! – спрашивает строго, словно он мне дядя родной.
– Не лезь не в свое дело, пойдем, – тянет его женщина.
– На, возьми, – протягивает он папиросу.
Поднявшись со скамейки, я молча стою на месте.
– Чего стоишь? – говорит он. – Иди возьми!
Взяв папиросу, спрашиваю:
– А спички есть?
Протягивает коробок.
Не спеша раскурив папиросу, протягиваю спички.

Стоит на месте, пристально глядя на меня.
– Пойдем, Султан… – тянет его за собой женщина. Он упирается. Она так и увела его, пристально меня разглядывающего. А спички остались у меня в руке.
Когда я вернулся к скамейке, там уже сидела старушка в очках. На голове у нее шляпка, с цветком из банта на одной стороне. Маленькая собачка – словно игрушечная, покрытая кучерявой белой шерстью. Глаз этой собачки не видно совсем. Она на поводке…
Я присел рядом, вовсю дымя папиросой. Ветер дует в сторону старушки. Папироса дымит, словно паровоз.
Старушка зашевелилась, кося, словно ворона, на меня глазом.
Ты, наверняка, встречал подобных старушек, которые, как только потеплеет, заполняют собой дворы и скверики, прогуливаясь на тонких ножках-спичках, ведя на поводках крошечных, игрушечных собачек. Обрати внимание – они никогда не бывают в компании других старушек. Каждая сама по себе, одна занимает целую скамейку. И всех вокруг презирают. Я бы нисколько не удивился, если бы они вдруг заговорили со своими собачками на французском, и собачки отвечали бы им на том же языке.
Так вот, сижу я, словно не замечая старушку, и неустанно дымлю.
Старушка оглядывается.

Глубоко затянувшись, выпускаю в ее сторону мощную струю дыма.
Смотрит на меня, словно на гангстера, наклонив голову набок, широко раскрыв глаза и придерживая очки за дужку.
Неожиданно поворачиваюсь к ней, глядя ей прямо в глаза, словно хочу ей сказать: «Ку-ку».
– Ой, – вскочила старушка, положив руку на сердце, – прости, господи, душу грешную…
Мне захотелось захохотать. Но я промолчал.
Старушка отошла и села поодаль на другую скамейку, втихомолку наблюдая за мной.
И вдруг мне стало ее очень жаль, захотелось обнять ее и со слезами попросить прощения.
Не выдержав, я подошел к ней:
– Бабушка, – обращаюсь к ней, – бабушка, Вы меня извини…
– Милиция… ми-ли-ция! – заорала старушка, отмахиваясь от меня, словно от черта, забыв даже свою собачку. – Караул!
Я рванул оттуда со всех ног.
И опять к горлу подкатил ком. Опять стало на душе пусто. Мне стало очень обидно, что так все повернулось. В чем провинилась передо мной эта незнакомая старушка?
Долго и бесцельно бродил по городу, просто разгуливая по улицам, заглядывая в разные магазины. И вдруг неожиданно пришла в голову мысль позвонить маме. Высказать ей все, что накопилось.
Я знал, что у них есть телефон, ее муж был какой-то шишкой.
Спросив номер в справочном бюро, я позвонил из автомата.
После долгих гудков в трубке раздалось:

– Алло!
У меня весь мир качнулся перед глазами, словно на меня обрушилась гора. Сердце стучало в таком бешеном темпе, как будто пыталось выскочить из груди.
– Алло, кто это? – снова в трубке.
Голос мне показался юным. У моей матери вроде есть девочка лет тринадцати.
– Я… это я…
– Вам кого?
– Мне… маму… вашу маму… Лайсу…
– Мамы нет дома. А кто ее спрашивает?
– А куда поехала ма… Лайса…
– Она в Ленинград пое…
– Почему она поехала туда… Когда домой…
– А кто это? Алло! Я не знаю, папа, кто… Маму спрашивает, – сказала она кому-то. – Алло!
Я промолчал.
Потом в трубке послышался низкий голос:
– Кто это звонит? И что вам нужно? Безобразие…
«Ту-ут, ту-ут, ту-ут, ту-ут» – пищит трубка.

Из будки телефона-автомата меня выгнала какая-то женщина со словами: «Это тебе не гостиница… Устроился тут на целые сутки».
Домой я вернулся только ночью.

***

На улице лают собаки. Наверное, очень поздно. Включив телевизор, я совсем забыл про консультацию. Айза… Наверное, сильно обиделась… Встретив ее в той лощине, я испытал странное чувство. Сначала обрадовался очень, потом огорчился. «Я же знаю, что ты не такой грубый… что тебе приходится нелегко…»
Потом она взошла на сцену и сказала: «Я очень счастлива – сына родила». Ты подумай, как красиво она сказала.
Ночью на улице хорошо. Никаких дневных шумов. Изредка можно услышать лай собаки. Да пропоет петух. Наше селение большое. По краям огородов в изобилии растет слива. Ночью отсюда виден город. Вернее, видны огни, как светящийся туман. В нескольких местах горят газовые факелы. А в нашем селении газа нет. Есть в соседнем. Говорят, какой-то начальник районного масштаба родом из этого селения. Там даже есть дорога, покрытая асфальтом. А оно всего в пяти-шести километрах от нашего селения.

Если стану начальником, то я буду не хуже других, а лучше. Проложу в наше селение не только газопровод, но и асфальтированную дорогу и тротуары. Люди спросят тогда: «Кто проложил эту дорогу?» – «Джабраил, внук Дерказа и сын Рамзана!» – «Ты смотри! Каким хорошим парнем он вырос. И асфальт, наверное, он проложил?» – «Да. Это все Джабраил». – «Боже, вот как бывает, когда начальник из своего села!»
Представив себе эту картину, мне хочется смеяться. Если бы люди услышали, как я смеюсь на улице среди ночи, сказали бы, что я сумасшедший, тем более, что смеюсь в одиночестве. И что только не приходит в голову? Изредка я представляю себе, как я стал знаменитым художником и даю интервью в Париже. Иногда представляю, как Дерки и бабушка умерли, и тогда глаза наполняются слезами. Изредка фантазирую на тему своей смерти. В момент смерти я бываю совершенно спокоен. Лежу себе горделиво, уговаривая бабушку не плакать. Позволяю проводить меня в последний путь только Дерки, бабушке, Руслану и Айзе.
Айза… Интересно, Айза сейчас уже легла спать? Наверняка, спит. А может, и не спит. Они живут возле ферм. Там ночами всегда бывает много бродячих собак. Ну и что?..
Собаки бродили, как и раньше. А вот Айза уже спала. Окно не светилось. Я и раньше приходил сюда ночами, только не говорил об этом никому, даже Айзе.

Я приходил сюда, когда меня вконец одолевала тоска, чтобы мысленно пообщаться с Айзой. В минуты грусти почему-то всегда я вспоминаю девушек, тех, которые мне нравятся: Марет Адлановна, эта слепая девушка из фильма, Айза и даже те, кого я никогда и не видел, но образы которых я своим воображением создавал в душе. Мысленно я с ними разговариваю, шучу, грущу.
Мне кажется, что я один лежу навзничь в темной комнате, закинув руки за голову, без еды и питья, сильно исхудавший. Я поссорился со всеми, вернее, никто меня не понимает, хотя я и прав. Все считают меня своим врагом, и мне не повезло в жизни. И все равно я лежу в гордом одиночестве, даже и не думая сожалеть о чем-то. И тогда, тихо приоткрыв дверь, осторожно ступая белыми босыми ногами, входит, словно тень, Айза. У нее большие глаза, в глубине которых видны голубые озера и зеленые леса. Ровный, тонко очерченный нос. Пухлые, алые губы. Гибкая шея и узкие плечи. И в мире нет девушки краше нее!
Она медленно подходит ко мне. Некоторое время стоит, молча меня разглядывая. Потом садится на пол, опираясь на одну руку, склоняя голову. Тяжелые волосы, словно два ручья, скользя по спине, спадают вниз. Взгляд опущен. Длинные черные ресницы дрожат. Она молчит. Я тоже.

И тогда мое дыхание становится шумным, биение сердца учащается: я злюсь, злюсь из-за своей жалости к ней.
Я приподнимаюсь со своего ложа: «Ты зачем сюда пришла? Кто тебя звал? Уходи отсюда!» – кричу я на нее.
Айза молча плачет. Пухлые губы дрожат от обиды. Крупные, с горошины, слезы катятся по нежным щекам. Не двигается. Молчит. Не смотрит на меня. Только плачет, роняя слезы.
«Давай уйдем отсюда вдвоем! Давай уйдем! Давай уйдем!» – слышу страстную, сквозь рыдания, мольбу.
«Куда ты предлагаешь мне идти? Куда?» – кричу я снова, присев.
«Давай уйдем отсюда вдвоем туда, где никого нет… Построим на окраине селения, на зеленой лужайке большой белый дом, будем разводить белых ягнят и жить без лжи и коварства, пока оба не умрем», – говорит она, плача уже навзрыд.
И тогда мы уходим – на рассвете, когда начинают просыпаться в гнездах птицы, – взявшись за руки, ступая босыми ногами по росистой траве, двигаясь навстречу восходящему солнцу, чтобы больше никогда не расставаться.
Или представляю себе другую картину, не связанную с Айзой.
Я неожиданно исчезаю из нашего селения. А через какое-то время снова объявляюсь. На сером коне и в длинной, черной бурке. А в руке у меня обнаженный кинжал с серебряной рукоятью, ослепительно сверкающий на солнце.
Все жители селения сбегаются. Окружают. Застывают. Дрожат.
«Пусть каждый покажет свое истинное лицо, – говорю я, – а не свое положит!»
С настоящими лицами люди становятся неузнаваемо другими.

«Пусть каждый влезет в свою настоящую шкуру!» – кричу я.
И люди сбиваются в непонятную жутковатую кучу, которая грызется между собой. Каждый изменился: светлый стал черным, черный – светлым.
«Пусть каждый займет должность и работу по уму!» – взмахиваю кинжалом.
И никто не остается на прежнем месте. Директор нашей школы бегает за детьми с палкой в руке в качестве сторожа. Тамара Магомедовна чистит в качестве уборщицы корыто, в котором ученики моют обувь. Завхоз школы осужден на пять лет колонии за кражу дров и угля.
А в нашем классе остается всего несколько учеников. Остальные – в пятом и шестом классах. Некоторые учат алфавит в первом классе.
«Ну смотрите мне, смотрите!» – кричу я, прежде чем ударить плетью коня и ускакать с развевающейся на ветру буркой и сверкающими на солнце подковами коня.

Окончание следует

Перевод с чеченского Микаила ЭЛЬДИЕВА

1 Стихи А. Бисултанова в переводе М. Эльдиева.
2 Стихи Л. Абдулаева в переводе М. Эльдиева.

Вайнах №5, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх