07.05.2015

Муса Бексултанов. И завтра, как вчера

Повесть

Окончание. Начала в № 5

– После урока директор школы вызвал тебя к себе, Эскиев! — сказала мне Румиса на второй день, когда мы выходили из класса после первого урока.
– Зачем? — спрашиваю.
– Он передо мной не отчитывается! — она собирается уйти.
– А все же? — не отстаю я.

– А тебе мало Тамары Магомедовны, которая не смогла придти на работу и лежит больная из-за тебя? — она уходит, откидывая голову назад.
«Выходит, он уже выписался из больницы», — приходит мне в голову. Наш директор обычно после недели в школе пару месяцев лежит в больнице.
Постучав и ничуть не робея (не в первый же раз), я вхожу в кабинет директора. Взглянув на меня, он хмурится и смотрит на бумаги на столе.
Встретившись взглядом с учеником, он всегда хмурился. Наверное, придавал лицу сердитое выражение. Его понимание педагогики базировалось на том, что учеников надо всегда наказывать, каждый раз напоминая им, что учитель, а директор тем более, прав всегда.
Встретив его вне школы, ты с ним здоровался, но он, заметив, что это ученик, резко хмурился и мычал в ответ что-то неопределенное. Отойдя подальше, оглядывался с таким выражением на лице, словно хотел сказать: «Наступит ли день, когда не нужно будет видеть вас?» А виноват был только сам: он уже двенадцатый год на пенсии.

– Эскиев! — слышу глухое, словно из соседней комнаты. Не зная, что ожидать на этот раз, я молча слегка меняю позу. Он частенько превращал ученика, приглашенного к себе в кабинет, в боксерскую «грушу». – Эскиев! — смотрит исподлобья. — Из соседнего селения в прошлом году одиннадцать выпускников поступили в вузы. А из другого селения — семеро выпускников. Из этой школы не то, что в вузы и техникумы, даже из пятерых выпускников, что я с таким трудом устроил на курсы механизаторов, троих отчислили… Только один единственный выпускник попробовал поступить в университет — лучше бы он сломал себе ногу в тот день, когда эта крамольная мысль пришла ему в голову,— он написал сочинение, в котором утверждал, что его предок в четвертом колене и А. Пушкин были друзьями, тем самым превратив эту школу в посмешище для всей республики! Уже анекдоты сочиняют по этому поводу! К счастью, вовремя обнаружили, что он ненормальный, и сейчас он лечится в «дурке»…
Чтобы не засмеяться, я прикусываю губу. Директор сокрушенно качает головой.
– Это не смешно, Эскиев! — говорит он погодя. — Конечно, не смешно! Это так грустно, что в пору обхватить голову руками и плакать навзрыд, — заканчивает он, болезненно нахмурившись.

– Как с вами можно построить коммунизм? Это разве не вы должны его строить? Но как? С кем? Ты это хоть понимаешь? Вы почему меня мучаете, почему не учитесь? Почему вы не учитесь в вузах Москвы, Ленинграда, Киева? А? Ответь мне хоть раз! Ответь мне на этот вопрос, Эскиев, будь человеком!
Мне захотелось сказать ему: «Как мы можем поступать в вузы, если одна твоя дочь (студентка нефтяного института, которая учится заочно) преподает нам химию и физику, хотя не умеет писать ни одной нормальной формулы? Если вторая дочь — окончив спортфак — преподает нам русский язык (чтобы самой его выучить), передав физкультуру твоему сыну, студенту филологического факультета? И как ты предлагаешь пойти в вуз, если ни одного нормального учителя вы не берете сюда на работу? Даже библиотекарем здесь может работать только ваша родственница. Если одна выходит замуж, ее место в библиотеке сразу же занимает другая. Потом она ждет с замужеством, пока не подрастет еще одна. Когда все они выйдут замуж и на пенсию, тогда и подумаем об этом, Ваше высочество, Мухтар Ильясович!»

– Зачем ты мучаешь Тамару Магомедовну, посвятившую свою жизнь школе и воспитанию вас, не осознающих ее жертву… — понуро смотрит в глаза, как будто хочет сказать: «Ты когда-нибудь уйдешь из этой школы?»
– Какие у тебя проблемы с этими учителями, Эскиев? То ты идешь в районо с требованием уволить завуча, настаивая, что она обозвала детей «свиньями». Тебе дело и до завхоза школы. То ты начинаешь учить преподавателей с высшим образованием, утверждая, что Достоевский, мол, сказал не так, а Толстой вовсе не это имел в виду, как будто ты с ними пировал за одним столом и знаешь их лично! Ради бога, Эскиев, не мучай меня, мне далеко за шестьдесят, а ты в прошлом году лишил меня звания «заслуженного»… Отца твоего найти невозможно. А если прийти к деду и пожаловаться на тебя, то он, лежа на своих нарах, закинув ногу на ногу, во всем винит школу и учителей… Дайте мне нормально хоть на пенсию уйти! Иди, выйди отсюда! Ради бога, выйди отсюда, через пару недель вам предстоят экзамены… иди… — последние слова он произнес тихо, словно просьбу.

Я до сего дня не видел его таким. Мне даже по-настоящему стало его жаль, подумалось про себя (как говорят взрослые): «Наверное, ты пытаешься прокормить свою семью». Говорят, и жена у него стервозная: вроде, ее, когда она узнала, что жена директора совхоза купила бриллианты на три тысячи рублей, каждую ночь лихорадит. Кроме того, я слышал, что если человек вдруг неожиданно меняется в лучшую сторону, то, возможно, он скоро умрет. И потому, выходя, я, на всякий случай, пристально посмотрел на него. Кто знает, может, я видел его в последний раз? Хотя цвет лица Мухтара Ильясовича вовсе не вызывал подозрений.
Уже потом, стоя на улице, я все же догадался, почему он говорил со мной так, словно просил.

В прошлом году, в самые студеные в году дни, у нас в школе лопнул радиатор отопления. В ожидании «срочного» ремонта прошла целая неделя.
А дети тем временем продолжали ходить в школу. Однажды сидим на уроке химии, а так как от холода невозможно писать, мы просто сидели и болтали. Хотя мы не очень утруждали себя даже когда в классе было тепло. Урок ведет та самая дочка директора школы, о которой я говорил, студентка нефтяного института.
Я сидел, закутавшись в свое пальто, и мне вдруг пришла в голову шальная мысль написать фельетон о нашем завхозе. Фельетоны я и раньше писал в нашу районную газету… Правда, ни один не был опубликован. Наверное, поэтому (из-за игнорирования редакцией газеты) я этот свой фельетон просто бросил в почтовый ящик, вместо того, чтобы отнести лично.

Через несколько дней — радиатор так и не был заменен — утром во дворе школы остановилась машина. Из автомобиля вылезли несколько человек. И сразу пошли прямо в кабинет директора школы. Один из гостей ходит по школе вместе с завучем и приглашает учеников на всеобщую линейку. Это время после первого урока.
Мы построились в своих пальто и куртках. Некоторые были в шапках.
Приезжий выходит в центр линейки и говорит: «Кто из вас Эскиев Джабраил?» Выхожу из строя на два шага вперед. Я напуган так, что колени дрожат. Это было после того, как я добился, чтобы уволили нашего предыдущего завуча.
– Это ты? — спрашивает он, пристально глядя на меня.—Подойди сюда!
Я подхожу.
– Дай я пожму твою руку! Молодец! Молодец! Именно таким должен быть настоящий комсомолец – невзирая на чины, возраст и заслуги, раскрывающим недостатки, борющимся с несправедливостью! — он долго тряс мою руку, прежде чем отпустил. Потом высоко поднял над головой свернутую районную газету, которую до сих пор держал в левой руке. Тогда я понял, что натворил. Меня вдруг током или молнией ударило, все бомбы, все, что есть на свете, разом обрушилось на мою голову: в газете был опубликован мой фельетон.
Я не помню его весь, только отрывками.

Система йоги завхоза
Корреспондент: Товарищ завхоз, а как Вы поняли, что человек способен выдержать практически любой холод, как рыба?
Завхоз: Мне с детства нравились йоги, и я даже завидовал их способностям. Они сделали все, что только можно было сделать с человеческим организмом. Я много думал о расходах нашего государства на дрова и уголь. И однажды ночью, когда, заблудившись, мне предстояло провести ночь на морозе, я закрыл глаза и представил себя в песках Кара-Кума. Не прошло и пяти минут, как снег, на котором я лежал, растаял и на том месте выросли красные цветы. И этому я научил всех учеников в школе. А на деньги, выплачиваемые в качестве зарплаты кочегарам, поставил во всех классных комнатах вентиляторы.
Корреспондент: А зачем вентиляторы-то, товарищ завхоз?
Завхоз: Вентиляторы я поставил на случай, если вдруг ученики увлекутся медитацией о Кара-Куме. Тогда парты могут загореться.
Корреспондент: Товарищ завхоз, а Вам известно, что международная общественность приняла решение наградить Вас Нобелевской премией? Наша телефонная линия и телеграф плавятся от напряжения, едва справляясь с потоком поздравительных звонков и телеграмм в Ваш адрес.
И тут завхоз падает в обморок, напоследок успев попросить отдать часть премии автору фельетона.

Когда гости из райцентра уехали, нас распустили по домам, а завхоза уволили. Правда, он вернулся назад уже весной, одетый в тщательно выглаженный костюм черного цвета и в белой шляпе. Даже впервые надел галстук. Про этот галстук говорили, что он не снимает его, даже ложась спать. На лацкане пиджака болталась медаль, полученная им еще тогда, когда он работал прицепщиком.
После разговора с директором, на улице, мне пришло в голову, что он, наверное, вспомнил этот случай с завхозом. Иначе зачем ему было разговаривать со мной столь вежливо? Он же постоянно боксирует на учениках, словно собирается бросить вызов Кассиусу Клэю.

– Ты чего стоишь, мальчик? Тпу-тпу, — говорит мне одна из техничек. — Почему не на уроке? Тпу-тпу, — они грызут семечки, словно соревнуясь меж собой. Рядом с каждой стоит палка. Они целыми днями грызут семечки и сплетничают. Ни один прохожий не может пройти мимо, не пройдя сначала сквозь их «рентген». Постояв рядом с ними пять минут, можно узнать в подробностях все события не только этого селения или района, но и всей страны.
Когда я вошел в класс, наши мальчики смотрели на меня, словно я вернулся с того света. Найдя все пуговицы на моей рубашке целыми, они очень удивились.
– Послушай, — говорит мне Руслан после звонка, — ты, случаем, не сказал какую-то грубость Айзе вчера?.. Она какая-то грустная сегодня…
– Да не говорил я ей ничего! — отвечаю, вспоминая свое вчерашнее настроение.
Оставшиеся три урока я наблюдал за Айзой. Но она ни разу не посмотрела в мою сторону. Она явно обиделась на меня. И мне почему-то нравилось, что она на меня обиделась.
После уроков я попросил Руслана предложить Айзе пойти домой другим путем. Руслан засмеялся. Он давно знал, что мы с Айзой оба краснеем, когда разговариваем друг с другом.

Айза пошла домой привычным путем по многолюдной, оживленной улице. На деревьях листья. Листья зеленые, большие.
Айза идет немного впереди. Идет не спеша. Глядя под ноги. Изредка бросает взгляд вокруг.
Замечает меня.
– Айза… — окликаю я. Мой взгляд застыл. Застыли и мысли. Даже время остановилось, словно вытянутая струна.
– А? — откликается Айза. Струны рвутся. Я слышу их жалобный звон в своих ушах.
Айза одета во вчерашнее платье. А платье короткое. С каждым ее шагом подол платья поднимается в такт шагам. Появляются подколенные впадины. Исчезают. Появляются. Исчезают.
– Айза, — повторяю снова. Воздух вздрагивает.
– Что-о-о… — слышу. Едва слышу.
Она не оглядывается.
Она пытается не глядеть на меня.
Оглядывается.
Останавливается.

Прохожие идут мимо нее, словно вода мимо камня, застывшего посреди потока.
– Давай пойдем другой дорогой, — прошу я. Не люблю короткую дорогу. Я хочу, чтобы сегодня наш путь был очень длинным, как тропинка по росистой траве, уходящая к краю горизонта.
– Как это? — смотрит в глаза Айза. Исподлобья. На какое-то мгновение в глазах появляется блеск. Я впервые в жизни вижу глаза, наполненные слезами от обиды на меня.
Деревья качаются от легкого ветра. Шуршит листва. По небу плывут белоснежные круглые пушистые облака.
Айза сама поворачивает на другую улицу. Мы оба молчим. Сердце ноет от сладостной, ласковой боли. Все вокруг исчезает: и мир, и душа, и я сам исчезаю. Только где-то глубоко едва ощущаемое чувство счастья.
Снова замечаю белые подколенные впадины. Белые туфли без каблуков. Разрез на ситцевом платье.

– Ты злишься на меня, Айза… Ты на меня злишься, Айза? — говорю я подряд два раза.
Хочу с каждым словом произносить ее имя. Я сегодня впервые слышу ее имя: Айза, Айза, Айза.
– Я совсем на тебя… не злюсь… зачем я…
– Знаешь, как получилось… как… Я смотрел телевизор… Ты слышала, что она сказала: «Я счастлива. Я сына родила!» Понимаешь? Когда я… после этого… пришел ночью… у вас свет в окне не горел…
– Ты зачем туда… Я вчера… Потом я пожалела… Мне не нужно было туда… ты мог подумать…
– Почему… почему ты так говоришь?! Этот телевизор… Анна Герман… Ты принесла мне журнал?
– Я знала, что ты… поэтому остался… Но это же ничего… Твоя мать тоже, наверное… она же хорошая…

– Оставь это, Айза… Дай мне, пожалуйста, журнал…
Она останавливается и кладет сумку на колено. Открывает ее. Достает журнал.
– Вот, — смотрит в глаза. Грустно смотрит. Ресницы опускаются. На щеки ложатся полукруглые тени. Идет вперед.
– Айза… мне… мне ты… я тебя очень…
– Джабраил… не надо… остановись… не говори…
– Что не надо… что не говори…
– Ничего… — убыстряет шаг. Останавливается.
– Ты не иди дальше… Завтра, хорошо? — смотрит на меня. Меня бросает в жаркий пот, услышав ее «завтра». Хочу сказать что-то, но осекаюсь на полуслове.
– До свидания, — уходит. Она идет быстро, чуть ли не бегом, словно ее кто-то преследует. После ее ухода не остается ничего. Остается только «завтра»: завтра, завтра, завтра.
Сделав несколько кругов, я возвращаюсь домой. Иду медленно. Не хочу торопиться. Хочу забыть все на свете, кроме Айзы. Хочу всех сегодня простить, всем сказать ласковые слова, не спорить ни с кем…

Вижу у нас во дворе «Волгу»-ГАЗ-24.
И тогда все исчезает. Наверняка отец. Что-то они сейчас засуетились, вчера одна, сегодня другой! Что же происходит? Да ничего. В последний раз отец у нас был месяц назад. Видимо, по дороге куда-то завернул, как всегда, «проведать» нас. «Чем занимаешься, парень? Волосы! Волосы!» Вытащит из кармана джинсов и бросит на стол деньги. Не отдает в руки, а непременно бросит на стол, словно освобождая карман. Изредка купюры, соскальзывая, падают на пол. Я собираю их потом с пола, и в глазах темнеет. Потом он садится в автомобиль. Долго возится, устраиваясь поудобней. «Поехали», — командует своему товарищу, одновременно включая японскую магнитолу, и под визгливые крики поп-музыки исчезает за поворотом.
Потом еще через месяц приедет на другой машине и с другим товарищем. «Проведали стариков. Поехали!» — скажет ему тоже, устраиваясь в автомобиле.
Я вхожу.
– Добрый день всем. Добро пожаловать! — здороваюсь с гостем. Отца не видно в комнате. «Не приехал», — мелькает у меня мысль. Гость мне знаком. Это Патрон, как называет его отец. Патрон ростом меньше меня. Седеющие волосы его кучерявятся. Большой живот выпирает так, что не видно ремня на брюках. При смехе глаза утопают в складках жира.
Хлопая дверями, шумно входит отец:

– Еще не поспела, Патрон, черешня. Не повезло. Дерки, ты все еще молишься… Тебе помогли лекарства, которые я привез, мама? — садится он.
– Кашель прошел, — отвечает бабушка.
– Ассаламу алейкум, ва Рахматуллах. Ассаламу алейкум, ва Рахматуллах, — говорит Дерки, поворачиваясь поочередно к каждому плечу, завершая молитву. — Да хранит тебя Бог, Хамзат. Я не мог говорить, когда ты вошел. И добро пожаловать, — говорит Дерки. Хамзат (Патрон) немного приподнимается, опираясь на стул.
Патрон произносит несколько вежливых фраз в ответ. Дерки начинает читать завершающую молитву.
– Ну-ка, сходи и принеси сверток из машины! — велит мне отец.
Я выхожу.
– Дерки, я принес тебе каракуль. Закажи себе папаху. И краше твоей папахи не будет в этом районе ни у кого! Правда, если кто-то похвалит, ты носить не будешь… Это третий раз я принес ему каракуль, Патрон. Веришь мне?

– Каракуль неплохой… да воздаст тебе Бог за него… Джабраил, положи его куда-нибудь, — говорит Дерки.
– Не надо класть никуда! Вы-то свернете его, словно тряпку… Повесьте куда-нибудь, где его моль не достанет, — встревает отец.
Дерки долго молчит.
– Хамзат, — наконец заговорил он, — я расскажу тебе одну историю. Это было до войны, когда люди еще жили в горах. Один терлоевец1  ночью, приняв за своего кровника — ему донесли, что кровник поедет именно по этой дороге, — по ошибке убил Махму, возвращающегося домой. Он был хорошим мужчиной – гостеприимный, воспитанный, щедрый и честный. И братья простили терлоевцу кровь Махмы. А потом терлоевец простил убийцу своего отца. Свое решение он объяснил тем, что ему стыдно мстить за кровь отца перед братьями Махмы, простившими ему его кровь. И люди искренне благодарили этих благородных людей. Сколько я помню, большего горя, чем убийство Махмы, не было в нашем селении. Раньше, когда умирал уважаемый мужчина, люди целый год блюли траур, не производя выстрела — ни в мишень, ни в зверя — из огнестрельного оружия. А в те времена вся радость молодежи была в оружии.

И девушка не встречалась у родника в своем селении, если только в гостях. У нас в селении жил старик Зубайр. И у этого Зубайра был уже взрослый сын, Алдам. Через две недели после похорон Махмы, старый Зубайр заметил своего сына Алдама выходящим из дома с винтовкой в руках. Зубайр спросил сына, куда он собрался. Тот ответил, что на охоту. «Как это — на охоту? Мы не успели похоронить Махму, а ты на охоту? Я не разрешаю тебе выходить из дома с оружием!» — сказал ему старый отец. После обеда высоко в горах раздался одинокий выстрел. Когда мы выбежали на улицу, то увидели огромную лавину, с жутким воем несущуюся вниз, на дно ущелья. Выстрел был сигналом о помощи, поданным кем-то, кто попал под удар лавины. Не найдя сына Зубайра дома, мы пошли к ущелью. Все ущелье было заполнено влажным снегом. После долгих раскопок снега мы, наконец, нашли бездыханное тело Алдама. Когда мы шли в селение с трупом его сына, на полдороге встретили Зубайра, верхом едущего нам навстречу.

Подойдя близко, он велел нам положить труп на землю. Зубайр слез с коня и, опустившись рядом с трупом, долго разглядывал тело своего единственного сына. «Алдам, — обратился он потом к трупу, — я же запретил тебе идти на охоту. Я же не разрешил тебе выходить из дома с оружием. Ты пришел сюда наперекор моему слову… Да повторит твою судьбу любой сын, не слушающийся отца… Да повезет любому сыну, идущему наперекор отцовской воле так же, как тебе сегодня», — закончил он. Зубайр надолго замолк после этого, глядя в лицо своему мертвому сыну. Потом медленно опустился рядом и со слезами на глазах начал гладить тело сына: «Ну зачем, Алдам, я же просил не ходить, я же запретил тебе… Я же не давал тебе своего благословения… Я же любил тебя очень. Ты же мой единственный сын был, мое единственное утешение в мире… Ты же опозорил нас с тобой. Ты выстрелил в меня. Я прощаю тебе все, да простит тебя Бог!» — сказал он. Я никак не могу забыть эту картину, Хамзат. Мертвый сын и сидящий рядом отец, который то ругает его, то ласкает.

Зубайр ругал труп не потому, что не любил сына. А потому, что любил слишком сильно. Отец никого и ничего на свете не будет любить больше сына, Хамзат. Чеченцы говорят, что мужчина только своему сыну позволит быть лучше него. И это правда. И нет на земле никого и ничего, что сын должен уважать и чтить выше отца. Даже если сын постоянно будет носить отца на плечах, это никого не удивит. Отец — это отец. Каждый из своих детей – единственный ребенок для отца. По всем из своих детей одинаково болит сердце — одно общее на всех сердце. Пять пальцев на нашей ладони. И каждый занят своей задачей, хотя все они разные. Если один из них заболит, боль приходит ко всем одинаково. Для отца дети тоже так же дороги, а если ребенок единственный — тем более. С моим сыном каждый раз приезжает кто-то новый. Тебя с ним я вижу чаще всех… Совершенно не слушает меня, не считает никого умней себя… Я отдал бы все, чтобы этот мой сын был лучшим сыном на земле…
– Дерки, оставь эти разговоры… Потом, когда останемся одни… Дай спокойно выпить стакан чая! — сказал отец сердито, словно обращался ко мне.
– Валлахи, не оставлю, ни за что! Даю руку на отсечение, если ты не опозоришь этот дом. Мне не нужен был каракуль, тем более, если его нельзя подарить, когда кто-то просит. Мне нужен был сын! Сын нужен! Сын! А его у меня нет. Никакого злата и серебра не нужно. Хотелось сына, как у людей, который живет честной жизнью, имеет свою семью, раз в день приходит проведать нас, богобоязнен… Если ты единственный…

– Надо было тогда иметь… Мне некогда сидеть рядом с тобой… Эти времена, о которых ты рассказываешь, давно прошли… Времена изменились. Мне надо работать. Эта власть не позволяет не работать! — перестает есть отец.
– Если рассчитывать на тебя, то изобилия эта власть никогда не дождется. Живи вы в прежние времена, и ты, и тебе подобные исправились бы давно…
– Патрон, вставай! Нам надо ехать. С кем бы я ни приехал, этот концерт… Пора бы самому знать, — отец выходит, бросая на ходу: – Мы уезжаем!
– Мы пойдем, Дерказ, нам нужно еще быть на работе… До свидания! — встает и неуверенно идет к дверям Патрон.
– Счастливого пути, Хамзат, счастливого пути, — сказал Дерки, спуская ноги с нар и вставая во весь рост. — Передай привет старикам. Проводи их, Джабраил. Позови старую тоже, — добавил он.

Бабушка была на улице. Я знал, зачем она вышла. Она не любила, когда Дерки ругал отца. Умом она понимала, что Дерки прав, хотя и не высказывала это. Но все равно не хотела, чтобы он ругал отца, тем более при чужих. А один отец никогда и не приезжал.
– Он и пацана испортит! — сказал отец Патрону вполголоса, думая, что я не слышу или же просто не обращая на меня внимания.
Патрон оглянулся на меня.
– Оставь эти сказки, парень, учись! — бросил мне отец.
Потом они сели в машину, отец, по обыкновению, долго устраивался, и они уехали.
Мне теперь надо идти в дом. Но мне не хотелось туда. Я знал, что Дерки будет расстроен. Мне было его жаль. Он долго будет сидеть, прикрыв веки, шевеля губами и изредка тяжело вздыхая. Потом приляжет, подложив под голову ладонь. Будет лежать так, глядя в одну точку.
Я таким и нашел его, когда наконец зашел.
– Дерки, почему ты не поешь, — предлагаю я ему, — пока не остыло?
– Не хочется мне что-то, Джабраил, потом… ты же еще не ел… садись, поешь, садись, мой хороший… — говорит он мне ласково.
Я наливаю себе чай и сажусь к нему спиной.

– Джабраил, — слышу из-за спины через какое-то время, — если возможно понять и осознать то, что говорится, у моего сына было на это время… Но он не понял. Кроме него у нас не было никого… Все в руках Всевидящего Бога… Ничего нельзя поделать, если нет согласия. А согласие — это разум. Истинно так. Если два человека достигли согласия меж собой, то они могут стать проблемой для целого селения, любит говаривать Керим, сын Алдама. И он совершенно прав. Неважно кто – отец и сын, два брата, два друга – если  меж ними есть согласие… Ты видел, Джабраил, плетеный забор? Люди, живущие в  согласии, подобны ему! Если вытащить два столба из этого забора, он начинает шататься, а если вытащить три — падает. Люди, как гора, когда они вместе. А по одному — камни, которые растаскивают другие люди на свои нужды… Думаешь, я для людей тот же, что был когда-то? Ничуть! Меня не уважает мой собственный сын. Для чужих людей я — старший в роду, а для сына — нет. Дом без старшего мне всегда казался похожим на площадь, которая стоит открытая со всех сторон всем ветрам и по которой ходит всяк, кто хочет. Вот и мой дом превратился в общую площадь…
– Перестань, дай мальчику поесть нормально… Твой дом не превратился в площадь. Он просто работает, старается по мере сил жить, нам все равно недолго осталось на этом свете, не порть отношения, — встряла бабушка.
Дерки ей не отвечает. Долго молчит, а потом снова начинает говорить, как будто сам с собой:

– Всякий раз, когда слышал, что чей-то сын совершил постыдный поступок, я закручивал гайки своему сыну, боясь, что он расслабится. А он, оказывается, изначально родился слабаком… С печатью судьбы никогда не стать сильным. Да не даст ему Бог силу духа! Стоит сказать ему слово, так сразу: «Времена изменились. Прошло это время». Время-то как раз то же самое, только людям стало жить легче. Вот люди и изменились! Тело любит то, к чему его приучаешь… Попробуй пару раз после полуденной молитвы прилечь, после этого каждый раз глаза сами будут закрываться в то же самое время. Вот это и есть все…
Раздается стук в дверь. Потом голос: «Э-эй!» Это наш сосед Висха, как всегда, входит в дом, громко крича. Дерки быстро садится на нары, пока Висха не увидел его лежащим.
– Ох, да будь ты счастлив, львиное сердце! Неужели ты настолько отяжелел? В гостях вдовушка, с пышными, словно пуховые подушки, бедрами, пока ты, старый хрыч, лежишь дома, как ружье без ремня! Вставай скорее! — говорит Висха с серьезным выражением лица.
– Говоря о бедрах вдовушки, не забудьте уточнить, что вы будете делать с вашими согнутыми, словно луки, спинами, ха-ха-ха, — пытается засмеяться бабушка, словно ей и в самом деле весело.

– Клянусь нами обоими, эти роскошные бедра не для нас с тобой! Кто-то будет втихомолку вести задушевные беседы с вдовушкой, а наш удел — жадно облизываться! Не будем выглядеть смешными перед этой женщиной! — Дерки, упираясь руками в поясницу, пытается выпрямить спину.
– Клянусь могилами предков, Дерки, вдовушка хороша! А какая гордая, словно овдовела от потомственного князя! — делает удивленное лицо Висха, вскидывая брови.
– А как же! Ты что думал?! Ты думал, женщина, овдовевшая лет двадцать назад, не будет горделивой? Я бы не удивился, если бы она топнула ногой и оттуда забила родниковая вода! — смеется Дерки, обнимая Висху. — Ну вот, рассказывай теперь, Сапият в курсе твоих похождений? — с улыбкой, как всегда, спрашивает его Дерки.
Когда они были молодыми, Висха как-то поссорился с Сапият и поехал на свидание к какой-то вдовушке. В процессе общения вдовушка вдруг неожиданно спросила его, а Сапият в курсе его свидания. Висха ответил, что в курсе. А когда вдовушка сказала, что пошлет к Сапият гонца с сообщением, что она выходит за ее мужа второй женой, то Висха вскочил, как ошпаренный, и вскричал: «Не надо, она не в курсе! Не позорь меня!»

– Клянусь, Дерказ, вот уже двадцать лет, как она не спрашивает, куда я иду. А знаешь, как хочется, чтобы спросила! Не спрашивает. Кляча постарела, Дерказ, и ушла на пенсию, — качает головой Висха. – Вставай, пошли со мной. Свояченица привезла отменные вишни и клубнику, — говорит Висха, — нам пора идти… А когда она рассказывает о стариках, предлагающих ей руку и сердце, то и мертвый начнет хохотать! Знает, шельма, что у нас только разговоры и остались… Пошли, пошли, — они идут к воротам. Мы с бабушкой провожаем их.
– Смотри, не опозорь меня на старости лет! — кричит бабушка вслед, прикрывая глаза ладонью и улыбаясь. Висха хохочет, а Дерки покашливает, молодцевато проводя рукой по воображаемым усам.

Я гляжу на них и смеюсь. Тоска покидает меня, словно ее и не было никогда. За это я и люблю стариков! Хорошо с ними, у них все как на ладони. А как они умеют скрывать свое плохое настроение! И смеются, скрывая глубокую печаль в сердце. Я теперь верю, что в старину, по рассказам, чеченцы, когда приезжал гость, прятали труп умершего перед его приходом и устраивали в честь него вечеринку.
Как хорошо, что пришел Висха. Если бы он не пришел, то Дерки целый день лежал бы на нарах, разговаривая сам с собой. Старики очень хорошо умеют утешать друг друга, вытаскивать друг друга из ямы уныния. Им весело друг с другом. Только чтобы пообщаться, они отправляются на окраину селения, опираясь на свои тросточки. Мне бы хотелось, чтобы все люди были такими приятными, веселыми, чтобы радовались друг другу…

Бабушка ушла в дом, а я продолжал стоять на улице, когда услышал голоса маленьких детей, возвращавшихся со второй смены из школы. И снова Айза… Потом: «Завтра, завтра, завтра…» – «Ты дальше не иди, не иди дальше». Я всегда в мечтах представлял себе, что девушка при расставании будет говорить мне именно так. Ты мне веришь? А когда сегодня это сказала Айза, у меня от радости дыхание перехватило. Я чуть было не сказал ей, что знал – она скажет именно так. Просто побоялся, что она снова обидится. Я не хочу, чтобы кто-то обижался на меня, особенно без причины.

Проснувшись, я продолжаю валяться в постели. Дерки нет дома. Бабушка сказала, что он пошел вниз по полям побродить с косой, чтобы заодно и травы накосить. Он всегда так делает. Иногда мы идем вместе. У нас нет дома скотины, но Дерки все равно не остановить. Всю скотину он сам распродал, обосновав свое решение нехваткой места для содержания. У нас в селении и в самом деле негде выпасать скот. Все вокруг вспахано под совхозные посевы. Остался только лес. А в лесу скот (особенно крупный рогатый) не выпасается, они топчут совхозные поля. Тогда сторож запирает всю скотину и потом не отдает, пока не заплатишь пять рублей штрафа с головы. И приходится самому пасти скотину, независимо от количества голов. Мы с Дерки тоже пасли их по очереди, один до обеда, после обеда другой. С сельскими коровами и быками, которых пасли в лесу, они никак не хотели оставаться.

А сейчас у нас только один конь, которого зовут Бокаш. О нем Дерки заботится сам. Ты бы видел, какой он упитанный! Он ничем не занят, кроме скачек по полям в свое удовольствие, носится, вытянув хвост трубой.
Дерки говорит, что не может без коня. Мы каждый год заготавливаем для Бокаша большое количество сена. К весне ровно половина из него остается нетронутым. Это сено Дерки раздает людям, раздражаясь, когда они пытаются заплатить за сено. Иногда ругается: «Люди забыли, что доброе дело можно сделать просто так… Куда катится, куда катится мир…»

Отца тоже нет дома. Три дня назад он поехал в круиз по Средиземному морю. Наверное, очень красиво там, на море. Было бы очень хорошо, если бы я мог там побывать, чтобы покататься на катере или на водных лыжах…
Мы уже сдали все экзамены. И завтра выпускной вечер. Последний звонок тоже прозвенел. Какая-то маленькая девочка в белом фартучке и белых бантах бежала перед нами по кругу, звоня в колокольчик. Девочки плакали. Правда, не все. Больше всех разошлась Румиса. Она продолжала плакать даже после линейки, уронив голову на парту и громко всхлипывая.
Некоторые получили грамоты. Румиса получила таких грамот аж две. Одну за учебу, другую — за «удивительные достижения в комсомольской работе…» Это выражение – «удивительные достижения» – использовала в своем выступлении Тамара Магомедовна.
Учителя в праздничных нарядах стояли напротив нас.

Директор школы выступил с длинной речью, энергично помогая себе жестикуляцией и перечисляя все наши долги перед родиной… «Вы — наше будущее. Вас ждет двадцать первый век. Это вы должны построить коммунизм, и жить при коммунизме должны вы!» — сказал он, завершая свою речь и аплодируя сам себе. Мы тоже дружно подхватили аплодисменты. Потом была совместная фотосессия. Моя фотография вышла с прикрытыми глазами.
Я радовался, что школа закончилась — надоело без дела ходить туда-сюда, — но было и немного грустно, как бы там ни было, школы больше не будет.
Да и сдача экзаменов тоже имела свою положительную сторону. Самое меньшее — учителя перестали пугать ими. Я для сочинения выбрал свободную тему. И за это поплатился: Таиса Мухтаровна поставила мне тройку. Оказывается, мы с ней смотрели разные сны по ночам! Ложась спать после лукового супа, она видела во сне поля, засеянные луком. А я видел ровно наоборот — земляничные поляны.

Если бы я оставил эту свободную тему и написал сочинение, как и другие дети, на тему из школьной программы, то я получил бы пятерку. Я был уверен в этом на все сто. Ничего для этого не надо было выдумывать — просто напиши, как было в учебниках. Я же попытался написать свое видение, немного выйти в своих рассуждениях за пределы очерченных границ. А этого, оказывается, нельзя было делать. Поэтому и получил тройку.
«Некоторые думали, что они могут учить преподавателей литературы», — сказала впоследствии Таиса Мухтаровна нашим девочкам. Она имела в виду меня. О чем говорит и с кем соревнуется, убогая! Разве не счастлив человек, у которого больше нет проблем и устремлений? Он абсолютно счастлив, как заснувший вечным сном в могиле, которому не грозит просыпание. И кто бы ни сказал, что люди с мелкой душонкой по-настоящему счастливы, он был совершенно прав.

Я ничего не сказал Таисе Мухтаровне. Просто промолчал, вспомнив мудрость бабушки. Нам недолго оставалось быть вместе, хотя и в прошлом мы не были особенно дружны.
На экзаменах наступил так называемый «звездный час» Тамары Магомедовны. Надо было видеть, как она сидела, словно ее выбрали по меньшей мере президентом страны, с едва заметной полуулыбкой на губах, прищурив глаза, слегка покачивая головой. И в полной мере проявила свой жестокий нрав, словно она была прямым потомком Чингисхана — она довела до слез трех наших девочек и двух мальчиков.
«Тамерлан, я с большим удовольствием ставлю тебе пятерку, — сказала она нашему Иностранцу. — Изумительный ученик!» — обращаясь к Адаму Исаевичу.
Меня она засыпала дополнительными вопросами, по ее мнению — очень глубокомысленными. Революция, война, пленумы, съезды — чтобы отвечать на эти вопросы, учебник истории и не нужен был почти, стоило только открыть сборники стихов некоторых поэтов, и там ты нашел бы все в подробностях, даже год, в котором зима было особенно холодной. А если получить доступ к «Поэтической тетради» нашей Румисы, то все эти поэты могли только нервно курить в сторонке.

Она писала стихи с календарем на столе, на каждую знаменательную, по ее мнению, дату. Однажды она сочинила антивоенное стихотворение. Я стихотворение оценил как слабое. Сказал, как было, что в сем шедевре отсутствует не только рифма и образ, но и содержание, что это просто лозунг. За это я едва не получил от нее десять лет каторги в сибирских лагерях, как враг народа! И после этого на каждое очередное стихотворение от нее я бурно аплодировал, стараясь, чтобы она заметила мое рвение. Но будь я проклят, если даже это у меня проходило!.. Реагировала крайне болезненно, думая, что я над ней издеваюсь. Ну ничего у меня не получается по-людски с этой девочкой. И это — одна из причин (помимо всего прочего) моей радости от окончания школы. Ты представляешь себе, Румиса буквально загнала меня в этой школе, преследуя, как тень, пытаясь поймать меня хоть на какой-нибудь крамоле. В девятом классе из-за нее меня даже исключали из школы.

Стою как-то в коридоре и рассказываю одноклассникам про роман Думбадзе. Там еще была девушка, которая сошла с ума, когда в баню, где она мылась, заскочили какие-то люди и они увидели ее голой. И вот, я как раз рассказываю об этой девушке и причине ее сумасшествия, пытаясь объяснить это детям в меру своего понимания. И вдруг откуда-то появляется Румиса и говорит: «Аха-а! Я слышала все непристойности, что ты здесь говорил, Эскиев! Я все расскажу директору. Он тебе устроит!»
Я от удивления едва не онемел.
– Не болтай, девчонка, лишнее, — говорю ей. — Пошла бы ты отсюда дальше по своим делам. Будь добра.
– Пошел бы ты, — огрызается она, — подонок!
Совершенно ошеломленный этим, я просто не мог дышать.

Почти минуту я стоял, как истукан, уставившись на нее.
– Что уставился? Хочешь меня напугать? Не получится! — вызывающе уперла она руки в бока.
Смачно харкнув, я плюнул ей в лицо от души, так, что плевок залил ей оба глаза. Я рванулся дать ее в морду, но ребята удержали меня.
Получив такой повод, директор школы срочно собрал всеобщую линейку и исключил меня из школы. Вернее, отправил домой, сказав, что я исключен.
Возвращаясь домой, я вдруг вспомнил футболиста из Грузии, Владимира Гуцаева. Я очень люблю футбол и не пропускаю ни один матч.
Однажды «Динамо» из Тбилиси играло с какой-то московской командой. И среди тбилисцев как раз и был Гуцаев.

И вот игроки другой команды вовсю пинают Гуцаева со всех сторон, не давая опомниться. Если Гуцаев завладевал мячом, почти вся команда противника накидывалась на него. И потом нечестными приемами все вместе отбирали мяч. Вот Гуцаев бежит с мячом, еле оторвавшись от них. Один догнал и подножкой свалил его. Он быстро вскочил и снова побежал, не отдавая мяч. Второй раз подсекли. Снова не отдал мяч. От третьей подножки Гуцаев упал плашмя и проехался по полю лицом. Тогда Гуцаев вскочил на ноги и слегка ударил этого футболиста между ребер. В ту же секунду подскочил арбитр со свистком и удалил Гуцаева с поля, показав ему красную карточку. В это время комментатор говорит: «Всем известно, что у кавказцев горячая кровь, но в спорте должно быть все справедливо». Комментатор был прав: спорт, действительно, должен быть честным. «Не сдержался» Гуцаев, слишком «разгорячился», как и я с Румисой.

            ***
О, черт! Я только со звонком будильника вспомнил, что в одиннадцать договорился поехать с ребятами в город. А сейчас уже десять. Выпускной же завтра вечером. И многое надо успеть сделать. Нужно встать. И бабушки не видно что-то. Я не застаю ее и во дворе. Она-то хоть куда подевалась, у меня же денег кот наплакал.
– Бабушка-а-а! — зову я, оглядываясь вокруг.
– Что орешь? Заблудился что ли? — это Лиза из десятого «Б» класса, как всегда, веселая.
– Ой, это Вы, Лизавета Хасановна! Далеко ли мы собрались? — задаю я в тон ей вопрос.
– Мы идем в магазин, Джабраил Рамзанович! — кокетливо кривит она губы.
– Как ты можешь идти в магазин, — возражаю я, — сейчас же фильм «Гранатовый браслет» начнется.
– Точно? — останавливается, улыбаясь.
– Точно, — подтверждаю, — «Бедная Лиза».
– Да ну тебя! Лучше причеши свои растрепанные волосы…
– Я видел «его» вчера, Лиза…
– Кого «его»?
– Аэродром.

Не зная, как реагировать, Лиза растерянно молчит. Это ее парень. Он ходит в шляпе с полями такого размера, что на них свободно могло бы уместиться орлиное гнездо. И усы, как на «Автопортрете» Захарова. И всегда мятая папироса в зубах. Он всегда стоит с Лизой, уперев руки в бока, выставив одну ногу вперед и выпятив грудь. На поясе носит широкий ремень с железными шлевками. В эту самую шлевку продета алюминиевая цепочка от часов.
– Если узнает, что ты так о нем отзываешься, Джабраил Рамзанович, он покажет тебе, где раки зимуют, — говорит Лиза, шутливо качая головой.
– Серьезно? — вскрикиваю я.
– Вполне серьезно, ты что, не видел его усов! — уходит она, пританцовывая, зная, что я смотрю ей вслед.
– Лиза-а! — окликаю я ее.
– Ну что тебе еще?! — оглядывается она.
– Давай побежим за котом…
– Если я еще раз пойду по этой улице! Ты со своей Айзой бегай за котом… Думаешь, ты красивый? И не мечтай, не красавец! — хмурится она, уходя. Она всегда говорит, когда злится: «Думаешь, ты красивый?»
Летом она приходила просить у меня рассказ Ч. Айтматова «Джамиля». Она читает толстенные романы, лишь бы в них писалось о любви.
И вот, стоим мы с книгой в руках и болтаем у нас во дворе.

– Ой, кот поймал воробья! — вскрикнула Лиза вдруг и побежала. Я тоже побежал за ней. Уронив книгу, Лиза резко остановилась, я по инерции налетел на нее сзади, и мы оба упали. После этого она долго избегала меня. Я при каждой встрече подкалывал ее, предлагая побегать за котом. Правда, никогда не говорил этого при других детях. А Лиза никогда не обижалась. Она вообще не обидчивая. И ко всем относится хорошо. «Все люди хорошие, — говорит она, — если ты относишься к ним хорошо».
Отойдя подальше, Лиза оглядывается. Я поднимаю руки над головой и качаю ими, изображая самолет, делающий посадку на шляпу ее парня. Лиза показывает пальцем в сторону кладбища. Этим она хочет сказать, что я встречусь с мертвыми.
Уже позже, когда я, умывшись, готовил себе соус из сметаны, вошла бабушка.
– Где ты была, бабушка? — спрашиваю у нее, насвистывая мелодию народной песни о любви.

– Я была у Падам… Я вчера видела плохой сон, Джабраил… Моя мать дважды дала мне яблоко со словами: «Держи себя в руках, держи себя в руках», — пристально глядя в глаза. И потом просто исчезла. Когда я вспомнила, что нехорошо брать во сне что-либо у умершего человека, ее уже не было видно… Поэтому я пошла к Падам, чтобы она растолковала мне этот сон… Боюсь за сына, ты же говорил, что он в море…
– Перестань, бабушка. Он не в море! Молодой человек поехал отдыхать! Мир посмотреть, набраться новых впечатлений… О чем ты говоришь? И что говорят писания Падам?..
– Не знаю, Джабраил, сколько бы она ни пробовала, но гадание ничего утешительного не показало! Правда, она сказала, что по некоторым дням у нее не получается… Завтра снова попробую…
– Не волнуйся ты, бабушка, гадание даст результат! Лучше садись, поешь со мной, — я усаживаю ее за стол, несмотря на ее протесты, что ей, мол, надо накормить цыплят.
Едва мы успели доесть, как во дворе послышались голоса и шум.
Я выскочил.
Люди несли Дерки на руках домой. Увидев меня, он попытался улыбнуться. Но вместо улыбки вышла болезненная, мучительная гримаса.
Я кинулся к нему, совершенно потеряв дар речи.

«Уведите мальчика, уведите мальчика!» — приказал кто-то.
Во двор заехало несколько автомобилей. В галошах на босу ногу бежал двоюродный брат моего отца, дядя Изнаур.
Потом люди переодели Дерки в чистое, чтобы везти в больницу.
Бледная бабушка металась в поисках чистых носков.
В больницу мы поехали все, на трех автомобилях.
Дома осталась только бабушка, которая проводила нас, втихомолку вытирая слезы.
Дерки захотел, чтобы рядом с ним сидел я.
Он глухо стонал. Весь покрылся испариной. И все равно пытался шутить. «Неужели твоя свояченица так и останется без мужа, Висха…» — говорил он своему другу.
Висха молча гладил его по плечу.
Когда мы прибыли в больницу, врачи нас всех, кроме Изнаура, вывели из палаты.
Через какое-то время вышла женщина в белом халате и крикнула:
– Внук этого старика здесь? Где он? Заходи…
Дерки лежал на кровати с высоким изголовьем. Дыхание у него было быстрое, с короткими, свистящими вдохами. Лицо было белое, как мел. Рубашка пропиталась потом. Взгляд блуждал, не фокусируясь на чем-то конкретном.

Не в силах что-либо сказать, я молча стоял, глотая слезы.
– Джа… Джабраил… стыд… стыдно должно быть… люди будут смеяться над нами… Эх, этот мир, что ж, теперь уже пора… Хоть он и не стал мне сыном… но тебе отцом будет, Джабраил, будь мужчиной… не урони… честь нашего дома…
Меня увела та самая женщина, сказав, что Дерки нельзя разговаривать.
Потом палату заполнила толпа врачей. У дверей стоял стол на колесиках.
Они забрали Дерки в операционную.
Когда его везли по коридору, Дерки с усилием приподнялся на нарах. Он кого-то искал.
Я с криком кинулся к носилкам.
Кто-то крепко схватил меня сзади.
Потом нас всех вывели оттуда.
Около двух пополудни операция завершилась.

Никого в палату не пускали.
Дерки все еще был под наркозом.
Позднее дали разрешение войти Изнауру.
Он время от времени выглядывал в дверь и говорил: «Еще не пришел в себя, еще в себя не пришел».
Потом наступила ночь.
Перед самым рассветом к главному входу больницы задним ходом подъехала машина скорой помощи.
Люди начали перешептываться.
«Мальчик, мальчик», — услышал я.
– Что случилось? Что случилось? — кричал я, подбегая ко всем по очереди. — Почему вы молчите? Дерки пришел в себя?
Дерки вывезли из больницы на носилках головой вперед молчаливые люди.
Дерки со мной больше не было.

Потом много дней и ночей превратились в непроходящий, мучительный, обрывистый, смутный, кошмарный сон.
Меня тоже не было. Вместо меня был кто-то другой. Он плакал, пряча глаза под надвинутую на глаза шапку. Он был налысо пострижен. Люди уговаривали его не плакать.
Людей было много. Люди заполнили весь мир. Они молились, кружась в зикре. Пели религиозные песни-назмы.
Слова: «Наш несчастный, бедный брат, что престанет перед Тобой», — лишали жизнь всякого смысла.
Когда труп повезли на кладбище, женский плач оглушил весь мир. Мир качался. Трясся. Мир разрушался, рассыпаясь в прах на глазах.
Я не помню, сколько длился этот кошмар, но он долго не проходил, хотя поток соболезнующих людей и уменьшался с каждым днем.

Иногда, в обед или вечером, приходит кто-нибудь. Бабушка не плачет. Молча стоит, уперев взгляд в землю. С бабушкой до сих пор женщины. Они у нас и ночуют.
Со мной Руслан. Он с того самого утра со мной.
Мои одноклассники (кроме некоторых) не пришли, пока не прошли похороны.
Им запретила прийти Тамара Магомедовна. Она напомнила им, что это она составит им характеристики.
Мне было совершенно безразлично, когда они пришли. Какая разница?!
Несколько раз замечал среди людей и нашего директора школы, и некоторых наших учителей.
Говорят, что приезжала и моя мать. Она особенно громко рыдала с криками: «Как мне дальше жить, папа?!»

Однажды около полудня пришел Руслан и предложил прогуляться.
Мы вышли на окраину селения и медленно побрели.
– Подожди здесь! — сказал Руслан, когда мы подошли к фермам.
Я издали увидел приближающуюся к нам Айзу.

– Джабраил… — начала она, глядя мимо меня. Глаза были сухие. Подбородок начал подрагивать. И тогда она тихо, отвернувшись, начала плакать, кусая губы.
Я молча смотрел на нее. Я не в силах был вымолвить ни слово.
– Не надо, Айза… не плачь… не плачь… — выговорил я наконец, глядя на ее босоножки.
Потом мы ушли оттуда, оставив Айзу стоять там.
Мне стало легче оттого, что я встретил Айзу. Понравилось, что она заплакала. Я был рад, что она такая хорошая девочка.
Я получил свой аттестат зрелости. У меня четверки по пяти предметам, по остальным — пятерки.
Четверки были по русскому языку и литературе. Я знал, что в основном будут четверки. Но все равно стало обидно, что получил четверку по литературе. Это был один из моих самых любимых предметов.

Однажды рано утром — еще затемно, — услышав плач бабушки, я выскочил в соседнюю комнату. Обхватив голову руками и цокая языком, на стуле сидел отец.
Бабушка плакала.
– Вот и похоронили вы Дерказа, Джабраил… — сказал он мне. Я вернулся к себе в комнату и заплакал.
Потом снова начали приходить люди. Снова начались соболезнования.
Женщины рыдали, обнимаясь с отцом.
После обеда люди разошлись. Отец зашел ко мне.
Он долго молча бродил по комнате взад-вперед, заложив руки за спину и изредка роняя: «Ну и положение…»
– Вон кто-то идет, — сказал я, увидев в окно человека.
Накинув пиджак, отец вышел.
Вскоре вернулся в комнату. Сняв пиджак, опустился на стул. Сцепив руки на коленях, долго сидел, уставившись в одну точку.
Пришел еще кто-то. Отец снова накинул пиджак и, что-то бормоча, вышел навстречу гостю.

– Джабраил, –  начал он позднее, –  что случилось, то случилось… значит, не мог Дерки дальше быть с нами… Ему же было далеко за шестьдесят. Жизнь такова… Смена. Патрон был здесь?
– Я не видел его, — ответил я.
– Откуда он мог это знать, если меня не было дома… пока мне не сказал знакомый таксист в аэропорту… Ох… ох, какое горе… — останавливается посреди комнаты. Смотрит на меня. Кладет руку мне на голову. Долго стоит так.
– Джабраил, — говорит он с видимым усилием, — ты должен это знать… Я не знал об этом горе, когда женился…
– Что? — поднимаю я голову. — Когда? Кто… она…
– Она из Куйбышева…
– Как… оттуда…
– Вот так… оттуда! Там ведь тоже люди живут…
«Ричард дома? Я из Куйбышева… я звонила. Он сказал, в гостинице…» Джинсы. Густые каштановые волосы. Синяя куртка.
– …У тебя есть сестра, Джабраил, трех лет от роду…

– Что? Три года… когда…
– Бабушке не говори пока, она расстроится. Кто знал об этом положении?! Я сам скажу попозже… У тебя экзамены же прошли уже? У тебя все документы на месте? Я договорился насчет твоей учебы в Москве. Оставь свою блажь насчет художника… Эти несчастные художники и писатели бродят в городе, по десять лет не меняя пары брюк.
– Я пойду в армию, — слышу собственный голос.
– В какую армию?! В армии и без тебя немало людей! Ты поступишь в Торго…
– Я пойду в армию, — повторяю снова.
– Черта с два пойдешь! Заладил мне тут: «армия, армия»… А для кого тогда я старался! А? Я все делал ради тебя, чтобы у тебя было все, как у приличных людей! До сих пор не женился, чтобы тебя не обидеть, чтобы ты…
– Как… не обидеть…
– Вот так! Думал, тебе будет трудно смириться! Чтобы не нанести тебе душевную травму… — останавливается, поправляя на голове шляпу.
«…Зачем ему жена?! Зачем семья?! Для чего ему наследники?! Он же бугай! Племенной бугай! Откормленный для потаскух…»

– Так вот, слушай дальше! Оставь свои разговоры и делай, как я говорю… Нас только двое сейчас! Слышал, как Дерки говорил о согласии… Пойдешь учиться… а потом я куплю тебе и квартиру, и автомобиль…. У нас денег много! Молодой ты, потому и глупый… Я тоже был в твоем возрасте таким… Пустой звук. Поймешь после… Знаешь, что говорит Патрон? Этот мир — спелая малина для того, кто умеет им распоряжаться. И он прав. Ты видел молодых людей с высшим образованием, месящих навоз в совхозах? Они такие, потому что не имеют достаточно денег, чтобы умаслить кого надо. Даже имея денег, не будет пользы, если не знаешь, как их употребить… За десять лет, как в этом селении основали совхоз, сменилось шесть директоров! А почему? Потому что не умели зарабатывать и делиться с кем надо заработанным! Понимаешь?! Вот так обстоят дела… Оставь разговоры… Покажи свой аттестат… Так… аттестат неплохой… хорошо. «Характеристика дана Эскиеву…» Слушай, здесь нет какой-нибудь фотографии Дерки, снятой в последнее время? — смотрит он, словно развеселившись.

– Я не знаю… Нет… а может есть… А! Есть. В прошлом году Руслан снял Дерки и Висху вместе…
– Даст Бог, не пройдет и месяца, как я закажу портрет Дерки одному талантливому художнику в Москве, — смотрит в мои бумаги.
«Как это — портрет? Ты же шутишь отец, правда, шутишь? Не надо заказывать портрет, пока не пройдет лет сто, а лучше вообще! Не нужно хранить потрет человека, нужно хранить его дух, его разговоры, его самого…. Если ты повесишь на стену портрет и на том успокоишься, то Дерки сильно расстроится. Человека нужно помнить, думать о нем, мысленно возвращаться к нему. Не портрет нужен… он все стирает, словно освобождает от всех обязательств… Не заказывай, отец, портрет, не заказывай!» — хочу сказать ему.
Не говорю.
Почему?
Когда скажу?

Сегодня. Завтра. Послезавтра.
– «…Любит художественную литературу…» М-да, «…общественную работу…» нормально… Это… Что это… Это что за список, парень?
У отца в руках бумага, которую дал мне дядя Изнаур. Его самого нет, он в горах, на летних пастбищах. На лбу у отца собирается большая вертикальная складка.
– Это… там все написано… Это было в воскресенье, деньги на почте… — отец меня не слушает. Читает список, ухватившись за него обеими руками.
– И что это за бычок, который стоил полтысячи рублей… Масло, сахар, мед, надмогильная стела, врач… Это же доходит до трех тысяч рублей! Изнаур потратил свои три тысячи рублей… И что это за похороны, на которые ушли три тысячи рублей?!
«Мне хотелось иметь сына! Но его у меня нет! Никакого серебра и злата не надо… Сына хотелось иметь, сына! Чтобы жил, как люди, имел свою семью, раз на дню приходил проведать нас…»

– Парень, я к тебе обращаюсь! — смотрит прямо в глаза.
– Что ты хочешь от меня? — срываюсь я. — Оставь меня в покое, оставь! Оставь себе свои деньги, свои квартиры, машину… Меня оставь… я не хочу… мне ничего от тебя не нужно… мне… — я не могу дальше говорить. Горло перехватило. Трудно дышать. И тогда я неожиданно освобождаюсь рыданиями. Я убегаю, выбегаю на улицу, бегу, куда глаза глядят.
– Стой! Слышишь меня… стой! — кричит вслед.
Я ухожу. Я не знаю, куда я иду, куда пойду или где остановлюсь. Я хочу идти и идти, не останавливаясь, куда-то далеко, туда, где нет никого, людей, никого…
Я ничком падаю в траву.
И тогда я вижу бабушку, потом Дерки и Айзу… моя Айза… зеленая трава, седой горизонт, какие-то дороги, мои дороги, и завтра, как вчера, – завтра, которое будет такое же однообразное, как сегодня.

Алтай, Нечунаево,
1986 г.

* Терлоевец – представитель общества Горной Чечни.

Перевод с чеченского Микаила ЭЛЬДИЕВА

Вайнах, №6, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх