Муса Бексултанов. Блаженный из нашего села. Рассказ.

OLYMPUS DIGITAL CAMERAВ детстве самым лучшим местом на земле мне казалось мое село, хотя оно ничем особенным от других сел не отличалось. Внешне села были одинаковые. Практически все дома были обнесены плетеными заборами, а вместо ворот обычно ставили калитку, также плетенную из сырых тонких деревянных прутьев. Двери дома всегда были открыты, не вешали на них ни замков, ни других изобретений, с помощью которых их можно было бы закрыть. На ночь калитку просто прикрывали, и только дверь в дом закрывали на засов. Приглушали свет керосиновой лампы и укладывались спать.

Привычными приметами любого сельского подворья были лошадь, корова и разная домашняя птица. В обычный летний день в любом сельском дворе можно было увидеть лошадь, привязанную к повозке. Она обычно издавала характерные звуки, когда кто-то выходил из дома, выпучивая при этом свои большие глаза. Место коровы в летнее время было под яблоней. Привычно пожевывая что-то, она лениво лежала на отведенном для нее месте. Индюки же взбирались на самую макушку высоких деревьев, тогда как гуси и утки предавались отдыху на лужайке здесь же, во дворе дома.
Мы, дети, любили дразнить гусей: гоняли их, пытаясь заставить взлететь. Они же, встревоженные и напуганные нашим криком, взмахивая своими широкими крыльями, разгонялись и взлетали, выкрикивая свое гусиное «га-га», «га-га». Взмыв высоко в небо, они оставляли далеко внизу дома, деревья. Глядя ввысь им в след, нам, детям, начинало казаться, что наши дома и деревья стали совсем низкими. Гуси, в отличие от птиц, как известно, не умеют приземляться. И поэтому бывало так, что они улетали очень далеко, на несколько верст от родного села, оставляя позади себя и его, и близлежащие соседние села, облетали поля соседнего колхоза. А мы в это время быстро разбегались, кто куда, боясь, что хозяйки, с чьих подворий были гуси, обнаружат «пропажу» и поднимут крик. Так обычно и происходило, но мы к этому моменту уже оказывались очень далеко.
Однако на этом не заканчивались наши детские шалости. Вечером, на зеленом лугу, далеко от села, мы садились верхом на ишаков, тоже с чужого подворья, и погоняли их. Это доставляло нам огромное удовольствие. Еще позже, устав от беготни, садились и начинали рассказывать друг другу страшные истории – настолько страшные, что сами потом боялись на улицу нос высунуть: везде мерещились алмасы и ешап .
И на следующий день все снова повторялось. Снова светило яркое солнце, улицы наполнялись шумом детских игр. И среди этого шума и крика незаметно и тихо проглядывалась ежедневная будничная жизнь селян. Кто-то ехал на лошади и тянул тяжелое бревно; второй шел к мельнице, погоняя впереди себя навьюченного ишака; с другого конца села доносился неистовый крик женщин, выяснявших, почему корова одной из них залезла в огород другой. На высоком плетне восседал здоровый петух, который так же, как эти нерадивые хозяйки, кричал во все горло свое петушиное «ку-ка-ре-ку!» И опять, из-за какого-нибудь угла улицы, гоняя колесо от старого велосипеда, показывался мальчишка, а за ним неслась еще целая ватага детворы. В разноголосице сельской улицы слышно было робкое мычание маленького теленка, «тоскующего» по материнской заботе, окрик чьей-нибудь матери, зовущего своего ребенка домой…

Но, несмотря на то, что все села были похожи друг на друга, нам, детям, казалось, что наше лучше и краше… Жизнь казалась веселой и беззаботной.
Да, во времена нашего детства действительно было хорошо! Односельчане относились друг к другу с уважением и пониманием, не было снобизма и тщеславия, неприязни. Все было хорошо и просто. Без приглашения ходили в гости друг к другу, вместе праздновали праздники. Радовались и смеялись вместе, дома строили обычные, не стремились к тому, чтобы они были выше или больше, чем у соседей. Пересказывали диковинные рассказы Аки и Бончи, которых в народе почему-то называли дурачками.
И в нашем селе тоже жили такие люди. Их звали Дурда, Бонча и Аки. Для нас, детей, было непонятно, почему люди их называют так. Нам они нравились и казалось, что лучше них не было никого на свете. Нас завораживали их неправдоподобные рассказы о том, как каждый из них, время от времени, становился разведчиком, перевоплощался в полковника. Не в генерала, не в маршала, а именно в полковника.
Были в селе и свои балагуры, любители рассказывать о своих смелых и отчаянных поступках. В числе их «подвигов» было, к примеру, и то, что кто-то из них в свое время дал пощечину самому Сталину: дескать, за то, что он осмелился выслать наш народ в Казахстан и Среднюю Азию…
Но самым необыкновенным среди всех этих людей был все же Аки.

Аки считался несколько высокомерным и недоступным человеком. Он не был похож ни на кого. Всегда ходил в кепи набекрень. Носил узкие черные брюки, обтягивавшие его так сильно, что, казалось, они были резиновые. Манерно держал папиросу во рту, играл ею. Шея всегда была покрыта шифоновым платком. Эта манера одеваться очень сильно отличала Аки от остальных односельчан.
Из окна своей школы я часто наблюдал за ним: его постоянно окружали люди. Я подозревал, что вокруг него какая-то особая атмосфера: всегда смех, хохот, шум… Мне хотелось поскорее вырасти, стать взрослым. Я мечтал носить кепи набекрень так же, как носит ее Аки, ходить так же, как и он, в черных туфлях с острым носом и быть таким же недоступным и надменным…
Я учился, кажется, в классе седьмом или восьмом, когда впервые услышал одну из историй Аки. До этого времени я никогда раньше не видел его вблизи, тем более не общался. Детей к нему не подпускали. Да и сам Аки не очень любил впускать в свой круг детей, пренебрегал ими. Предпочтение отдавалось людям более зрелого возраста, хотя и здесь он проявлял некоторые свои капризы: избегал общения со своими сверстниками, любил окружать себя людьми лет на десять-пятнадцать моложе.

Никто на самом деле не знал, сколько лет было самому Аки. Говорили, что он родился еще до выселения в Казахстан. Во всяком случае, по внешнему его виду нельзя было сказать, что он был человеком пожилого возраста. Время над ним было не властно. Он практически не менялся. Голова все еще не была отмечена сединой, он был подтянут, походка его была юношески резвой…
Так вот, возвращаясь к тому дню, когда я впервые вошел в «круг» Аки, надо сказать, что это был обычный, ничем не примечательный день. Выполняя поручение матери, я отправился за сахаром в магазин, расположенный в центре села. И Аки в этот момент оказался здесь, рядом, в компании с моим же двоюродным братом.
Было послеобеденное время, день тянулся к вечеру. Держась друг за друга, как будто таясь чего-то, мой двоюродный брат и Аки вышли из магазина. Мне было понятно их настороженное поведение – они взяли водку и хотели остаться незамеченными посторонним взглядам. Шли, осторожно ступая, вдоль заборов, избегая идти по широкой центральной улице. Перешли через висячий мост и спустились к обрыву, прозванный в народе чертовым. Такому прозвищу это место было обязано отдельным молодым людям из села, которые любили распивать здесь спиртные напитки и играть в карты. Я же тем временем незаметно увязался за ними: скрывался, отходил назад, когда чувствовал, что меня могут заметить. И так потихоньку пробрался к ним поближе.
Вдруг я увидел дикую грушу, с широко раскинутыми большими длинными ветвями. Под ней сидели пять-шесть человек. Кто-то сидел на сложенных в два-три ряда кирпичах, кто-то удобно уселся на старом пне. Молодые люди, собравшись в круг, бойко играли в карты. Но тут, завидев своего старшего товарища, они все как один привстали.
– Проходи сюда, Аки, твое место здесь!
– Где пропадал?

– Здравствуй, приходи с миром, Аки! Тебя давно не было видно, – с такими словами Аки был сопровожден на почетное место: его посадили на кирпичный настил, сверху накрытый обложкой от старой книги и газетами. Место оказалось еще и удобнее, чем у всех остальных: сидя на нем, можно было спокойно прислониться к стволу старого грушевого дерева. В ответ на расспросы своих молодых товарищей Аки небрежно махнул рукой и, брезгливо исказив рот, покачал несколько раз головой, как будто хотел сказать: «Где, где? Где меня только нет!..»
Прислонившись к груше, сняв с головы кепку (он уложил ее рядом с собой), поправив штанины, стянувшиеся в коленях, Аки сел на свое почетное место.
С вытянутой, насколько это было возможно, шеей, я пытался разглядеть собравшуюся под грушей кампанию. И тут Аки неожиданно увидел меня.
– А ну, стой, паршивец! – издал кто-то из компании истошный крик. Я быстро скатился со своего места и пополз, что есть силы, на четвереньках наверх. Но меня схватили за ногу и потащили назад, в обрыв.
И тут я встретился с моим двоюродным братом Дени.

– Как ты здесь оказался, сопляк! – крикнул он на меня со своего места. Вцепившись в ворот моей рубашки, не давая возможности подняться, меня буквально волокли по земле, как нашкодившего кота.
– Дени, ты откуда его… кто он тебе? – спросил тот, который схватил меня.
– Он сын брата моего отца, двоюродный брат, – только и успел произнести Дени, как Аки прервал его.
– Брат, что ли? – спросил он, протягивая ко мне свою правую руку. Так Аки позвал меня к себе.
– Да, двоюродный брат, – ответил ему Дени, небрежно толкая меня в сторону Аки. – Иди уж теперь, садись около Аки, – добавил Дени, без особого желания усаживая меня рядом с моим кумиром.
Все это мне казалось и правдой, и неправдой, как будто происходила какая-то игра, как в известном кино: есть авторитет и воровской круг.
Я сел рядом с Аки, на расположенный тут же, никем не занятый, пенек.

– Сколько тебе лет? – спросил Аки, правой рукой обнимая меня за плечи, а левой, играючи, касаясь моего подбородка. И чуть позже добавил: – Видно по глазам, что волчонок
– Пятнадцать, – сказал я в ответ, сделав себя на год старше.
– Какой отчаянный возраст! – отреагировал Аки. – Мне было столько же, когда в Казахстане я впервые взял кассу… Голодное было время, сорок седьмой год… Пятнадцать мне было… нет, вру – шестнадцать…
– А ты об этом не рассказывал нам, Аки! Забыл что ли?! Нехорошо, – с нарочитой досадой произнес кто-то из круга, подсаживаясь поближе к нему.
– Да сколько ж их было, всего не припомнишь! – сказал Аки, манерно подняв руку, как будто просил внимания к себе… – Это была заводская касса… Там матери недодали зарплату, поэтому я… Четверо нас было: я, казах, немец и русский. Русский нас и сдал. Потом он, конечно, поплатился за это. Я ксиву отправил по тюремной почте. Бедолагу опустили ниже плинтуса.
– Сколько лет тебе дали за это, Аки? Когда ты вышел из заключения? – спрашивали его с неподдельным интересом собравшиеся.
– Ха-ха-ха! – рассмеялся он. – Надо же! «Сколько лет!» Да сбежал я через пару месяцев, – произнес он чуть позже, опуская глаза, доставая из белого блестящего портсигара папиросу.
Он закурил, и после разговор о тюремных приключениях продолжился.

– Подкоп мы сделали, – продолжал Аки, восстанавливая оборванную нить разговора. – Мои товарищи – один из них оказался козлом трусливым, не пошел с нами – остался в заключении. А я с двумя оставшимися дружками ушел… Пять лет нас искали… Нашли. Закрыли дело. Вот тогда и поменяли мне имя, то есть дали кличку – Саша Казахстанский. Я ж по паспорту Александр.
– Это ты уже в Сибири, да? – услышал откуда-то из круга Аки.
– Да не-е, что ты! Это уже другое… когда я золото взял в магазине. А это так, мелочь, касса заводская… Мы-то деньги до ходки спрятали. А потом сделали новый подкоп, ушли с тремя рюкзаками (у каждого за спиной по одному), переполненными доверху двадцатипятирублевыми купюрами. Уходили тяжело… ночью. Слышали, как вслед за нами пустили собак, «вертушки» летали. Гонялись за нами на вездеходах, которые вкривь и вкось просвечивали дорогу прожекторами… А кругом только один лес, тайга да снег, в который мы проваливались аж по пояс… Идти было очень тяжело, но мы все равно шли. Менялись через каждые десять метров, по очереди один из нас шел впереди. И на семнадцатый день, нет, на семнадцатую ночь, где-то далеко увидели мы слабый огонек… Думали, мираж. Проваливаешься в снег, падаешь от усталости. Не знаешь, где смерть подсела, подстерегла. Ползком-ползком подобрались ближе к свету. А там – избушка на курьих ножках, а в ней – старушка. Она лежит на топчане, издавая глухие стоны. Тело ее почти бездыханно.
– Мать, что с тобой? – кинулся я к ней. – Обидел кто? Скажи, я его зарублю!

– Умираю, сынок, священника бы мне, – отвечает мне старуха. – Замерзла я, огня нет.
– Тут не только священника, мать, и дохлую крысу не сыщешь, – успеваю проговорить я, когда начинаю осознавать, какой колотун стоит в доме. Снимаю с себя дубленое пальто, шапку, свитер, валенки. Накрываю всем этим старуху и оглядываюсь в надежде найти хоть какие-нибудь дрова. Но все безуспешно!
– Дрова! – кричу я. – Дрова!..
Дрова сырые, печь не топится. Что делать? И тут мне пришла в голову шальная мысль.
– Рюкзак мне сюда!
При этих словах я заметил, что мои товарищи вздрогнули.

– Что ты надумал?! Опомнись, мы же чуть жизни не положили! – произнесли они в один голос.
Меня взяло зло. Я был в тельняшке. Так вот, быстрым нервным движением рук я разорвал ее на себе в клочья.
– Жить не ради госзнаков, фраера, а ради матери, вскормившей нас своим молоком! – прокричал я в яростном гневе…
Подчинились они. И тогда мы отправили в печь все три рюкзака денег. Но тут бабка взмолилась!
– Ради Христа, сынок, не надо! – вцепилась она в меня.
– Не трогай Христа, мать, он в теплом месте. Бог взял бумажки, бог и даст, не расстраивайся так сильно. Где наша не пропадала! – утешал я старушку.
Пробыли у старухи три дня. А вот на четвертый день, знаете, вот чувствую, что что-то не так, да и ветерок подул вдруг теплый. В суровый зимний-то день! Сердце вздрогнуло. Не к добру, думаю, все это! Стало вдруг тревожно, будто что-то должно произойти. Да и бабка запричитала:

– Плохой сон я видела, ребятки, плохой!
И точно! Эти чукчи, эти партизаны! Скольких беглецов они продали! И тут они же на собачьих упряжках с солдатами несутся по нашему следу. Еле-еле мы ноги унесли. Мать учуяла! Материнское сердце! Клянусь вам!.. И давай опять этот марафон: впереди мы, сзади солдаты на собачьих упряжках… День переходил в ночь, ночь – в день, все слилось, а мы шли. И казалось, что силы были на исходе, когда я вдруг увидел ворону, черную ворону. Она прокаркала два раза, взглянула прямо на меня, а после поднялась и взлетела…
– Это весточка! – крикнул я. – Клянусь, это весточка свыше! Мы спасены! – кричал я! Семь дней и ночей, ровно семь суток – люблю я это число с тех пор! – наравне с нами летела ворона. Она садилась с нами, когда мы устраивали привал, она взлетала, когда мы трогались в путь. И так, сопровождаемые вороной, мы шли. Но на седьмой день, в послеобеденное время, перед нами неожиданно открылся простор. Понимаете, огромный простор. Лес закончился, наконец, и открылся простор. И тут я впервые ступил на магаданскую землю!..
Аки вдруг замолчал. Он ушел в свои мысли. Но чуть позже, подняв указательный палец правой руки вверх, он подал знак: он желал продолжить разговор.
– Передай ему! – сказал кто-то из круга… Это была водка. Ее налили в складывающийся стакан из алюминия. Аки отпил лишь глоток, при этом странно запрокинул голову назад.
– Сейчас начнется кино, мы опаздываем, – поднимаясь, произнесли хором собравшиеся.

– А ты иди, пацан, погрейся возле матери. Не твое это время, ночное. Успеешь еще хлебнуть мужскую свободу! – отпустил в мой адрес реплику Аки и похлопал меня по плечу.
Я был счастлив! Я видел Аки, внимал его речам. Ночью не мог заснуть, а когда сон все-таки меня одолел, мой возбужденный мозг воспроизводил все, что я слышал от моего кумира: приснился лес, снег, собаки и я, заблудившийся в лесах, ворона, указывавшая мне дорогу, время от времени покрикивая свое воронье «кар-р-р».
Когда утром меня будила мать, чтобы отправить в школу, я еще был в своих снах: надо мной летали самолеты, я убегал от них с мешком денег на спине…
Я быстро собрался и убежал в школу, не обращая внимания на мать, пытавшуюся удержать меня, чтобы покормить. Мне было не до завтрака, нужно было сообщить своим школьным друзьям о том событии, которое произошло со мной накануне…
В школе меня окружили, тянули в разные стороны, просили рассказать истории Аки. Я пытался подражать Аки, пересказывая школьным товарищам его истории: так же, как и он, я вставлял в свой рассказ русские слова: банк, Магадан, старушка. Упоминал о вороне, которая сопровождала грабителей в тяжелый час и указывала дорогу.
Со звонком мы быстро оказались в классе, сели ближе к окнам в надежде первым увидеть Аки, если тот вдруг появится.
Однако он не появился, не было его товарищей, которые обычно бывали с ним. Но я-то уже знал, что они собираются попозже, ближе к вечеру, за два-три часа до начала очередного фильма, который традиционно показывали по вечерам.

По возвращению из школы домой я только и делал, что искал возможность улизнуть. Повертелся какое-то время во дворе, дождался приближения вечера и убежал, пока мать не хватилась меня. Я бежал что есть мочи и в одно мгновение оказался в центре села, откуда меня потом унесло туда, где обычно собиралась компания Аки. И, действительно, они все были на прежнем месте. Аки меня позвал.
– Волчонок, поди сюда, – сказал он… И все мы отправились туда, где сидели вчера: под грушевое дерево…
Аки никогда не был женат. И в этот день предметом разговора стала именно эта тема. Всех беспокоило то, что за старой матерью Аки некому присмотреть, что было бы неплохо, если бы в его доме оказалась молодая хозяйка.
– Ты один, нельзя так, тебе нужно жениться, да и в доме нужна женская рука, – говорили ему все.
– Не могу, мужики, не могу предать ее память! Клянусь вам, я больше такую никогда не встречу, – отвечал Аки с неистовым отчаянием. С какой-то безысходностью покачал головой и тут же продолжил: – Бог дважды не дает счастье.
– Да кто она, та, которая так исковеркала твою жизнь? Нельзя нам рассказать о ней? – настаивали собравшиеся.
– Наверно, какая-нибудь Шахерезада! – подзадоривали они Аки, подбираясь к нему поближе, чтобы услышать очередную его историю.
– Я встретил ее в далекой Сибири, в деревушке одной… Ребенок в косичках… Кто же думал, что она заполнит всю мою бродяжью душу до краев?! – сказал Аки с печальной грустью.
– Да мы завтра же отправимся в эту Сибирь…
– Нет ее… умерла она, на моих руках скончалась, – с горечью прервал их Аки. Он глубоко вздохнул, протягивая руку за сигаретой.
– Надо ее помянуть, – сказал кто-то из круга.

– Нет, не надо! Не смейте мешать ее память с водкой, память ангела! – при этих словах Аки замолчал. Он задумчиво прислонился к груше, потихоньку закуривая сигарету. И позже продолжил свой грустный рассказ:
– Когда я вышел с очередной ходки (я взял в этот раз магаданское золото), меня позвали на разборки. Был очередной сходняк воров. Собрались мы в этой глуши, чтобы не нарваться на представителей продажной власти. Там, на ее беду, я и встретил ее.
– Почему на беду, это хорошо, когда тебя так любят! Это же как талисман, не так ли? – спрашивали его заинтригованные товарищи.
– Я приношу людям горе, одни беды от меня, особенно любящим меня женщинам. Так вот: трое суток мы разбирались с братками! Распределили всем по одной области – себе я взял Магадан – и стали расходиться. Вдруг вижу, какой-то ребенок идет мне навстречу. Девчушка маленькая, вот такая, – рассказывал он увлеченно, рукой показывая ее маленький рост. – Глаза синие, огромные-огромные, в половину ее лица: «Угощайтесь, ягоды!» – говорит она, протягивая мне чашку. Хотел отвернуться, чтобы она не смогла заглянуть мне в глаза, зная, что из этого выйдет. Но, на свое несчастье, бедная девушка успела поймать мой блуждающий взгляд. И тут же упала замертво. Не помогли больница, врач, знахарь.
– Что с ней? – спрашиваю я доктора.

– Вы ей нужны, – говорит он, – ваша ласка. Обнимите ее нежно!
И точно, как в воду глядел! Успел я только щеки ее коснуться, как она пришла в себя. Издавая вздох возвращающегося к жизни человека, она, наконец, открыла свои огромные глаза. Тут мать ее, клянусь вам, взмолилась. Стала исходить слезами.
– Мать, – говорю я ей, – бродяга я шухерной. И нет места на земле, где я мог бы успокоить свою неуемную душу. Одно зло от меня! Прошу Вас, мать! Я очень прошу Вас! Берегите свою дочь, спрячьте ее, закройте, чтобы она никогда больше меня не видела, – и я сбежал.
– Ну ты же говорил, что она умерла, – спросил кто-то из слушателей.
– Да! Спустя неделю, ровно через неделю, я получаю телеграмму от ее матери, в которой она извещает меня о том, что ее дочь умирает. И я, что есть мочи, клянусь вам, самолетом, вертолетом, машиной добрался до нее ровно через два часа. Увидев меня, ее несчастная мать кинулась ко мне с очередной мольбой:
– Спасите ее, она умирает!..

Моя возлюбленная лежала в маленькой комнате, скромно обставленной двумя кроватями и стоявшим посередине столом. Комната как комната, если бы не одна странность: на стене висела фотография с моим изображением.
– Что с тобой, родная? – говорю я и бросаюсь обнимать ее.
– Умираю от любви, – только и успевает она произнести.
Так и умерла она в моих объятиях. Я заплакал, заплакал впервые в жизни! Клянусь вам! Что бы со мной ни происходило – а всего-то много было, – я не плакал. А тут, как баба, верите, слезы ручьем текли. Было ощущение, что на меня обрушилось небо. Похоронил я ее! – продолжал рассказывать Аки, заглядывая нам в глаза. – Мир не знал таких похорон и не узнает никогда больше. Вся братва съехалась: из Италии, Америки, от Магадана до Сибири, от Москвы до Питера, от Казахстана до Грузии. Столы ломились, шампанское лилось рекой. Телеграммы со всех концов света: Аль Пачино, Гойко Митич, Жан Марэ, Шон Коннори, Чак Норрис, Ален Делон, Володя Высоцкий, Бриджит Бардо, Софи Лорен и даже Леди Ди успела.

Я воздвиг над ее могилой мраморный камень – надгробный камень, привезенный из Египта. «Умерла от любви», – гласила надпись на камне. Похороны шли девять суток, а на десятые я уехал. Но перед тем, как уехать, я открыл счет в банке на имя старушки, чтобы она могла ухаживать за могилой девушки, украшая ее свежими розами. Общак обязался перечислять деньги, пока старушка будет жива.
– Неужели она была такой красавицей, что оставила такой глубокий след в твоей жизни? – вдруг раздался очередной вопрос.
Реакция на него у Аки была мгновенной. Он яростно схватил себя за ворот рубашки и разодрал его так, что отлетели пуговицы: его правое плечо украшали татуированный портрет женщины и пронзенное стрелой сердце.
Закончив свой рассказ, Аки как будто ушел в свои мысли. Он казался очень печальным, глядел куда-то далеко.
– Она была из тех женщин, ради которых одним щелчком пальцев расстаются с Родиной и семьей, – произнес он, наконец.

Я искренне верил во все, что рассказывал Аки. Нисколько не сомневался в правдивости всех тех событий, которые происходили с ним. Вместе со мной верили и все мои старшие товарищи.
Позже, когда стал старше годами, я понял, что они делали вид, что верят ему. Они специально звали его с собой. По-доброму провоцировали его к очередным рассказам. А после, почти ежедневно, покупали ему какие-нибудь продукты и с этим отправляли домой к матери. Говорили, что она искренне считала, что Аки содержит ее, что люди вознаграждают его за благодеяния.
Такое отношение к Аки стало законом. Мы унаследовали его от старших. Мы, повзрослев, так же, как когда-то и они, слушали истории Аки, так же заботились о нем и его матери, не позволяли другим обижать их.
Аки был уже в возрасте. Он был старше даже моего отца и его братьев. Вероятнее всего, он родился еще задолго до выселения. Многие росли на его рассказах и удивительных историях. Теперь настала очередь моего поколения. Хотелось надеяться, что те, которые придут нам на смену, будут людьми и будут относиться к нему по-человечески. Прежде всего, нужно было верить в истории Аки. Иначе он обижался и мог надолго замолчать. Особенно его раздражало, когда кто-то смеялся над ним.
– Все! Никогда больше не буду рассказывать! Отморозки, пацанва! Что вы видели? Сопли да куриный помет! – раздраженно вскакивал он. – Дорогу мне, отойдите! – говорил он, расталкивая тех, кто пытался его удержать. Потом пропадал и даже вечером нигде не показывался. На следующий день объявлялся обязательно. Держался в стороне, делал вид, что нас не видит. А мы в таких случаях подходили, здоровались, а чтобы совсем его расположить к себе, иные из нас делали вид, что обижены на него за пренебрежение, которое он якобы проявил к нам.
– Ладно, ладно… не заметил я, – говорил он, оттаивая совсем. Затем ненавязчиво просил закурить, прикладывая два пальца к губам, что означало: «Есть сигарета?» Если вдруг оказывалось, что сигареты закончились, или случалось, что среди нас нет курящих, все тут же начинали суетливо назначать кого-то, кто сбегает и купит их в магазине. При этом, пытаясь уж вовсе угодить Аки, уточняли у него, какие он курит. На это он немедленно реагировал: «Любые, лишь бы дымок шел… Папиросы».

Когда я с ним познакомился, Аки, наверно, было лет за сорок, хотя выглядел он гораздо моложе. Он был светловолосый, а покатые плечи особенно ярко выделяли его толстую шею. Ходил он и зимой, и летом в короткой куртке, воротник которой он держал всегда приподнятым. На нем всегда можно было увидеть черные остроносые туфли, которые он начищал тряпочкой. Она, предназначенная специально для этого, хранилась в кармане куртки. Отличительной чертой его внешнего вида была сигарета, которую он постоянно держал во рту. У него была манера играть ею, «гоняя» с одной стороны губ на другую.
Изредка, бывало, что он ездил в район, где у него иногда случались и проблемы. Его могла задержать милиция, полагая по внешнему виду и манере говорить на жаргоне, что он один из тех, кто нарушает общественный порядок и покой. Узнав, кто он, тут же отпускали или задерживали для того, чтобы послушать о его похождениях и приключениях, чтобы скоротать свободное время, которое тоже иногда случалось у каких-нибудь старшин или сержантов.
И следующая история связана с одной из таких поездок Аки в район.

Однажды мы привычно коротали время в ожидании начала очередного вечернего сеанса. Киномеханик отправился за фильмом в район, и пока мы ждали его, надеялись, что вот-вот появится и Аки. А в этот самый момент недалеко от нас остановилось желтое такси. Мы заметили, что в такси сидят два человека. Судя по тому, как они бурно и шумно говорили, было понятно, что они чем-то очень раздражены. Вдруг видим, что из такси, со всей силой хлопнув дверью, выходит Аки. Таксист тоже явно горячился. Нервным движением рук заводя машину, водитель такси разогнался с такой скоростью, что из-под колес в разные стороны полетели мелкие камни. Он громко ругался. Такая реакция водителя, вероятнее всего, была вызвана поведением Аки, который, по всей видимости, не расплатился с ним. Однако, увидев нас, Аки, будто в отчаянии, закричал:
– Чемодан!.. Деньги!
Понимая, что за ним наблюдают, он пытался представить происходящее таким образом, будто его ограбили. Отряхивая себя, продолжал кричать:
– Ай, да пропади оно все пропадом! Сколько же их пропало?..
Не успел Аки подойти к нам, как таксист вернулся назад, на то же место, где он его высадил.
– Возьми свое барахло, пустозвон! – кричал водитель такси, выбрасывая из машины синюю авоську, в которой лежали старые запыленные сандалии. Было очевидно, что эта поклажа принадлежала нашему старшему товарищу.

– Что это? – произнес Аки, делая удивленный вид. Небрежно и брезгливо взяв авоську, держа ее двумя пальцами правой руки, стал разглядывать ее содержимое, будто видел это в первый раз. Постояв так какое-то время, он снова посмотрел в нашу сторону. Продолжая все еще рассчитанную на нас игру, резким движением руки выкинул эту позорную для него поклажу и произнес:
– Знаете! Клянусь, чистая подделка!
Вот в таких вещах и проявлялась артистическая натура Аки. Любую ситуацию он превращал в представление, играл, импровизировал.
В другой раз случилось так, что я пас овец (подошла очередь нашей семьи пасти). Честно признаться, делал я это без особой охоты. Но в этот день, к радости своей, я встретил Аки, который шел откуда-то сверху с охотничьим ружьем через плечо. Зная его страсть к придумыванию невероятных историй, я намеренно поинтересовался охотничьей добычей Аки, ну и думал, конечно же, таким образом скоротать время.
– Ты с охоты, Аки? Удалось что-нибудь подстрелить? – спросил я своего старшего товарища.
– Целый день потратил впустую, дичи никакой! Клянусь! – услышал я в ответ.

– Устав бродить уже без всякой пользы, стал спускаться вниз, как вдруг вижу лежащую в обрыве свиноматку. Она валялась в грязи, разбросив в разные стороны свои большие уши. Конечно, я обрадовался своей удаче и давай наводить на нее свое оружие, – стал рассказывать Аки. – Но тут произошло невероятное! Свинья вдруг приседает на задние ноги, поднимает вверх передние. Сидя в грязи вот в такой позе, она стала молить меня: «Я заклинаю тебя матерью, не стреляй в меня! У меня маленькие детки, которых я кормлю своим молоком…» – произнесла она и стала заливаться горькими слезами. И я отпустил ее: «Иди, иди! Сегодня твой день! Ты мать, а кто не уважает мать, тот – свинья!..» Она даже обиделась за «свинью». И, как бы ей в утешение, я продолжал говорить, что свинья тоже мать, а мать – священна!.. Клянусь, это животное меня удивило!.. Свиноматка говорила со мной на чистом чеченском языке! Пусть разразит меня гром, если я говорю неправду, – убеждал меня Аки.
Его рассказ становился все увлекательнее. Продолжая говорить, он входил в кураж:
– «Чеченский язык?! Откуда..? Как, где это ты?» – спрашиваю я у нее, пораженный. И знаешь, что она мне ответила?… Не могу!.. Прям мороз по коже! – продолжал говорить Аки. – «Мы же вашей, человеческой, породы, – говорит свиноматка. – От самой паршивой вашей породы! И знаем все языки мира. Свиньи в Чечне говорят на чеченском языке, а русские – на русском!» – «Да хватит тебе дурковать!» — только и успел произнести я, когда она заговорила на грузинском, аварском, а потом и на осетинском языках. А позже добавила, что они, свиньи, через леса ходят к соседям. И тут я решил: баста, все! В парнокопытных животных больше никогда не стрелять!.. – Аки выкинул все до последнего свои патроны…
Аки не приходилось долго уговаривать, чтобы он что-то рассказал. Он из любой детали мог «состряпать» историю или приключение. Стоило только назвать что-то или сказать, к примеру, что кто-то дерется лучше кого-то, или кто-то сильнее другого.

Как-то стояли мы своей компанией около клуба. И в этот момент мимо прошел наш односельчанин, которого звали Тама. Человек он был не совсем типичный для нашего села: очень крупного телосложения, ростом в два метра, он был угрюмый, сторонился людей, сидел в тюрьме. Людская молва говорила, что характера он жесткого и даже агрессивного. Так вот, он прошел мимо нас, но кто-то из нашей компании, глядя ему вслед, сказал:
– Вот это мужик! Представляю, какой у него сильный удар!
– Да, не так он прост, как кажется, – подал реплику Аки, подхватывая разговор. – Ты подойди к нему в любое время. (Аки сделал характерные для спортсменов движение рук, поднимая их то вверх, то вниз). Кроме простых, он знает тысячу смертельных ударов! – продолжал Аки, восхищаясь спортивными данными односельчанина. Мы, подыгрывая ему, делали нарочито восхищенный вид, задавая все новые вопросы типа:
– Да что ты! Да, действительно, серьезный мужик! У кого же он, интересно, учился?
– Мой ученик! – незамедлительно следовал ответ Аки! – Я годы на него потратил, чтобы передать ему свое мастерство…
– Нужно устроить с ним хотя бы один спарринг, показной! А то люди подумают, что он лучший, самый сильный, – произнесли мы хором всей компанией, подзадоривая своего старшего товарища, готового разразиться очередной увлекательной историей.

– Не окреп он еще! Да и мой коронный тройной удар не дается ему пока – «Коготь леопарда», – начал свой новый рассказ Аки.
Мы уже слышали историю «Коготь леопарда», о том, как он участвовал в закрытом бою с Брюсом Ли в Гонконге, что Брюс Ли умер не своей смертью, как думают люди, а это его, Аки, грех, что это «незаживающая рана всей его жизни», что это он причина его гибели. Из его истории следовало, что он победил всех известных спортсменов во всем мире. Гойко Митич, Чак Норис также стали жертвами его мастерства и бойцовской удали. Чак Норис в бою с ним даже сломал себе обе ноги. Почти трагически выглядела спортивная судьба Мухаммеда Али, который плакал безудержно, когда только увидел Аки. По словам Аки выходило, что великий спортсмен Мухаммед Али буквально припал к его ногам со словами: «Дай мне уйти королем ринга, не осрами, прошу тебя… Я знаю, что ты непобедим!..» С не меньшим упоением Аки говорил и о своем благородстве, которое он проявил в отношении спортсмена: «Из-за того, что ты носишь имя моего пророка, – было сказано им в адрес Мухаммеда Али, – я дарю тебе жизнь. Но если я когда-нибудь, где-нибудь услышу еще раз, что ты вышел на ринг, готовься к последнему дню своей жизни…» И стало понятно, почему мир больше не увидел одного из своих величайших спортсменов. По словам Аки, Мухаммед Али, как человек слова, повесил свои перчатки на гвоздь, и мир больше, действительно, не видел его на ринге…

Закончив историю о своей победе над Мухаммедом Али, Аки, заглянув нам в глаза, тихо качнул головой и тут же продолжил:
– А этого… Гойко Митича… не хотел я его трогать! Нравился он мне! Индейцам помогал, да и вообще. Но вот, однажды утром просыпаюсь от какого-то шума: вижу, что в огороде у матери снуют какие-то люди! Я тут же кидаюсь к ним, не понимая, что происходит и что это за бардак. И вдруг неожиданно появляется сам Гойко Митич: «Простите нас, Аки, мы тут кино снимаем», – обращается он ко мне и идет навстречу с поднятыми вверх руками. Выказав учтивость, Аки, на правах хозяина, оставил своего непрошенного гостя еще на один день. Но за причиненный ущерб огороду матери Аки потребовал бой…
Увлекательный рассказ Аки уносил наше воображение все дальше от родной земли. Так мы, следуя за Аки, перенеслись в Америку: ведь именно там и состоялся бой между Аки и Гойко Митичем.
– В Америку съехались все индейцы с пяти континентов, – продолжал рассказывать Аки. – Три дня и три ночи дрались. Была жара, и пот ручьем… Вокруг индейцы с косичками. Они танцевали под бубен, а их шаманы молили о помощи своих богов. На четвертый день, на закате дня, вдруг солнце ослепило мне глаза. И этот паршивец (а уговор-то был на честный бой, без коварства) песок в лицо бросил, одновременно нанес три страшных удара! Я крутился в воздухе, не мог коснуться земли – ничего не видел, а он может убить! Крутился я, крутился, но тут на тысячной доле секунды замешкался он, и я успел нанести два удара: кулаком в дых и ладонью в лоб. Он упал на обе коленки, изо рта хлынула кровь, и он, обмякший, как мешок, испустил дух. Клянусь вам! Но надо отдать должное ему: он не упал на землю, так и умер, стоя на коленях… Я зауважал его, несмотря на коварство, проявленное ко мне…
Рассказ Аки о «приключениях» на земле индейцев набирал все новые обороты. Победив самого Гойко Митича – любимца индейцев, – Аки стал их новым кумиром. Он продолжил:
– Вождь, наш судья, встал – столетний старец, без обоих глаз, он видел внутренним взором, – весь в шрамах и рубцах, держа в руках корону победителя и обратив свой взор ко мне, произнес громогласно: «О небо, услышь меня, родился твой воин, «Воин неба!» И подошел ко мне – индейцы пали ниц, касаясь лбами земли, — водрузил корону на мою голову, корону «Воина неба», которого они ждали со времен этого негодяя Колумба… Уехал я от них тайно, – говорил Аки, подводя нас к финальной части своей истории… – Не мог я остаться – мать была одна, не знал, что с ней будет. В общем, мать – она есть мать… С тех пор себя казню, клянусь вам, знаете, не могу себе простить эти слезы, прозрачные и горькие слезы моих братьев-индейцев. Они просили, умоляли остаться и быть их вождем, не бросать их. Жаловались, что колонизаторы отняли все права на собственной земле, загнав их в резервации… У меня сердце разрывалось…

При этих словах Аки трагически сложил руки и поднял их вверх. Казалось, что он собрался произнести молитву:
– Бог видит мою душу и ее смятение. Он все видит и простит! – это была финальная фраза из его очередной истории.
Судьба самой короны, добытой такими тяжелыми усилиями, выглядела весьма комичной: она пропала! Как выяснилось, мать Аки «набила» перьями из нее новую подушку взамен прохудившейся подушки из бараньей шерсти: «Пусть умрет твоя мать, – сказала она сыну, когда тот как-то поинтересовался тем, куда она дела ту «штуку» из куриных перьев, – я подушку тебе сделала новую, наполнив ее этими перьями из той самой твоей вещи…» В этой части своего рассказа Аки всегда изображал гнев, который он якобы испытывал в отношении матери за ее поступок, что он чуть не умер от злости из-за того, что мать таким образом отдала и его меч – «Священный меч поднебесного» – школьникам, занимавшимся сбором металлолома. А меч этот, судя по словам Аки, достался ему очень нелегко. Он наступал на горло смерти в Японии, Сеуле, Пекине, Гонконге. Калечил людей, себя, чтобы добыть его…
– А это не тот самый меч, которым тебя наградили за то, что ты побил самого Брюса Ли, и тебе дали титул «Воин Поднебесный»? – пытались мы будоражить его воображение своим вопросом.
– Я вам разве не рассказывал?! – переспрашивал нас Аки, будто раздосадованный тем, что он еще не успел рассказать своим товарищам об этом своем «приключении».
– Да так, по телевизору вроде слышали, но ты нам не рассказывал ничего об этом, – изображали и мы свою обиду на Аки…
Мы много раз слышали от него эту историю, но нам хотелось услышать ее еще раз. С каждым разом она обретала новые краски, а иногда звучала вообще в новой версии. Бывало и так, что от прежнего рассказа ничего не оставалось, может быть, только какие-нибудь слова типа «меч» и «поднебесный», то есть события приобретали совсем новое направление… Словом, какой-нибудь новый вариант услышанной нами много раз истории мало чем напоминал ее первоначальный…

– Они услышали про меня, – начал Аки, – не знаю, правда, как, но язык же – без костей. В Гонконг меня забрали прямо из Грозного. Я никогда, клянусь, не видел такого столпотворения: прямо в аэропорту народу набилось, е-мое! Одни китайцы, япошки… Короче, съехались все эти рисоеды, чтобы поглядеть на меня! Пришлось забирать меня из аэропорта на вертушке, поскольку на машине, при таком столпотворении, ничего не получилось бы. Люди кричали, плакали, Гонконг ревел, как Ниагарский водопад, клянусь мамой…
Меня высадили на крыше одного из высотных домов. Спустились на лифте на двадцать пять этажей вниз, прямо в зал… И опять – народ, много народа, битком забитый зал и пустой ринг, как чья-то смерть… Мороз по коже!… Меня обдало холодным потом! Позже, переодев, мне дали в руки меч – черный, как язык мамбы, и с двойным лезвием.
– Кто вы? – спрашивают меня.
– Сашка Казахстанский, – отвечаю я.
– Имя воина, – говорят мне.

Задумался я. Не знаю, что делать: бык не подходит, тигров много, соколы были да и прочие пернатые… Но меня вдруг осенило: бабочка подходит!… Изящная и легкая, незримая, как тень!
– Бабочка! – объявил я, сделав один-два пируэта в воздухе.
– Чо?! – кричат все.
Я стою на пустом ринге один… сумеречный зал и светящиеся шарики узкооких рисоедов. Думаю о своем сопернике, не догадываясь о том, кто он. Пока я расхаживал по пустому рингу, погруженный в свои мысли, смотрю – ведут кого-то! Всматриваюсь пристально. Вижу – в сопровождении свиты идет кто-то очень похожий скорее на немощного ребенка, нежели на спортсмена. А это, оказывается, Брюс Ли идет, делая какие-то характерные телодвижения, хотя тела-то как такового у него и нет. Он же как ребенок… В общем, поднимают его на ринг.
– Уберите эту стрекозу! – не выдерживаю я. – Дайте настоящего воина, не позорьте меня и мой народ!

Не успел я дальше рот открыть и произнести «стрекоза», как с визгом «И-и-й-а-а!» на меня кинулся мой соперник. Он делал невероятно быстрые телодвижения, разбрасывая в разные стороны ноги, руки. Не могу поймать его! Он, как ветер, неуловим! Только свист в воздухе и слышу! Ну-у, думаю, это уже никуда не годится, клянусь вам! Надо что-то предпринимать! Тут я лег на спину и начал крутиться вокруг своей оси, как юла. Мы не видели уже друг друга, настолько скорости движений были бешеные! Шелест да порывы ветра, будто корабельную мачту рвут. Вещи на нас были разорваны в клочья, лоскутки висели, будто одежды наши были разрезаны ножом. Тогда я понял, что надо наносить удары в эту пустоту изо всей силы. Было темно, ничего не было видно, но я стал наносить свои смертельные удары прямо в воздух. Носился по рингу, оказываясь то в одной стороне, то в другой, подпрыгивая аж до потолка, и спускался вниз, будто я был стрелой. Не знаю, сколько времени это длилось, но я был наэлектризован от этой скорости настолько, что, казалось, в моем теле было миллион вольт. От каждого моего удара отлетали искры. И ставки росли: на эту «стрекозу» ставились миллионы, а на меня ни одной копейки.

И тут я, клянусь, разозлился не на шутку и добавил тысячную скорость ударов на долю секунды, нанося свою «коронку» – «коготь леопарда»: в дых, в лоб и ударом согнутых пальцев в сердце.
И точно — цап, в моем кулаке трепещущее сердце с размером с гусиное яйцо. Оно билось так быстро, будто пыталось выскочить из моей руки. И Брюс Ли с зияющей сквозной дыркой в груди стоит как вкопанный, а его сердце продолжает биться, клянусь вам, и бросается мне в лицо. И я начал сжимать его со всей силой – это мужественное сердце! Оно напоминало мне нерв земной оси. У меня ничего не выходило, сердце Брюса Ли продолжало биться. Мои силы на исходе, и даже кровь сочится из-под моих ногтей – так сильно я сжимал его! Я стал кричать, чтобы мне принесли сейф, стальной сейф. Оно и в нем не останавливается: оно билось о стенки, пытаясь выскочить наружу. Пришлось заварить сейф. Оно билось еще долго, это мужественное сердце! Стоял такой гул, что ушные перепонки лопались и из ушей шла кровь, но вдруг оно утихло: видимо, не выдержало, разорвалось. Я стоял, не двигаясь, и только тогда понял, что я натворил! «Дурак! Какая утрата для всего человечества смерть этого человека, этого воина!» – говорил я себе. И с моих глаз потекла скупая мужская слеза, слеза отчаяния, скорби!..

Иногда, когда смотрю в сторону востока, клянусь вам, я слышу его голос, голос Брюса Ли. Этот голос просит меня о том, чтобы я не скорбел о нем. Он считает, что воин, как бог, один, и это я!…
Так заканчивал Аки очередную версию своего «сражения» с Брюсом Ли…
Мы, бывшие товарищи Аки, повзрослев, разъехались в разные уголки России: кто в Сибирь, кто еще куда. Причины у каждого были свои: одни учиться уехали, а другие – работать. Так или иначе, в родном селе мы появлялись очень редко, разве что иногда по печальным событиям: на похороны, где обязательно нужно было появиться.
После нас другие подросли, другое поколение молодых людей. Но им Аки стал не нужен. В отличие от нас, их не увлекали его рассказы. У них был уже совсем другой мир, другие интересы. Телевизоры, видео, телефоны изменили привязанности и пристрастия людей. Что удивительно? Изменились не только люди, но и сами села. Вместе с характером людей изменился и облик наших сел. Люди стали абсолютно другие. Складывается впечатление, что они пришли в этот мир на веки вечные. Смыслом жизни стало накопить как можно больше денег. Алчные, скупые, голодные – они оказались способными лишь на коварство, предательство. Только одно материальное благо стало источником их радости. И неудивительно, что этому новому поколению такие люди, как Аки, не нужны. Им, как нам когда-то, не по душе его мастерство выдумщика и фантазера. Народившееся новое поколение стало рабом телевизоров и видео. Только в них находит оно радость. Наше поколение с ним и сравнивать не стоит, у нас даже телефона в селе не было, не говоря уж о других видах техники… Да, изменились времена, наши села, люди… И до нас, давно покинувших родные края, доходили слухи, что молодые люди из села издеваются, смеются над Аки, освистывают его, не подпускают к себе.
Позже, когда я приезжал домой, мне не довелось встретиться с ним, хотя никогда не пропускал случая поинтересоваться его судьбой. Иногда даже пытался проявить хоть какую-нибудь заботу о нем и о его матери. На этот случай всегда оставлял ему деньги, просил родных передать их ему.

Рассказывали, что он время от времени выходил в центр села в надежде встретить хотя бы кого-нибудь, кто был ему близок, кого-нибудь из нашего поколения. Если ему все-таки удавалось кого-то встретить, то, говорят, как и раньше, делал вид, что шел откуда-то, или будто только приехал откуда-то, нарочито важничал…
Мы в свое время, когда жили в селе, никогда не допускали, чтобы Аки нуждался в чем-то. Пытались обеспечить хотя бы самым необходимым. Он жил с матерью, пенсия которой была тридцать пять рублей. Аки был не способен на то, чтобы заработать что-то на жизнь, земные блага были не для него. Однако, надо признаться, что он, насколько я помню, никогда ни у кого ничего не просил. Мог, правда, иногда сигарету стрельнуть, и это он делал ненавязчиво, в шутливой форме.

Аки был разный! Он постоянно перевоплощался в героев увиденных им когда-то фильмов, услышанных от кого-то рассказов, даже в героев собственных снов. Сегодня он играл одну «роль», завтра – другую.
Так, например, он становился одним из трех мушкетеров фильма «Три мушкетера». Посмотрев фильм «Рокки», он всем рассказывал о своей «бойцовской» удали. А еще перевоплощался в легендарных разведчиков, о которых узнавал так же из какого-нибудь кинофильма. И что странно? Он так мастерски «вживался» в любой из избранных им образов, что, казалось, играет эти роли лучше самих актеров. В этих «образах» он представлял себя сильным, лучшим, даже сильнее и лучше тех, кто был таковым признан. Он был всегда победителем…
Рассказывали, что после смерти матери его жизнь стала совсем тягостной. Жил на то, что подадут люди. Но при этом, как рассказывали, склонность к импровизации не утратил. Стоило ему где-то услышать о Джеке Чане или Стивене Сигале, он тут же «включался», выдавал очередной «сценарий» о своих невероятных победах над ними…

…Аки жил очень бедно. Они с матерью имели небольшой дом, в котором было-то всего две комнаты. Был козырек, небрежно пристроенный к крыше. Под ним обычно укрывали обувь от дождя. Единственной роскошью во всем хозяйстве было дряхлое подобие кресла, видимо, кем-то отданное им за ненужностью. Оно стояло под этим же козырьком, покрытое старым огрызком ковра. Именно сидящим в нем и нашли нашего друга Аки.
Он умер тихо, сидя в кресле, и никто этого не заметил. На третий или четвертый день соседка, говорят, занесла ему миску супа, но обнаружила его уже умершим.
С тех пор прошло пять лет. Как-то приехал я в родное село навестить родственников, проведать своих односельчан. И пятничным утром отправился на кладбище. Здесь я и увидел могилу Аки. Она была неухожена, заросшая многолетней высохшей травой, вместо надгробного камня торчал кусок давно прогнившей деревянной доски. Мне стало больно!
Посоветовавшись с друзьями, товарищами и с их всеобщего одобрения, я воздвиг над могилой Аки мраморный камень трехметровой высоты. Очень хотелось, чтобы все видели могилу этого человека и чтобы непременно спросили, чем замечателен он был. И все узнают Аки, вспомнят те, кто уже позабыл о нем. И всплывут вновь его невероятные истории и «приключения». Люди будут смеяться, удивляться, говорить: «Вот это был парень!» Будут аплодировать, рукоплескать таланту великого импровизатора Аки… нашего Аки!..

P.S.

Мне не хотелось, чтобы расставание с моим героем было таким грустным. И напоследок расскажу историю о том, как Аки переплыл Атлантический океан.
Однажды вечером мы собрались своей обычной компанией. Аки, где бы мы ни находились, всегда обнаруживал нас. И в этот раз было также. Он подошел к нам, но на лбу у него мы заметили небольшую ранку. Решили, что он, возможно, рубил дрова, и какая-то отлетавшая щепка зацепила его. Но, желая посмотреть реакцию Аки, решили «обыграть» эту ситуацию.
– Да что это у тебя? Кто посмел? Назови имя? – спрашивали мы с нарочитым удивлением.
– Я не всесильный! – ответил Аки, не задумываясь. – Когда на тебя нападает – на одного – целое племя апачей, да чтобы они сгинули!.. И этот тоже мне, как его? Ну, этот, Бонча, этот болван! Сидит, как бог огня, держит над костром свои руки, а меня чуть не сжарили…
– Да когда же, как?.. Да что ты такое говоришь? – «втягивались» мы в очередной рассказ Аки.

– Старушка моя, ну мать, у нее же тысяча проблем. Вечно что-то. И вот она заладила, как всегда… В этот раз корова не вернулась с пастбища. Ну и ко мне с этим! Стала причитать: «Ну что же ты?! Корова не пришла, как же нам быть?! Молока-то не будет! Поди, сыщи корову. Да чтобы мне вместо тебя смерть принять…» А я занимаюсь! Мне постоянно нужно быть в форме. Вдруг появится в мире какой-нибудь Чанг Чонг. Подожди, мать, говорю, придет скотина до вечера. Нет! Она все не унимается. Разозлился я на нее, клянусь, и пошел искать эту проклятую животину. День, ночь – ищу. И еще день ищу и заблудился. Счет дням потерял, оброс весь, если кто увидел бы – не узнал. Стал, как дикобраз… Иду я, иду, встречаю львиный прайд, потом гиен, крокодилов, а коровы нет нигде. И опять иду, вижу – каньон и река, широкая такая – Амазонка или Миссисипи. И вдруг слышу из соседнего леса: «И-и-йаа», «И-ий-йаа», – кричат. Оборачиваюсь – индейцы, целая туча, вооруженные топорами, копьями. Смотрю, окружают меня. А их так много, как саранча. Дюжину я уложил, клянусь вам. Думал: уйду, смогу! Но меня чуть-чуть не хватило. Набросили на меня сетку, и не одну, а тысячи и тысячи. В общем, повязали меня и несут, подвесив на длинный шест. Идем, и дальше передо мной открывается такая картина: огромный костер и индейцы – мгла, вроде у них праздник жертвоприношения. И бросают меня перед вождем, будто я какой-нибудь мешок. И что-то быстро тарабанят на своем языке. Вождь сделал какой-то знак, после этого меня развязали, а двое держат, а несколько из них готовят к костру. А одного уже, вижу, поджаривают, клянусь вам. Несчастный, его подвесили на вертел, прокручивают его потихоньку, а он визжит, как недорезанный поросенок! И вождь, который сидел как йог, заговорил громогласно: «О Ида! О Ида! О Ида!» – три раза. Клянусь вам, мной овладел такой страх, что чуть дух не испустил. А вождь, освобождая лицо от своих длинных волос, посмотрел на меня. И кто, вы думаете, это был?! Да наш односельчанин Бонча это был! Да тут недалеко, наверху он живет.

– Да чтобы отец твой только одной свининой питался, спаси же меня, помоги мне! А то я твою душонку паршивую вырву, ты меня знаешь! Сволочь ты, паразит! – кричал я ему.
А он мне:
– Молчи, несчастный! Ты загубишь нас обоих! У них золото, как у нас горы. Я для этого и стал каннибалом! За моей спиной текут воды Атлантики – прыгни туда, но не поднимай головы, плыви под водой. Эти змеееды – сволочи – прекрасные пловцы! Ну, с Богом!..
И я незамедлительно кинулся оттуда, как гепард, едва касаясь ногами земли! И слышу гул за мной, будто миллионы бизонов бегут. Они, было, почти догнали меня, но я успел с обрыва стрелой броситься в океан. И плыву то кролем, то дельфином. Вокруг темнота, акулы, даже встретился голубой кит, а дальше медузы, рыба-меч – кого я там только ни встретил, мурену даже.
Плыву! Не знаю даже, сколько и плыл, головы-то поднять не могу. Вижу только, что океан становится светлым, а потом опять темным – думаю, что происходила смена дня и ночи. А я все плыву неустанно, вдохнув воздух только один раз и не имея возможности выдохнуть, борюсь с собой, чувствую, что вот-вот не выдержат мои легкие, настолько велико давление воды. И тут чувствую, что ударился больно головой обо что-то. Думаю, рифы или затонувший корабль. Ударился опять и еще раз. Ну, все, думаю, пропал я! Это подстава! И я, со всей данной мне Богом силой, опять стрелой вылетел головой вверх. И что, вы думаете, я вижу?! Я под мостом в Грозном! Клянусь вам!

Перевод Субран Инаркаевой

Вайнах, №9, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх