Муса Ахмадов. В ожидании волны. Рассказ.

1 фотоМастер проснулся, как обычно, за час до рассвета. Вышел в сад за домом, душой своей и каждой клеткой своего тела он ощутил себя частью прекрасного мира, созданного Всевышним. Одни звезды ярко светили, другие лишь мерцали, некоторые внезапно исчезали в светлеющем небе, словно падали в голубую бездну; редкая звезда, оставляя красно-желтый шлейф, скрывалась за горизонтом; их сияние сливалось с непрерывным шумом Аргуна, со стрекотанием кузнечиков в траве, с шуршанием листвы на деревьях – и все это, став живительным светом, обволакивало Мастера своеобразной песней жизни.
Мастер осторожно, стараясь попасть в такт этой мелодии, взмахнул левой рукой и ногой; опершись на правую ногу, задержал правую руку на мгновение на уровне груди; затем выкинул вперед и вверх правую ногу, нанося удар правой рукой по невидимому противнику; защищаясь от его ответного удара, присел, согнув правую руку в локте, прикрывая голову; проворно встал, сровняв правую ногу с левой; руки, соединенные на уровне талии, раскрыл, раскинув пальцы; сделал глубокий выдох из подреберья (в этот момент он должен был издать резкий выкрик, похожий на удар молнии в летний дождь, но сейчас этого делать было нельзя, чтобы не разбудить соседей и задремавшую под утро больную мать)… да, раскинув пальцы-ветви, он выкинул вперед руки, как бы опрокидывая врага; затем, расставив ноги, согнул их в коленях, поднял руки и застыл, словно тигр перед прыжком, приготовившись защититься от нападения воображаемого противника.
Повторно размялся, только быстрее, чем в первый раз… Потом еще и еще… Когда же наконец остановился под большой грушей, чтобы восстановить дыхание, ему захотелось увидеть отражение предрассветных звезд в Аргуне.
Как ни пытался отворить аккуратно калитку, она все равно скрипнула. Словно отвечая ей, раздалось «гав» соседского пса, с разных сторон – слева, справа, вблизи, вдали – закричали петухи. Чем ближе подходил к Аргуну, тем ярче становилось сияние звезд, петушиные крики стали громче, затем затихли, установилась необычная тишина, в которой было слышно лишь журчание реки.
Там, где берег был не очень высок, он спустился к воде и бродил туда и обратно по самому краю, ощущая босыми ногами холодный песок, камни, гальку. Потом снова присел на корточки и долго наблюдал за бликами звезд, играющими по воде.
Если не было ненастья, утренний намаз он совершал на берегу Аргуна, слыша звуки воды, текущей рядом, под сияние звезд высоко в небе, ощущая, что растворяется в этом огромном мире природы.
Завершив намаз, воздев руки, он обратился к Всевышнему в молитве-доа1, попросив в первую очередь здоровья для матери, прощения умерших, благословения себе и своим близким в этой и иной жизни, спасения этой земли от всевозможных несчастий… Когда слова закончились, он сидел на том же месте, обращаясь к Богу в думах без слов…
К концу молитвы желто-красных огней на горизонте стало больше, но на западе собрались тучи…
Немного подождав, пока свет с востока не проникнет в его голову, он снова начинал сопротивляться невидимому врагу, нанося удары, вставая, присаживаясь, заставляя свое тело работать, словно машина, периодически делая глубокий выдох из подреберья. С его криком «Ха!» на западе ударила косая молния, разнося громовые раскаты вдоль линии горизонта. С первыми лучами солнца в Аргун упали и капли дождя, лишь изредка в природе встречается такая картина: с одной стороны светит солнце, а с другой – идет дождь. Он в какой-то момент остановился, наблюдая за этим явлением. Затем легким бегом направился к дому.
Во дворе сразу же пошел в сад за домом. На траве и кустах блещет роса и капли дождя. Он сорвал с грядки морковь и яблоко – с дерева. Помыл их под краном во дворе холодной водой, затем зашел в коридорчик, нарезал морковь тоненькой соломкой, натер яблоко, перемешал их, добавил ложку меда, столько же оливкового масла. Все перемешал еще раз и со словами: «О Всевышний! Пусть это поможет выздоровлению!» – открыл низкую дверь и зашел в побеленный домик во дворе.
– Доброе утро, Нана! – строгого вида пожилая женщина сидела на большой белой бараньей шкуре, постеленной поверх ковра на полу.
Перестав перебирать четки, она посмотрела на него:
– Будь любим Всевышним, Хату!
– Как прошла ночь, Нана?
– Хорошо, Хату. Приляг, отдохни. Молодые же любят сон…
– Какой же я молодой, кода мне уже тридцать… Я принес твою еду… Сейчас заварю душистый травяной чай… – он сорвал две веточки с кустика душицы, висящего на стене, положил в эмалированную чашку, залил кипятком с печи.
– Тебе бы не пришлось это делать, если бы привел в этот двор невестку.
– Я ведь уже приводил одну, Нана.
– А-а, она пришла не затем, чтобы стать снохой, а чтобы стать княгиней…
– А что мы будем делать, если и другая будет подстать этой?
– Ой, неужели все они должны достаться тебе?
– Да, ладно, Нана… Нам вдвоем и так неплохо живется, – засмеялся Хату.
Остановился у печи, глядя на мать. Раньше она была крупной белокожей женщиной, а сейчас вся как-то осунулась, пожелтела, лицо покрылось морщинами.
Руки и лицо матери приобрели цвет ореховых прутьев, из которых был сплетен их забор. Прошло уже десять лет, как отец построил его. В то время сын изучал философию в одном из крупнейших городов России. Как-то летом, приехав на отдых, он увидел новый забор из плетеных ветвей вокруг дома. Тогда отец сказал: «Не пытаясь постичь смысла жизни, мира, уехав так далеко, останься лучше дома и выучись тому, как класть камень, работать по дереву. Тайны мира и человеческой жизни – в руках Всевышнего, люди не смогут их понять. А человеку думающему, чтобы осознать, как велик Творец, достаточно понаблюдать за одним муравьем». Эти слова запали в душу. Он сам в последние полгода все время задумывался над тем, что делает на краю света, в этом холодном, сыром российском городе, изучая русские письмена, которые кто-то когда-то создал, и чувствуя сердцем, что не в этом кроется истина. «Отец, я согласен с тем, что ты говоришь, больше я не уеду, останусь дома», – услышав это, отец очень удивился, долго смотрел на него, не понимая, говорит сын всерьез или в шутку. Когда же понял, что Хату вполне серьезен, он улыбнулся, никогда раньше его лицо не излучало столько света.
Тем летом Хату косил на лесной поляне траву, укладывал ее в копны; собирал на пасеке мед; осенью чистил кукурузу и складывал початки в сапетку, складывал стебли; на телеге привозил из лесу дрова; прикармливал фуражом быка, поставленного на откорм, давал ему дробленую кукурузу, поил водой; своевременно, встав за отцом, совершал жамаат-намазы – так прошел год.
Сейчас в его воспоминаниях этот год сияет, словно родниковая вода, освещенная солнцем. Другие годы и дни, зародившиеся в этом сиянии, исчезают в тени забвения. Такого года больше не было.
На следующий год, в начале весны, у отца внезапно поднялось давление, и он умер. В тот полдень стояла удушающая жара, воздух был недвижим: на солнце произошли какие-то взрывы, магнитные бури разошлись по всему миру. Эх, сердце, как же ты хрупко, если чувствуешь беды столь далекого солнца!» –мелькнуло тогда в голове. Всякий раз, когда он вспоминал отца, даже спустя десять лет, его сердце ощущало духоту и тревогу на солнце, что царили в тот день. Каждый раз, идя на берег Аргуна, при виде суетящихся муравьев он, вспоминая слова отца, долго наблюдал за ними. «Как же ты был прав, отец! – рождалась мысль. – Достаточно понабоюдать за столь маленьким насекомым, как муравей, чтобы осознать безграничность силы и мудрости Всевышнего».
В Петербурге он начал изучать восточную философию и связанные с ней единоборства под руководством одного японца. Сейчас, живя в селе, у него было много времени, чтобы продолжить занятия, наполняя их чеченским мировоззрением, менталитетом; ставя перед душой и телом препятствия, он преодолевал их; Хату оттачивал мастерство во всем: в каждом взмахе руки, каждой стойке, движении ноги, в ответных ударах, в защите, он совершенствовался, работал над тем, чтобы увеличить скорость, причем все это он старался соотнести с мусульманским порядком.
Как-то, чтобы проверить, чему и как он научился, Хату отправился в город, и когда победил в первый раз, во второй, в третий… его имя разошлось по Чечне. Тогда Селимсолта, ставший его представителем, хотя Хату его об этом и не просил, устроил ему бои в Москве. После того, как он победил пятерых, Селимсолта, дав ему деньги, сказал: «Если проиграешь шестой поединок, денег будет еще больше». Хату с трудом сдержал себя, чтобы не ударить его. Когда он сказал: «Какого же ты высокого мнения о себе, если думаешь, что сделал из меня римского гладиатора, который зарабатывает для тебя деньги и выигрывает или проигрывает по твоему желанию, словно моя воля находится в твоих руках и ты водишь меня за веревку, как буйвола», – Селимсолта растерялся: «Я же и тебе деньги даю… если тебе кажется, что мало, добавлю… Я делаю то же, что делают во всем мире», – его голос дрожал. – «Больше с моим участием ты этого делать не будешь», – Хату смял в кулаке полученные от Селимсолты деньги и швырнул их ему в лицо.
Он оставил бои и, кто бы его ни просил вернуться, отвечал отказом.
Разгоняя его мысли, ударила молния, как будто на крыше взорвался снаряд огромного орудия (наверное, так в XIX веке взрывалось ядро пушки – если бы ударило современным орудием, от дома не осталось бы и места, где он стоял; через два года начнут стрелять из мощных новейших артиллерийских орудий, тогда Хату удивится, вспоминая это сравнение, словно это было некое предчувствие, знак, ведь есть свои тайны у человеческой души и разума)… да, ударила молния, следом крупными каплями забарабанил дождь, постепенно он перешел в тонкие короткие струйки.
В момент, когда дождь усилился, у двора остановилась какая-то новая машина. Из нее вышел крепкий молодой человек с волнистым чубом. Над головой он держал сложенную вчетверо газету. Молодой человек зашел во двор, на полпути от навеса он крикнул: «Ассаламу алейкум!» Не успел хозяин ответить на салам, как тот спросил: «Ты Хату?» – «Да, я». Молодой человек, повернувшись к машине, крикнул: «Езжай!»
Насколько помнил Хату, такого шума во дворе никогда не было, а в последние десять лет после смерти отца эти двое вообще разговаривали полушепотом. И вот теперь непонятно кто, ни с того ни с сего оказавшись в этом дворе, разрушил эту тишину. Как-то не пришлось Хату это по душе. «Трезвонит он громко, а вот что внутри – неизвестно», – подумал Хату.
Коренастый гость однако не обращал внимания на его душевное волнение: он снова дал «салам», протянув руку. Хату заметил, что гость хочет проверить крепость его руки.
– Проходи, садись, – он усадил гостя на паднар, стоящий под навесом. Сам сел на стул напротив.
Гость заговорил:
– У чеченцев есть обычай не спрашивать гостя в течение трех дней и ночей о цели его визита… Нет-нет, столь долго я не буду томить тебя. Я хочу стать твоим учеником, если согласишься стать моим Учителем. Конфуций сказал…
– Оставь его… – перебил гостя Хату. – Пока и без Конфуция достаточно того, что сказал ты. Я прервал тебя на правах Учителя!
– Я верил, что ты согласишься! Тебе не придется за меня краснеть!
– Не стоит говорить о том, что будет… Ты не назвал свое имя…
– А-а, имя… Меня зовут Сайхан…
– Тогда, Сайхан, начнем обучение… Выйди во двор и постой под дождем…
– Кто? Я? Сколько? – забросал его вопросами Сайхан.
– Да, ты… Стой, пока не надоест.
Сайхан, встав посреди двора, стал смотреть в небо. Дождь катился по лицу и телу, мочил одежду и падал на землю. Быстро намокнув, рубашка прилипла к телу, в туфлях собралась вода. Долго стоял он без внимания Хату. Затем Сайхан зашел под навес.
– Что-нибудь пришло на ум, когда стоял под дождем? – спросил его Хату.
– Да, пришло. Какой же я дурак, что приехал сюда и стою под дождем…
– Так-так! Одну истину дождь тебе открыл! Из тебя что-то да выйдет! – улыбнулся Хату. – Ты чему-то научишься. А сейчас пойдем за мной, – вместе с Сайханом он пошел в сад за домом. Там стояло небольшое старое строение.
«У каждой нации можно перенять что-то хорошее, у русских – это баня», – подумал Хату 15 лет назад, когда съездил на заработки в Сибирь. Вернувшись, он построил эту баню по собственному плану, сделав все своими руками.
– Там есть все, что тебе необходимо, и чистая одежда, – Хату проводил гостя в баню, вернулся под навес и увидел мать, суетящуюся у печи.
В такие дождливые дни мать всегда разжигала огонь в жаровне, чтобы согреться, ну а чтобы зря не переводить дрова – жарила одновременно кукурузу, если она была, а нет – так пекла лепешки.
Хату все время держал рядом с жаровней дрова.
Даже летом, если шел дождь, мать мерзла. Весной или осенью, как только показывались тучи, мать разжигала огонь в доме. Поставив на печку кастрюлю, варила мясо или фасоль, садилась на низкий стул, ждала, пока не закипит…
Кажется, холод проник в ее тело в то утро выселения, когда ее, босую, везли в холодном вагоне и выбросили на чужой земле под вой вьюги. Ее сердце, замерзшее в пути, когда умерли ее отец и мать и она осталась совсем одна, не растаяло даже с рождением ее единственного сына Хату – так говорила мать. Сердце-то растаяло, но холод, который был с ним, не отошел, растекся по крови и забылся на какое-то время. Затем этот холод вылез наружу вместе с неизлечимой болезнью…
– Нана, к нам приехал гость.
– Это хорошо, что приехал. Гость – от Всевышнего… Принеси-ка мне мое хозяйство: чашку, скалку, муку… остальное… сам знаешь… Будет лепешка для гостя… – когда в жаровне от сухих щепок разгорелся огонь, она положила крупные полена. К тому моменту, как они хорошенько разгорелись, мать замесила тесто. Она раскатала лепешку и бросила ее в жаровню галаком2. Потом вторую, третью… Всего восемь лепешек. Вскоре они подошли, надув красные щеки.
Старуха отодвинула лепешку, находящуюся рядом с огнем деревянным шестом, и на ее место подтащила ту, что лежала в сторонке. Так всем лепешкам она дала испечься равномерно за каких-то полчаса.
Попарившийся в бане, сияющий Сайхан в спортивном костюме Хату появился в тот момент, когда она подхватила галаком первую испекшуюся лепешку и положила на поднос, что лежал на круглом столе под навесом.
– Добрый день, бабушка! – сказал он громко. Видимо, он думал, что все старухи глухие. Но, хоть зрение ее было уже не тем, слух был очень хорошим: перед рассветом, когда все замолкало, она слышала, как бегают мыши на крыше сарая, находящегося за их домом.
Вздрогнув от внезапного крика гостя, старуха уронила лепешку, к счастью, не на пол, а на стол.
– Извини, я напугал тебя! Такая привычка у меня – говорю громко, – он подошел и обнял ее.
– Будь любим Всевышним! Будь любим! – сказала старая женщина, слегка приподнимаясь.
– Как здоровье? Справляетесь? – продолжал кричать Сайхан.
– Слава Всевышнему, неплохо, да и справляюсь, вроде, – хотя старуха и не приняла сердцем расспросы гостя, она сдерживала усмешку, стараясь не выдать ему своих чувств.
Вскоре она приготовила в глиняной чашке т1о-берам3, смешав свежий творог со сметаной: «Перекусите!» – сказала она и зашла к себе.
Гость снова и снова нахваливал вкус и цвет лепешек, а творогу со сметаной посвятил целую поэму…
Когда же Хату заварил душистый чай из трех веточек душицы, что сушилась под крышей навеса, сначала покрошив их, Сайхан завел разговор о целебных свойствах трав, растущих в Чечне.
Хату стал наливать в глиняную чашку, стоящую перед Сайханом кипяток, принявший светло-зеленый цвет. Гость принялся нахваливать чай, говоря, что никогда не видел такого красивого цвета, затем его запах, внезапно он закричал:
– Чашка уже полна!
Она, действительно, была полна, но Хату все же продолжил, пока вода не разлилась по столу и не пролилась на пол.
– Да, я знаю… но в том, что я лью воду в наполненную чашку, есть свой смысл… Тебе он понятен?
– Ясперс сказал… – поправившись на своем месте, втянув побольше воздуха, напыжившись, Сайхан приготовился к длинной речи, но Хату остановил его:
– Оставь и Ясперса, и его прадеда… сам подумай…
Гостя задели слова Хату, ему очень не понравилось, что уже второй раз Хату не дал ему процитировать величайших философов.
Заметив это, Хату сказал:
– Если ты будешь моим учеником, а я – твоим Учителем, будет много моментов, которые не придутся тебе по душе… Надо их перетерпеть.
– Да, я знаю… – едва слышно ответил Сайхан.
– Если же ты против этого, ты будешь моим гостем и расстанемся на этом.
– Нет-нет, я согласен на все… Ради того, чтобы быть твоим учеником… – сказал Сайхан с расстановкой, делая глоток чая.
Хату пристально посмотрел на него, оценивая взглядом. «Тело крепкое, а дух пока еще слаб», – подумал он. Затем, отпив глоток чая, сказал:
– В переполненную чашу не налить воды… пока не уберешь то, что внутри. В твоей голове много знаний – нужных и ненужных. Их надо просеять, чтобы избавиться от лишнего.
– Ах, вот, что это значит… – улыбнулся Сайхан.
– Да, это, – допил свой чай Хату. Это же сделал Сайхан. Хату долил ему еще чаю.
– Чай из душицы нужно выпить сразу после заваривания. А если подогреть, то потеряются и вкус, и цвет, – налил Хату чай и себе.
Так они просидели до заката, потом хозяин предложил гостю сделать совместный намаз. Сайхан, смутившись, ответил, что пока не молится. Поняв, что Хату неприятно удивлен этим, он, виновато улыбаясь, добавил, что вот-вот собирается начать.
– Так дело не пойдет, – сказал Хату, – если ты хочешь начать, надо это сделать сейчас. Ты знаешь «Бисмил» и «Этхьаг»?
– Да, эти две суры я знаю, – покрасневший Сайхан превратился в море пота.
– Тогда остальное ты выучишь очень быстро. Пойдем, понаблюдай за тем, как я делаю омовение, и запоминай…
Похоже, что из Сайхана выйдет хороший ученик: ни разу не ошибившись, он совершил омовение, выражающее готовность совершить намаз.
Во время молитвы и после, как ни старался Хату прогнать ее, в голове крутилась мысль: если он думает, что я обучу его самобытной японской или китайской философии, то он должен быть разочарован тем, что я заставил его молиться. Если это так, ему лучше уйти. То, что противоречит вере, не дело…
Какими бы ни были мысли гостя, он их никак не выразил. После ночного намаза он спросил, осталась ли лепешка. Хотя в столь позднее время Хату и не ел, чтобы угодить желанию гостя, он сел с ним под навесом за круглый стол, на котором лежали лепешки, снял крышку с т1о-берама, поставил чайник на печку, в которой еще не погас огонь.
– Кажется, у вайнахов в крови поздний ужин-пхор. Вставая на рассвете, они кушали кукурузную лепешку с творогом или ломтиком сыра, затем трудились, пока не потемнеет на участке своей земли, либо во дворе, либо на пастбище. А когда возвращались домой, их организм после таких трудов выносил даже самую тяжелую пищу…
– Да, наверно, это так… я тоже об этом думал… все врачи говорят, чтобы ночью не ели… А здоровье при этом у предков было отменным…
«По поводу здоровья есть сомнения. Мы не можем сказать, каким оно было в минувшие времена. Но люди тем не менее любят представлять в розовом, ярком цвете былое. С одной стороны, это правильно, потому что сегодняшний день не установится, если не видеть прозрачно прошлое и не ощущать его сияния».
Хату хотел сказать это. Однако подумал, неизвестно, как гость истолкует столь долгие разговоры о еде, не озвучил свои мысли, пошел за чайником.
– Я бы и сам налил, – сказал Сайхан, приподнимаясь со своего места.
– Нет-нет, пока не пройдет трех дней и ночей, ты мой гость, хоть и ученик, – Хату налил мятный чай в его чашку.
Сайхан широко улыбнулся.
Хату так истолковал его улыбку: «Однако же заставил гостя стоять под дождем».
Под навесом было очень светло и без лампы. Луна, хоть и не была видна за белыми облаками, но свет ее ощущался. Через какое-то время ветер разогнал облака и показалась полная луна, во дворе стало еще светлее.
«Сегодня, оказывается, полнолуние. Прояви милосердие к нам, о Всевышний! Защити от зла», – прошептал Хату.
– Отдохнешь в домике для гостей, – Хату проводил Сайхана в домик белой побелки во дворе. В нем был топчан, покрытый рогожей, и маленькая подушка.
– Располагайся здесь. Если ученик будет искать для своего организма нечто легкое, ему будет тяжело в учении… Поэтому здесь нет матрасов, одеял, мягких подушек… Спокойной ночи! – Хату оставил гостя одного.
Поспав недолго, хозяин дома отправился к гостю, когда до рассвета оставался один час, и долго не мог его разбудить.
Проснувшись, Сайхан подскочил на топчане, хлопая глазами, какое-то время сидел, не понимая, где он находится. Когда же сообразил, пожелал Хату доброй ночи.
Во дворе было очень светло, висели длинные тени деревьев, переплетаясь друг в друга. Роса на траве переливалась серебром в лунном свете.
– Просыпайся, просыпайся полностью. Ни к чему нельзя приступать, не проснувшись, – сказал Хату, резко повернув свою голову сначала направо, затем налево.
Это же повторил Сайхан.
– Сейчас внимательно наблюдай за тем, что я делаю… Ты должен выучить этот рисунок, – сказав это, Хату повернулся на восток. Затем, втянув воздух, развел руки, задержал их на уровне талии, одновременно выбросил вперед правую ногу и руку, оставляя левую руку и ногу сзади, повторил, меняя руку и ногу, потом, сделав шаг вперед, присел, согнул правую руку в локте и приподнял ее выше головы, застыл на мгновение, проворно встал, сделал еще один шаг, руки вытянул на уровне пояса, сложив ладони в форме чаши, раскрывая пальцы, трижды выбросил их вперед, сопровождая эти движения легким выкриком «Ха», делая при этом глубокий выдох.
– Я так не смогу…
Показав несколько раз, как делаются упражнения, Хату в какой-то момент остановился посреди двора, делая глубокие вдохи, затем пошел под навес, снял с топчана две бараньи шкуры, одну протянул Сайхану, вторую оставил у себя.
Пересекая улицы, они вышли на окраину села. Там в сиянии луны текла река Аргун. Хату, присев на камень, лежавший на самом краю берега, приготовился к омовению для совершения утренней молитвы. Присевший рядом Сайхан тоже приготовился к молитве, произнося слова обета так, чтобы они были слышны. Затем расстелил на прибрежной траве бараньи шкуры, одну – слева, другую – чуть дальше.
– Теперь, не думая ни о чем другом, все свои мысли сосредоточь на намазе. Если у тебя это получится, то поднимешься на несколько ступенек наверх по лестнице, ведущей к душевной чистоте.
Правда, у самого Хату не получилось направить все помыслы к Богу: ломая всевозможные возведенные им же заборы запретов, его мысли вращались вокруг ученика, который, похоже, на самом деле пришел к нему за знаниями. Неизвестно, что из этого выйдет, есть вещи, которые ему не идут, говорит порой о том, о чем и не подумаешь, но ничего, нет людей без недостатков, лишь бы у него было желание их искоренить.
Завершив намаз, Хату прыгнул на островок посреди Аргуна, велев Сайхану сделать то же самое, затем стал созерцать воду, впитывая в себя ее характер, движение, постигая ее тайну – долго так простоял Мастер, пока небо не стало покрываться красными бликами пламени восхода.
Затем вышел из воды на берег, встал напротив разлившегося солнечного сияния, подавая пример своему ученику. С этой же целью размял свое тело: сначала медленно, потом – чуть быстрее, затем – в полную силу…
Сайхан старался повторить движения Мастера, но научился в тот предрассветный час только тому, как правильно взмахивать правой рукой и ногой…
После завтрака Хату вместе со своим учеником отправился косить на лесную поляну.
Хату наточил косы о камень, который лежал под большим кустом рябины. «Смотри хорошенько, завтра тебе самому придется это делать, надо ударять молотком равномерно – не в полную силу, но и не слегка, средне. Ударишь слабо – коса не заострится, сильно – рукоятка треснет. Тогда коса станет непригодной.
Проработав до обеда, они сели отдохнуть под раскидистым кустом рябины. Достав из сумки лепешку, лук и кусочки сушеного курдюка, Хату заметил, что его гость недоволен обедом. «Думает, что не наестся, он не знает силу курдюка», – промелькнуло в голове.
– Я не ем жирное, – сказал Сайхан.
– Как же ты будешь его есть, если ты и не видел такого курдюка… Сначала попробуй, – улыбнулся Хату.
Попробовал – похоже, понравилось, съел всю свою часть, заедая лепешкой. Было видно, что пища пришлась ученику по вкусу: забыв об уважении к своему Учителю, он прилег на мягкую траву. Мастер сделал вид, что не заметил этого. Оставив его лежать, Хату стал собирать в скошенных полосках травы целебные травы. Скоро в его руках собралось два букета темно-зеленых и ярко-желтых трав. Когда он принес их под рябину, обнаружил Сайхана спящим. «Кажется, привыкнув в городе к безделью, он сильно устал», – подумал Хату и, слегка потормошив, разбудил своего ученика. Тот сел и некоторое время в недоумении хлопал глазами, не понимая, где находится.
– Никогда не спал столь сладким сном, разве что в детстве.
– Это хорошо. А сейчас нам пора домой, хватит на сегодня трудов, – Хату подвесил на рукоятку свою холщовую сумку, закинул косу на плечи, взял один из букетов, указав Сайхану глазами на другой.
Так, в обучении, косьбе травы на поляне, затем собирании сена в копны, прополке высаженной чуть позже кукурузы, других делах и заботах прошло лето.
В один из первых дней осени, сидя за чаем под навесом, Сайхан сказал:
– Почему бы тебе не взять побольше учеников?.. Взял бы в обучение с десяток таких, как я, каждый бы платил в месяц по тысяче, для тебя это было бы неплохо… затем по всей нашей республике можно было бы открыть целую сеть «Школа Хату» с филиалами в каждом селе. Почему бы тебе не сплести паутину школы Хату по всей чеченской земле… и тебе польза, и людям…
Хату не понравился этот разговор. В нем поднялась волна недовольства, которая могла привести к их расставанию, но он не дал этой волне накрыть себя, сдержался; когда же эта волна, ударившись о берег сердца, отхлынула и скрылась в море забытья, он заговорил:
– Сайхан, живи ты долго, я же не стремлюсь к тому, чтобы заработать на этом. Деньги все портят. Мне вовсе не нужно много учеников, тебя одного вполне достаточно, да и без тебя жил. Я всегда думал, что каждый человек должен отвечать только за свою голову. Надо довольствоваться малым, без которого в жизни невозможно обойтись. Такой была философия жизни наших отцов, я тоже пытаюсь так жить. Ты, похоже, не понимаешь этого.
– Я- то понимаю, но все же сказал то, что думаю, – извинился Сайхан. – Ведь люди именно так поступают.
– Я и не думал подражать другим. Просто выбрал дорогу, которую считаю верной, и иду к горизонту…
Прошло время, прежде чем Сайхан заговорил, затем тихо сказал:
– Я уже выучил один из рисунков боя. Научи меня чему-то новому…
– Сначала отточи мастерство в этом, надо добиться того, чтобы каждое движение перетекало в другое так быстро, что и глазом невозможно уловить их смену. Жизни не хватит, чтобы досконально освоить все. – Слушая Хату, Сайхан от удивления открыл рот, но Учитель, не обратив на это никакого внимания, закончил свою мысль: – Тебе хочется многого, ты не можешь довольствоваться чем-то одним, но сначала это одно нужно довести до совершенства и научиться тому, чтобы по достоинству оценить достигнутое и удовлетвориться результатом.
– Попробую, – едва слышно ответил Сайхан.
Сказав, что едет на ночевку домой, Сайхан пробыл у себя две недели. Хату еще больше укрепился в мысли, что, хотя на словах Сайхан и согласился с ним, сердцем все же не принял его позиции. Правда, Сайхан рассказал, почему задержался: на равнине разворачиваются драматические события, чеченцы выступают против чеченцев, российские войска подходят к границе, поэтому многие уезжают, особенно люди других национальностей. Сайхан не вернулся, как обещал, потому что провожал своих соседей-армян.
– В большое зло выльется все это, не будет возможности спокойно вздохнуть на этой земле… А без воздуха мать не сможет… Придется нам уехать, – сказал Хату.
– Я хочу отправить родственников, а сам остаться… Если уж совсем некуда будет деться, зароюсь в землю, как жук.
Не оставшись даже на ночь, Сайхан уехал, нужно было подготовиться к начинающейся войне.
– Иди, береги тебя Всевышний. Если будет суждено, свидимся, – прошептал ему вслед Хату, и, чем дальше уходил Сайхан, все больше счастливое лето, проведенное вместе, отдалялось от них, растворяясь в горечи и шуме надвигающейся войны.
Хату сказал матери, что придется уехать с родной земли, ведь война не простое дело, как кажется некоторым.
Мать не согласилась снова покидать родину; в десятилетнем возрасте ее вели босой по снегу, бросили в американский «Студебеккер» (будь проклята эта Америка! Если бы она не дала этих машин, чеченцев бы оставили дома) – и отвезли сначала в Грозный, потом… «Этого достаточно, больше с землей отцов я не разлучусь», – сказала она.
Хату, видя ее состояние, не стал с ней спорить, решив вернуться к этому разговору на следующий день. Но разговаривать не пришлось: на второй день, в обед, мать умерла, умолкнув в тот момент, когда Хату дошел до середины отходной молитвы, которую он читал.
После смерти матери та наполненность жизни, что была связана с этим двором, исчезла, исчезло и тепло, которое делало эту жизнь чрезвычайно нежной, Хату ощутил в своем сердце холод столетий Полярной звезды. Чтобы не дать этому холоду застыть в ледяную глыбу, Хату по нескольку раз в день разминал свое тело, становилось чуть лучше, но холод, чуть отступив, снова овладевал им.
Ранним сентябрьским утром Хату, собрав самые необходимые вещи в холщовую сумку, взяв деньги, имевшееся в доме золото и серебро, пешком отправился в путь, не дожидаясь рассвета, сразу после утреннего намаза.
Рядом с селом проходила крупная трасса «Ростов–Баку». Хату выбрал направление Ростова.
Он долго шел пешком, до обеда солнце смотрело ему в лицо, а после обеда пекло ему спину, ноги ныли, зато показалось, что холода стало чуть меньше; мимо проезжали машины – грузовые и легковые – они были забиты людьми, скарбом, поэтому ни одна не останавливалась рядом с ним; правда, под вечер, когда он отдыхал, опершись о свою палку, притормозил один грузовичок. Один из сидевших в кабине спустил окно и крикнул:
– Забирайся в кузов.
Ничего не сказав в ответ, Хату залез в машину. Через час грузовик остановился. Хату огляделся: вереницы автомобилей стояли в три ряда. Сойдя с машины, он поблагодарил: «Пусть Всевышний будет доволен вами!» – «Пусть будет доволен всеми!» – пробурчал шофер, который был мрачнее вечерних сумерек.
«Каким ему еще быть, если не мрачным? Ведь ночевать на улице – нелегкое дело, тем более с семьей. Чем дальше ночь, тем холоднее, особенно на рассвете».
Погруженный в свои думы, Хату шел среди людей и машин, наблюдая водопад людских переживаний, а вода людской тревоги не легкая и прозрачно-белая – этот черный дождь печали тяжелый, в нем вязнешь, как в грязи… Из-за него устали его ноги, как будто к ним привязали мельничные камни…
Нет-нет, он не сможет остановить этот дождь печали, но если он сам остановится, этот дождь тревоги захлестнет его, опрокинет, льющийся дождь покроет его с головой; от этого падения никому не будет пользы: любящие испытают боль, враги будут злорадствовать…
Поэтому только небольшая передышка – и вперед, вперед, вперед…
Размышляя так, он оказался довольно далеко от людей, оставшихся у границы, перейдя ее, он не избавился от плача детей, всхлипываний матерей, стонов стариков, их призывов к Всевышнему – все это звенело в ушах.
Эти звуки не покинут Хату и спустя двадцать часов пути, когда он окажется у порога Азматгири, с которым когда-то изучал философию в Петербурге, тот будет долго смотреть на него, не узнавая, а узнав, удивится, прослезится, заведет в дом, накормит, создаст условия для молитвы, за доа – обращением ко Всевышнему с просьбой – Хату заснет; проспав четырнадцать часов подряд, вскочит, выйдет на освещенный солнцем двор.
Этот плач не отпустит Хату и через несколько месяцев, что он проживет в гостевой комнате Азматгири, он зазвучит еще громче, когда Хату увидит рисунки детей-беженцев из палаточного лагеря, терпящих мрачный туман последнего осеннего месяца. Правда, к ним – этим всхлипам, плачу, стонам вышедших в путь в ту ночь, чтобы покинуть родину, – добавится холод чужой земли, невозможности помочь детям, оказавшимся в нужде, их матерям, добавится своя печаль – печаль дерева, отрезанного от корней.
Терпя этот тяжелый груз, Хату прожил целый год жизни, перебиваясь международной гуманитарной помощью.
Через год его сердце не смогло выносить этот груз дальше, Хату опять отправился в путь пешком (для сердца это полезно, тяжесть ходьбы поможет справиться с тяжестью печали…). Когда, неся этот тяжелый груз, он вернулся домой, ему показалось, что в теле прибавилось сил (Ах, родина! Даже израненная и искореженная войной, оружием, ты целебна), хотя и сгоревший дом, и пепел навеса еще более утяжелили печаль на сердце. Уцелела только баня в саду; под небольшим навесом этой бани Хату тут же соорудил из кусков дерева, собранных во дворе, топчан, чтобы присесть или прилечь… На нем он долго спал, утра, вечера, сны, явь смешались в какие-то странные картины и мельтешили в сознании… Спустя время проснулся оттого, что кто-то трогал его руку и звал по имени.
– Ты кто? – спросил он.
– Сын вашей соседки Заремы… Висхан…
– А-а, Висхан, это ты? Что-то нужно?
– Мама отправила с чепалгами4 к тебе… Сегодня четверг5…
– Пусть Всевышний примет эту милостыню!
– Чем-то могу помочь? – за тот год, что Хату его не видел, Висхан повзрослел, причем не просто вырос, а стал взрослее характером. Мальчик растет без отца, поэтому называет имя матери, а не отца…
– Спасибо, ничего не нужно…
Висхан скрылся бесшумно, растворившись в сумерках.
Повернув кран во дворе, Хату долго мыл руки, трижды протирая их мылом, словно хотел – осознанно или нет – стереть следы людей, которые здоровались с ним за руку, затем совершил омовение для намаза…
Время вечернего намаза еще не наступило. Сняв крышку с тарелки, почувствовал запах топленого масла, которым были смазаны чепалги, он навеял воспоминания о времени, проведенном рядом с матерью, Хату долго сидел, вспоминая, устремив взгляд в одну точку, с текущими по щекам слезами, пока не почувствовал наконец их соленого привкуса. Потом, произнеся слова молитвы «Бисмил», Хату за минуту опустошил тарелку.
После еды захотелось чая из душицы. Он поискал посуду, чтобы вскипятить воду. Нашел возле ворот небольшую алюминиевую кастрюлю. Один бок ее был вмят. Постукивая изнутри камушком, он слегка подправил ее, почистил золой, залил воду, соорудил очаг, положив справа и слева по два кирпича. Зажег посередине огонь, поставил на него кастрюльку. Мяту нашел в копне сена. Выпил чай, совершил ночную молитву, прилег до самого утреннего намаза, потом проснулся, больше не ложась, крутился во дворе, делая необходимое, а в голове все время вертелось: где же мой ученик, жив ли-здоров, не остался ли жуком, вкопавшись в землю, если это так, его нельзя будет узнать – уж слишком много на этой земле развелось жуков.
К обеду солнце стало гореть слишком ярко, во дворе было душно, помылся в бане, которую русские солдаты не сожгли, ведь она им самим пригодилась, а вот тому, что были сожжены другие дома, Хату не удивлялся – эту тактику ввел еще 120 лет назад Ермолов и с тех пор захватчики ее не меняли; одно хорошо – лето на дворе, зимой трудно пришлось бы дожить до весны, не заболев; Ермолов проводил свои карательные экспедиции в самые морозы, чтобы люди – женщины, дети, старики, скрывшиеся от войск в лесу, – замерзли. Хоть годы и проходят, люди не меняются; если однажды семя зла посеяно, оно не отстанет, снова и снова вырастая из-под земли, пока не вырвешь с корнем, а сделать это трудно, потому что полями, на которых зреет жестокость, являются людские сердца.
Мысли Хату прервала остановившаяся на улице машина. Хату бросился в глаза красный галстук на крепком мужчине. Правда, его самого он не узнал: «Сэн-сэй, здоров ли ты, дома ли?.. Дома-то нам эти немилосердные и не оставили…» – сказал он до того, как Хату заговорил.
– Уой, Сайхан, ты ли это?! Честное слово, сегодня только я тебя вспоминал, думал, что с ним, стал ли жуком, зарывшись в землю? Но ты не похож на того, кто закапывался в землю… – Хату очень обрадовался, увидев своего ученика.
Потом он удивился тому, как тот сияет, весел. Неужели не понимает обстановку, сложившуюся в Чечне? Одежда уж слишком шикарна: белая рубашка, темно-серый костюм (даже не подумал, несчастный, снять этикетку с рукава или намеренно оставил? Если так, кто удивится его наряду на земле, окутанной печалью?)
– В землю я не зарылся… Сначала дал пройти военной волне и, пока она не обернулась, схватил ее за гриву, приручил. Полностью, конечно, волну войны не подчинить, можно лишь слегка обуздать, – Сайхан говорил громко и быстро, словно выступал перед толпой на площади.
– Я тебя не очень понимаю. Что можем ты или я сделать военной волне? – удивился Хату.
– Ничего… но, не обращая внимания на волну, словно ее и нет, надо делать свои дела… К примеру, прямо в разгар войны я открыл новую федерацию. Назвал ее «Вайкунфу»6. Знаешь, каким популярным стало слово «вай» после того, как я использовал его в названии: «Вайкхача», «Ваймача»7, «Вайпепси». Сколько их еще?.. Федерация «Вайкунфу» открыла филиалы в каждом районе… Я хотел, чтобы ты был ее президентом, но Селимсолта захотел… Ты знаком с Селимсолтой? Не знаком? Чемпион Чада по боям без правил… Сейчас работает в структурах. Основную работу в федерации тяну я – вице-президент. Он – символический руководитель. Федерация «Вайкунфу» расширяется, ежемесячно собираем взносы. Знаю, ты не будешь доволен сбором денег… Но без них дело не идет. Пустой мешок не стоит ровно. Это «вайфилософия», – тараторил Сайхан, боясь, что Хату прервет его, часто дыша.
– Это не «вайфилософия», а «гайфилософия»8, – сказал Хату, когда Сайхан наконец замолчал.
Тот громко засмеялся:
– Ха-ха-ха, ты прав, но без денег дело не продвигается. Деньги – кровь общества… Без крови человеческий организм останавливается, так же и общество без денег не функционирует, – встав, он снял с себя пиджак и повесил его на полусгоревшую ветку яблони.
– Мой друг, мои слова о том, что я буду учить только тебя одного, не значили, что я не хочу, чтобы другие юноши в Чечне совершенствовали свой дух и тело. Просто массовость обычно приводит к внешней видимости, формализму, без особого результата, и цели тогда бывают совсем другими, вот как у тебя сейчас, – было видно, что Сайхан обижен этими словами Хату. – Я всегда говорил: один ученик, один удар, одна атака – чистотой своего мастерства только в этом одном можно взобраться на самую высокую гору. Ну а если ты будешь на горе, то тебя увидят все. Тогда тот, кто действительно хочет достичь высоких результатов, работая над собой, а не ради престижа, встанет на твой путь. Я хотел, чтобы ты понял это.
– Я считаю твое стремление к изучению только одного вида единоборств неправильным. Расставшись с тобой, я освоил еще четыре вида боя.
– Значит, теперь ты владеешь пятью-шестью, а я всего лишь одним. Если хочешь, проверим, на что ты способен со своими знаниями.
– Что ты? Я не буду сражаться со своим Учителем.
– О чем ты говоришь? Любой учитель хочет, чтобы его ученик превзошел его. Пойдем, если ты победишь, я буду только рад, – Хату встал посреди двора.
– Ну, если так, то не знаю, – Сайхан снял обувь, подкатал рукава, повесил галстук на яблоню.
Хату подождал, пока Сайхан покажет все, чему научился без него. Потом сделал несколько резких взмахов рукой и ударил ученика двумя пальцами по лбу. Тот упал на спину, хлынула кровь из носа, изменив цвет белой рубашки. Схватившись правой рукой за нос, Сайхан побежал к крану. Вымыв холодной водой лицо, сказал:
– Закончим на этом.
– Жалко рубашку, – заметил Хату.
– Ничего, у меня в машине есть такая же. До свидания. Не могу задерживаться надолго, а то мое дело затормозится, а этого никак нельзя допустить. Десятки людей благодаря этой федерации обрели рабочие места. Чистоту души и земные блага надо искать одновременно. Я так думаю. Это хоть и не философия наших отцов, но это наша современная философия. Ты знаком с Селимсолтой? Тебя Селимсолта знает… Почему-то он недолюбливает тебя. Если бы он не выступил против, я назначил бы тебя президентом федерации. Но не расстраивайся: твой портрет там висит на почетном месте. Возьми, это тебе, здесь и приемник, и диктофон. Иногда слушай радио «Грозный». Там часто выступает Селимсолта, он может говорить на любую тему. Ну, я поеду, прощай, – Сайхан встал.
– Пусть Всевышний сочтет твой подарок за милостыню! – Хату никогда не противился тому, что люди дарили бескорыстно, не сопротивлялся их намерению, благодарил, чтобы это сочлось им как благодеяние-милостыня. – Прощай! Уходи свободным!9
Сайхан быстро, словно испугавшись, что останется здесь навсегда, побежал так, что ноги едва касались земли.
– Сайхан, – позвал Хату. Остановившись, Сайхан повернулся к Хату. – В ветреный день не выходи на улицу, – направился к нему Хату.
– Почему ты это говоришь?
– Хоть твое тело отяжелело, но твой дух стал слишком легким, – остановившись перед Сайханом, Хату заглянул ему прямо в глаза. – Будь осторожен! Дух связывает человека с землей, поэтому будь осторожен.
– Какой ты интересный человек, сэнсэй! Не поймешь, ты говоришь серьезно или шутишь, – как-то печально улыбнулся Сайхан.
– Сейчас я говорю серьезно, – резко сказал Хату. – Действительно, берегись!
– Хорошо, живи свободным!
– Иди свободным!
Словно камень, выпущенный из лука, полетела машина стального цвета, унося с собой Сайхана.
После, понимая, что больше нет человека, который бы навестил его, Хату все свои усилия направил на восстановление двора, чтобы подготовиться к зимним холодам. Он трудился с утра до вечера, разрубая топором несгоревшие остатки своего дома, выдергивая гвозди, затем выпрямляя их молотком, чтобы использовать дальше, делал и другую необходимую работу – так трудился, как муравей, целую неделю. В селе стояла какая-то странная тишина: бежавшие от войны еще не вернулись, из оставшихся кого-то убили, кто-то существовал тихо, лишь бы выжить; иногда эту тишину нарушали артиллерийские орудия, которые стреляли по склону на востоке села. Лес на макушке этого склона был уничтожен снарядами, лишь изредка на месте былых деревьев торчали оголенные палки без листьев и веток.
Как-то ночью Хату увидел странный сон перед тем, как проснулся на утренний намаз. Пробудившись, он уже не помнил свой сон, в голове вертелись строчки из стихотворения, которое когда-то учил в школе: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом». После утреннего намаза он стоял, повернувшись в сторону светлеющего востока, внезапно картина сна предстала перед ним как наяву: темно-серое море, высокие волны неистово бьются друг о друга, перебрасывая пузырь в форме человеческого тела; глаза пузыря выпучились от страха, рот застыл в крике о помощи. Хату показалось, что пузырь похож на его ученика Сайхана, и он побежал на помощь, но ветер поднял этот пузырь и унес его к горизонту. Хату, бежавшего к нему, волна отбросила назад на песок…
– Пусть этот сон будет к лучшему! – прошептал Хату. Он ему очень не понравился, зародил какую-то смутную тревогу в сердце. Хату решил раздать в качестве милостыни плоды из своего сада. Тут он вспомнил о подарке Сайхана. Настроив приемник в течение десяти минут, он наконец поймал радио «Грозный». Там вовсю пели песни. Через какое-то время стали передавать новости: «В Сержень-Юрте в результате артиллерийского удара погибла семья; в Грозном подорвали милиционеров; в местах, где «халиф»10 устраивает вечеринки, не редеет очередь желающих танцевать; на месте бывшего театра выросли двухметровые деревья, тем не менее, поставив спектакль «Женитьба Бальзаминова», актеры и режиссер выехали в Москву, чтобы его показать; позавчера вице-президент федерации «Вайкунфу», поехавший с друзьями на тренировки на Каспий, был унесен ветром в море и до сих пор не найден, по этому поводу выступит президент этой федерации Селимсолта Махаевич».
Он не захотел слушать Селимсолту, выключил приемник.
Хату, не понимая как там очутился, стоял на берегу Аргуна, он вспомнил, как мать говорила, что плохой сон нужно рассказать нестоячей воде. А если случилось то, что страшнее плохого сна, может, и это рассказать реке. Что же будет, если все люди, живущие по обе стороны твоих берегов, расскажут о своих бедах тебе, о Аргун, ты же станешь черным, как уголь, или, не выдержав этого, высохнешь. Или нет… унеся в море наши печали, тревоги, проблемы, сделаешь его еще более соленым.
Аргун ничего не ответил, ни его шум, ни его течение не изменились, он катился, играя своими волнами.
Хату обратил внимание на один валун посреди Аргуна: небольшие волны ударялись о его бока, а редкая крупная полностью накрывала, затем солнечные лучи подсушивали камень, не успевал он высохнуть, как новая волна полностью захлестывала валун. Этот кмень и есть наша Чечня, подумал Хату. Волны жестоких трагедий ее сметают, пока новая волна собирается с силой, люди возрождают свою землю… И так продолжается столетиями… Кто же проклял эту землю? Нельзя ли все изменить? Надо же что-то делать, пока не поднялась новая волна. Вот так и жили отцы, стараясь сделать все самое важное между этими двумя волнами, исполнить те обязанности, которые на них лежат. Поэтому и у него нет времени на долгие размышления. Необходимо выполнить то, что завещали отец и мать. Не все же превратились в пузыри, найдутся же и крепкие духом. Если каждый из них пустит глубокие корни, то сможет остановить зло, не давая распространиться по свету волнам жестокости, нахлынувшим на их родину.
Хату встал на берегу Аргуна, повернувшись к востоку, закрыв глаза, сделал глубокий выдох, выкинул правую руку и ногу вперед, задержав левую руку на уровне груди…

Перевод с чеченского Лидии ДОВЛЕТКИРЕЕВОЙ

1 Доа (чеч.) – завершающее намаз обращение к Всевышнему.
2 Г1алакх (чеч.) – деревянный шест с лопастью на конце.
3 Т1о-берам (т1о – сметана, берам – соус) – творог со сметаной.
4 Ч1епалг – чеченское национальное блюдо, тонкая лепешка с творогом, смазанная маслом.
5 В четверг принято раздавать милостыню.
6 Вай (чеч.) – наш.
7 Кхача – пища, мача – обувь (чеч.).
8 Гай (чеч.) – живот.
9 Традиционная для чеченцев форма прощания, как и приветствия: Приходи (уходи) свободным!
10 Так себя называл общественный деятель Адам Дениев из Автуров.

Вайнах №6. 2013

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх