Муса Ахмадов. Рассказы разных лет.

На заре, когда звезды гаснут

И этой ночью он спал беспокойно. Сны, тревожные и жестокие, не оставляли его в последние месяцы. Они давили на него, мучили своей тяжестью.
После полуночи залаял щенок. Его лай то раздавался рядом – под окнами, то звучал приглушенно, словно удалялся: «Ов-ов-ов!»
В тот день впервые и лай собак, и крики петухов, и собственные ощущения – все казалось неслучайным, исполненным какого-то высшего значения, все несло предвосхищение неминуемого несчастья.
Этот тягучий мутный дождь беды шел в течение нескольких месяцев, не переставая ни днем, ни ночью.

Он прятался от дождя под крышу. Но и здесь дождь настигал его, пробивал крышу и обрушивался всей своей тяжестью. У него уже не было сил удержать эту лавину. Некуда было деться – всюду эта круговерть бесконечного дождя.
Только он, он сам мог положить конец этому наваждению. Но он так устал… Да и стоит ли пытаться? Пусть все остается так, как есть… И ближе будет исход, и скорее все завершится. Не нужно будет стаскивать с себя промокшую одежду с кислым, проникающим повсюду запахом влаги. Все глубже в илистую грязь будут погружаться его ноги. Вода поднимется до пояса, подступит к его лицу. Потом он исчезнет, и водную гладь, сомкнувшуюся над ним, затянут водоросли.

Он вспоминает голос, который часто звучал в ушах, заглушая однообразный шум дождя. «Опомнись, возьми себя в руки. Надо же иметь хоть какую-то гордость!» – «Легко говорить, когда живешь в мире, где светит солнце, когда ходишь по сухой земле», – мысленно возражал он. «В жизни каждого из нас были дни, когда потоки дождя сбивали с ног, не давали подняться. Мы все прошли через это, и ты должен пройти. Человек, пришедший в мир и заклинающий: «Пусть меня обходят все беды!» – смешон, как и тот, кто стоит по горло в воде и повторяет истово: «Пусть я останусь сухим!»

Голос затихал и постепенно таял, как снег на ярком солнце. Или он переставал его слышать?
Но однажды наступил день, когда ему показалось, что дождь стихает. Может быть, дождь отступил перед его терпением. Но ощущение тяжести пространства, наполненного водой, не покидало его. И солнце лишь смутно угадывалось сквозь туманную пелену.
Из дождевой пыли проступила зеленая поляна. Белоснежные овцы разбрелись по ней. Виновато улыбаясь, брат ступает на мягкую траву. Нет, так бывает только во сне: и брат, и поляна, на которой он стоит, и белые овцы – все, что снится ему, исчезнет с его пробуждением, как песчинки в морской воде.
Тело его напрягается, сознание пытается удержать это ослепительное видение. Но тщетно – он просыпается. «Ку-ка-ре-ку…» – надрывно кричат петухи. Да замолчат они наконец?! А вот кто-то завел трактор. Куда можно ехать в такое время?! Теперь и щенок заскулил: «Ов-ов!» – под самым окном. Придется выйти.

Он с усилием открывает глаза и смотрит во тьму. Снова залаял щенок.
Он одевается и осторожно идет по комнате. В темноте нащупывает на столе кусок лаваша, рукой задевает кружку. «Гор-горов», – падает кружка и, дребезжа, катится по полу. Тишина стонет воем собаки, визжит, загнанная в угол. Он толкает дверь в коридор. «За-а-ак, зи-и-ик», – скрипят двери. Он выходит во двор.
Ясная холодная осенняя ночь. В саду лежат черные тени, переплетаются, как прутья. Вдали темнеет лес.
– Гоци, Гоци!  – зовет он щенка. Лай стихает. – Что ты? Не спится? На, поешь, – он бросает кусок лаваша на землю.
«Клац-клац», – щенок рвет хлеб зубами, судорожно проглатывает его и снова начинает скулить.

Гоци, Гоци, я знаю, почему ты воешь. Брат принес тебя в тот холодный вечер, когда от мороза пальцы прилипали к ручке наружной двери. Ты был едва живой от голода и холода. Он выходил тебя, хотя все кругом говорили: «Чего ты стараешься? Нам эта собака все равно не нужна». Он сделал для тебя конуру, положил туда сена, чтобы было теплее. Прежде ты тоже часто лаял – не так жалостно, как теперь, а громко, смело. «Чем не взрослый пес?» – смеялся брат.

Вода. Бескрайнее пространство, заполненное черной водой. Островами на нем вырисовываются силуэты людей. Брат окликает их, но они словно не замечают его или и вправду не слышат? Движения брата скованы – руки и ноги опутаны шелковыми нитями воды. Вода все крепче и крепче пеленает его, не дает шевельнуться. «Эге-гей!» – крик отчаяния рвет тишину ночи. Люди закрывают уши руками. Люди! Услышьте его, он же всем вам делал добро. Люди!
В его затуманенных глазах вспыхивает луч красного закатного солнца. Вспыхивает и гаснет – солнце плачет, роняя на землю языки огня – свои слезы. Нет, это не слезы, это кровь. Кровью сочится солнце – слезы его давно выплаканы, кровью покрывается темная вода.

Гоци, Гоци… Мы оба услышали этот предсмертный зовущий крик, хотя раздался он на другом конце света. Мы устремились на этот крик, но успели только подняться на ту зеленую гору. Поздно, поздно, Гоци…
Он плачет. Жалобно воет щенок, трется о его ноги. Он смотрит в небо. Слезы высыхают на его лице. Высокие звезды. Пространство, у которого нет ни начала, ни конца. Небо успокаивает, рождает ощущение надежды.
Он возвращается в дом. Двери скрипят. Стонут половицы. Снова кричат петухи.
В соседней комнате громко вздыхает мать. Она тяжело поворачивается в постели, тщетно надеясь унять непроходящую боль. Нана, нана, нана…
Он затихает ненадолго. Проснувшись, видит лишь черноту комнаты – за окном не видно луны. Приближается рассвет.

Он протягивает руку и зажигает свет. Взгляд его скользит по комнате. Печь. Стол. Шкаф. В темноте чудилось, что они перешептываются. Теперь, застывшие в неподвижности, молчат. Он взял со стола зеркало. Черные круги под глазами, тяжелые серые веки, сухие морщины у глаз. Что, молодость уходит? Так быстро? А быстро ли? Ведь возраст человека – не года, а то, что пережито.
Так недавно было… В сумерках над деревьями плывут звуки дечиг-пондура; возвращаются, мыча, коровы с пастбищ; ребятишки гомонят на окраине села. «Где же ты, сладкое время? Ушло, пролетело…»
Тогда они с братом часто играли в прятки в саду. Брат водил, он прятался.
– Знаю, знаю, ты за тем деревом.
– А вот и нет.
– Да!

– Подойди поближе, сам увидишь…
Брат осторожно приближался, а он стремительно выскакивал из-за дерева и мчался к условленному месту. А брат, растерявшись на минуту, бежал за ним вдогонку, а за его спиной полыхал во все небо закат. Кто мог знать в то безмятежное время, что пройдет десять лет и это вечное солнце будет плакать от жалости к нему? Кто мог знать, что земля огласится его зовом, что его отчаянный крик будет рваться во все наглухо закрытые двери?! Кто знал…
Как быстротечна жизнь! Он пытался удержать бег времени, проводя ночи над своими записями. Его рогатка, заброшенная на чердак в далекий дождливый день, теперь неотступно преследовала его. Камешки, выпущенные из нее, больно врезались ему в спину. Те камешки, которыми он так и не успел пострелять в детстве. Пятна крови проступали на спине.

«Ты все еще с небес не спустишься…» – сказала ты однажды. Ты, как всегда, была права – я так и не спустился на землю. А вот ты прочно стоишь на земле. Твой избранник, наверное, тоже? Вы, должно быть, теперь стали похожи друг на друга. Ты немного пригнулась, а он приподнялся.
Не знаю, правильно ли я жил… Но со мной всегда та весенняя ночь, когда, исписав ворох бумаги, я вышел в сад, легко отворив калитку, и вдыхал аромат влажной от дождя земли, радуясь завершенной работе. И эту радость надо положить на весы.
Каждую пору своей жизни надо принимать без страха и сожалений, не вызывая презрения людей возгласом: «Хочу вечной молодости!»

Как легко работалось тогда, как ясны и светлы были цели. Как бесспорно и близко было их достижение. Так было, а теперь? Что – теперь?! Надо и дальше идти этой дорогой. Она не так ровна, как казалась раньше, она извилиста и камениста…
Он смотрит на книжку, маленькую книжку в его крупных руках. Брат мечтал о ней годами. Сколько карандашей исписал он, а когда последний истаял, превратившись в слова, брат пошел за новым через темные овраги и леса в город, лежащий в огнях за семью горами, но не вернулся и не увидел книгу, которую так ждал…
Она не принесла радости, но дорога сердцу – в ней живут души тех ушедших дней.
Он присел перед печью. «Ночи такие холодные». Нана, нана, ты заботишься обо всех нас, а мы разбиваем твое сердце.

Не погас ли огонь? Он открывает дверцу, разгребает золу. Маленькие угольки тлеют в темном отверстии. Он кладет в печь несколько хворостинок. «Фу-фу!» – дует он на угли. Зола поднимается в печи от его дуновения, летит в глаза. Слабые языки пламени обволакивают хворост. Скоро, на ветру, огонь разгорится во всю силу. Он подкладывает в печь дрова. Выпрямляется, хочет подняться на ноги. Но свинцовая тяжесть, давящая на плечи, заставляет его снова присесть. Откуда она? Ведь он давно уже привык переносить тяжесть дождевых потоков. Появилась новая боль, незнакомая и резкая. И сделала его ношу еще тяжелее. Даже капля боли может опрокинуть, если несешь такую ношу.

Как колет в груди – словно репейник впился в кожу и вжимается все глубже и глубже. Репейник? Ну, конечно же, это он! Это он со смехом швырнул репейник там, в далекой стране. И репейник пронзил его острой болью, а смех, летящий следом, ударился в окно и разбил его.
В детстве за его приятелем закрепилось это странное прозвище – Репейник. Самым любимым его занятием было бросать в прохожих репьи. В этом он был неутомим – скрытый высоким бурьяном, он бросал и бросал репьи. А если кто-то успевал заметить его в бурьяне, он показывал язык. Так, незаметно, он сам стал Репейником.
– И нравится тебе этим заниматься?
– А чем еще заниматься?
– Можно же найти другие занятия.
– А я могу?
– Можешь. Ну, пошли…

Потом они часто гуляли вместе лунными ночами. Репейник начинал понимать, что Кавказские горы высоки и вершины их покрыты снегом, что осенью журавли улетают на юг и что птицы поют песни.
Никто не мог узнать Репейника: он купил себе галстук, ходил всегда в чистой рубашке. Люди забыли, что он Репейник, хотя иногда, по привычке, и называли его так. Он тоже радовался переменам в Репейнике. Но обманулся: не стал Репейник другим. И помешала-то самая малость: его необъяснимое пристрастие к словам «тенденция», «резюме». Так и застрял на них.
Мучительно жаль то время, которое он провел с Репейником. А рядом был другой. Теперь уже ничего не изменишь… И все же он представляет, как брал бы брата за руку и они вместе гуляли бы лунной ночью. Он рассказывал бы о звездах, которые так далеко от них – гораздо дальше луны. И тот внимательно слушал бы его и все понимал.

Что значит смех Репейника, нашедший его в непроглядной ночи, в сравнении с вязким тяжелым дождем, груз которого он несет на себе все эти годы?! Что значит этот чужой смех рядом с тягостным раскаянием, которое по ночам сжимает сердце?! Это неиссякающее раскаяние тяжелее пирамиды египетского фараона.
Он осторожно выпрямляется. Боль затихла, и только глухой ее отголосок еще оставался в нем. Он выходит из дома и видит, что тьма рассеивается. Сосед вышел во двор, закурил.
– Ух-кха-кха! – кашляет он.
«Кха-кха», – отзывается эхо.
– Ты тоже встал? Тогда я завожу машину, собирайся.
Он уходит в дом, наскоро собирается. Уже на ходу он садится в машину. Склоны гор в белом налете инея.

На окраине села из полумрака выступает старик. Машина останавливается, старик садится на заднее сиденье. Несколько минут они едут в молчании, но вот старик поднимает руки и начинает шептать молитву. Дорога идет на спуск. Скоро они поравнялись с человеком, спешащим по дороге с портфелем в руках. Не посмотрев на машину, он торопливо продолжал свой путь. Сосед притормозил. Молодой человек потянул дверцу на себя и сел рядом со стариком.
Машина словно плывет по воздуху в предрассветной тишине. Свет ее фар упорно борется с отступающим сумраком.
– И все-таки больше всего я люблю осень. Желтые листья, спелые плоды… – вдруг быстро произносит молодой попутчик.
– Зачем ты говоришь это? – прервав свою молитву, спрашивает старик.
Молодой человек ничего не отвечает.

Откуда ему знакомо это лицо? Где он мог видеть этого человека?
Дорога выравнивается. Он видит, как вдали, на небосклоне, бледнеют и гаснут звезды.
Внезапно всех ослепляет свет фар встречной машины. Она стремительно приближается, но вдруг, вильнув в сторону, начинает крениться и, не удержавшись на дороге, переворачивается.
– О Аллах! – стонет старик.
Сосед останавливает свою машину, все выскакивают и бегут туда. Водитель мертв, его спутник ранен – изо рта у него сочится тонкая струйка крови.
– Нана, нана, что будет с тобой… что будет с тобой… С кем ты теперь останешься… – шепчет он белыми губами.
– Помолись, сынок, – наклоняется к юноше старик.
– Да… да…
Раненого осторожно кладут на траву.
– Что будет с тобой, нана… что…

Старик садится у его изголовья и начинает читать отходную молитву. Он берет из рук молодого человека черный портфель и кладет под голову умирающего.
Их попутчик осторожно вытаскивает свой портфель и торопливо говорит:
– Я очень спешу. Что ты так смотришь на меня? Не узнал? А ведь мы так подолгу бродили с тобой лунными ночами, так задушевно беседовали!
– Неужели Репейник?
– Он самый, – говорит Репейник тусклым голосом и быстрыми шагами уходит в сторону светлеющего неба.
«Эге-эге!» – звучит безнадежный крик о помощи. Но люди закрывают уши.
Он опускается на землю, чувствуя, что силы покидают его. Он видит, как гаснет на небе последняя звезда – звезда рассвета, Венера. И лавина дождя, вязкого дождя беды, прорывает пленку его терпения.

– Нет, теперь я не смирюсь… – шепчет он почти беззвучно и бежит к самому высокому в мире тополю, который стоит, упираясь верхушкой в небо. Он поднимается по стволу все выше, срывает с себя рубашку и закрывает небесную брешь.
Нет, он не сможет держать так долго. Надо пришить рубашку…
– Принесите иголку с ниткой! – кричит он.
– Сейчас, сейчас, сейчас!
Девушка бежит по зеленому лугу, в ее руках иголка и нитки. Синее ситцевое платье, светлые волосы трепещут на ветру. Он вглядывается в лицо девушки и не может ее узнать. Кто она? Неужели это дочь его соседей? Когда же она успела так вырасти?
– Сейчас, сейчас, сейчас!
Он слышит этот крик и из последних сил удерживает невыносимую тяжесть дождя.

1984

       Ореховые деревья шумят

Нет, не во сне почудились ей эти звуки. Семилетняя маленькая Лайса уже давно не спит, просто она лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к шуму деревьев за окном. Почувствовав тепло солнечных лучей на лице, Лайса открывает глаза, улыбается яркому утру. Но радость ее быстро гаснет – Лайса чувствует, как пришедшее неделю назад неясное беспокойство снова вернулось к ней.

Это странное чувство было у Лайсы в тот день, когда она только приехала сюда, к своей Бабе. Прошло больше двух месяцев с тех пор, а Лайса и сейчас помнит, как долго она следила взглядом за маленьким желтым трактором, тяжело карабкающимся в гору. Вот он почти скрылся из виду, и у Лайсы из глаз потекли слезы: этот трактор увез ее маму, а она осталась здесь, у Бабы, на все долгое лето совсем одна – без мамы, без отца, без маленького братика Кюйри. Лайса плакала и представляла себе, как мама подъезжает к дому, а отец с маленьким Кюйри на руках встречает ее во дворе.
– Иди ко мне, Лайса, иди к своей Бабе. Если б ты знала, как я по тебе соскучилась! А твоя мама никуда не денется. Тебе понравится здесь, у нас село большое, отсюда и до города можно быстро добраться… А к вам как доберешься? Только на тракторе. Иди, девочка моя, к Бабе, сядь на колени. Ах, какая у тебя маленькая, какая красивая ножка!

Ножка, ножка, всем ножкам ножка,
Глиной запачканная ножка,
Травой вытертая ножка,
От жира заблестевшая ножка,
Ласканая-заласканая ножка,
Ягнят нежных караулившая ножка,
В танце летящая ножка,
Всем ножкам ножка…

И Лайса, слушая тогда песенку Бабы, не выдержала, прыснула в ладошку, и грусть ее улетела прочь, словно легкое облачко.

А вечером у Лайсы уже появился приятель Асхад, он был ее ровесник и осенью тоже должен был пойти в первый класс.
Но почему-то в последние дни снова загрустила Лайса. Вот и сейчас ей хочется заплакать. Лайса встала с постели, пригладила свои непослушные, коротко постриженные волосы и вышла на веранду. Свежий утренний ветерок раскачивал ветви больших деревьев грецкого ореха, растущих у дома. «Шу-шу-шур», – шелестели листья.
Под деревянным навесом Лайса увидела Бабу, разговаривавшую с бродившими по двору курами:

– А ну кыш под навес, не то вас съест лиса! – Баба оглянулась и увидела Лайсу. – А ты, доченька, надень-ка платье, простудишься.
Но Лайса не пошла в дом. Она присела на корточки и, ежась от холода, прислушалась… Шумят деревья, будто разговаривают.
В ту первую ночь в доме Бабы Лайса спала крепко. Но на рассвете она проснулась, разбуженная шумом деревьев, и долго лежала в постели, с удивлением и страхом прислушиваясь к незнакомым звукам за окном. Лайсе казалось, что к их дому приближается гроза, а может, и настоящая буря… А вдруг буря опрокинет их дом?!
– Лайса, – услышала она ласковый голос Бабы, – ты уже проснулась?
– Баба, на улице дождик?
– Дождик? Да что ты, девочка моя! – Баба подошла к окну. – На небе ни одной тучки.
– А шум откуда?
– Это ветер раскачивает ореховые деревья.
И снова шумят деревья, подрагивая на ветру ветвями. Их причудливые тени скользят по двору. Сквозь густую листву едва пробивается солнечный свет.

– Вставай скорее, умойся и поешь, – говорит Баба, продолжая вылущивать из кукурузных початков зерна для кур. Лайса идет умываться. Умывается она тщательно, дважды моет лицо с мылом, насухо вытирается полотенцем, расчесывает волосы. И в этой комнате слышит Лайса тревожный шум орехового сада. Баба говорила, что ореховые деревья посадил вокруг дома ее отец. Он хотел, чтобы и соседи, и прохожие могли полакомиться вкусными орехами. У отца Бабы не было ни одного сына, в семье родилось шесть дочерей. Баба рассказывала Лайсе, каким искусным мастером был ее отец, как ценили люди его золотые руки: а делал отец Бабы крепкие деревянные бочки, мастерил железные печки. Благодаря отцу семья не знала нужды – в доме всегда было мясо. Баба с сестрами запрягали в сани волов и отправлялись в лес за мушмулой.

Теперь у Бабы в живых осталась только одна сестра. Она живет за горой, в большом селе Шали. Недавно она приезжала к Бабе в гости со своим сыном – высоким усатым человеком. Они привезли много разных продуктов: мяса, конфет, вкусных булочек. Сестра Бабы совсем не похожа на Бабу: зубы у нее все целы, а у Бабы, бедной, только три зуба осталось; руки у нее были гладкие и не такие темные, как у Бабы. И говорила она как-то особенно, как та женщина, что по радио разговаривает. Недолго были у них гости: уже к вечеру, распугивая возвращающихся с пастбища коров, укатили они на красивой синей машине. Баба дала им с собой ведро орехов, зеленый лук с огорода, два кружка творога, свежесбитое масло в банке.

Лишь только их машина скрылась за горой, как Баба заплакала. Вообще, Лайса часто видела Бабу плачущей. Однажды Лайса вернулась домой от соседей, где играла с Асхадом, и застала бабушку в слезах. Она сидела на веранде, раскачиваясь из стороны в сторону, то высоко вскидывая руки, то ударяя ими по коленям. Баба громко причитала:
– Маржа!
Лайса очень испугалась тогда, она не знала, что делать. Ей было жаль Бабу.
– Баба! Не плачь, ну, не плачь! – девочка прижалась к старой женщине, провела ладонью по ее лицу.

Так горько плакала Баба по своему погибшему сыну. Двое детей было у Бабы: ее, Лайсы, мать и сын Рамзан. Ему едва исполнилось восемнадцать лет, когда он насмерть разбился, сорвавшись на мотоцикле в пропасть. В тот страшный день с утра шел мелкий тоскливый дождь, а уже к полудню солнце палило так нещадно, что весь мир будто плавился в его обжигающих лучах. И разум Бабы, не в силах постичь происшедшее, плавился в ее горестном крике. С тех пор у Бабы часто болит голова, она плохо спит по ночам, часто стонет во сне, повторяя в беспамятстве имя сына: «Рамзан, Рамзан… Маржа, Рамзан!» Иногда она просыпается с плачем, тогда просыпается и Лайса, от страха и жалости к Бабе она тоже начинает плакать, уткнувшись лицом в подушку.

У-уф! Какая горячая кружка! Лучше перелить молоко в чашку и, дуя на него изо всех сил, потихонечку пить, еще лучше покрошить в молоко хлеб и есть ложкой, как суп. И Баба так делает.
– Эх, Лайса, мне бы твои зубы! – часто говорит Баба.

Лайса очень любит круглые чуреки из кукурузной муки, которые делает Баба. Их едят с творогом и со сметаной. А Баба иногда ест их с луком и с солью. Говорит, что так вкуснее. Странный она человек – как лук с солью может быть вкуснее творога со сметаной? Придумает тоже…
Лайса допивает молоко, надевает ситцевое платье с синими цветочками и выбегает из комнаты.
– Постой, ты поела?
– Пойду травы нарву.
– Подожди, пока роса не спадет.
– Ничего.
Лайса бежит в огород. «Шур-шур», – шумят ореховые деревья. Ветер треплет волосы Лайсы, ласкает ее лицо. Лайса вспоминает: «Баба, а что остается от человека после его смерти?» – «Душа, она превращается в ветер…»

«Значит, это сын Бабы, Рамзан, пришел к нам и растрепал мои волосы», – улыбается Лайса. Подол Лайсиного платья уже весь вымок от росы, но она все дальше и дальше забирается в кукурузные заросли и рвет мягкую траву для теленка Мимши. У Бабы, кроме Мимши, есть еще корова Деба и телочка Чама. Баба выгоняет Чаму в стадо, и она пасется на лугу. Деба и Мимши остаются дома. Дебу кормит Баба, а Лайса рвет траву для Мимши. Корове дают траву, которую Баба косит серпом, зеленые кукурузные стебли, чуть подгнившие яблоки, нападавшие в саду. Через две недели корову должны зарезать, а мясо раздадут людям. Баба говорит, что все отданное людям безвозмездно обязательно дойдет и до ее сына. А бедная Деба и не догадывается, для чего ее откармливают, – ест все, что ей приносят. А вот Мимши, если не накормить его вовремя, начинает просяще мычать.
– Лайса, неси скорее свою траву, слышишь, как Мимши орет?! Пузо у него прям разорвалось….
«Зачем ему тогда трава, если пузо разорвалось?» – недоумевает Лайса.

Бабушка рассказывала, что мать их Дебы, крупную белую корову, тоже звали Дебой и она давала очень много молока. Ее унесла стремительная речка, разбухшая от многодневного ливня. В те дни весь небесный океан, казалось, решил опрокинуться на землю. Грохот водных потоков перекрывал все звуки. В оврагах, где прежде не бывало и капли воды, бушевали разъяренные, как драконы, потоки. Они неслись к реке, превратившейся в стремительный водяной вихрь. Он-то и поглотил Дебу. На другой день, когда все стихло, ее нашли внизу, у водяной мельницы.
Когда Лайса только приехала сюда, во дворе у Бабы жил большой белый пес Турпал. Сперва она побаивалась его, обходила стороной, но скоро они подружились, и Лайса смело выносила Турпалу похлебку, а он благодарно терся влажным носом о ее ноги.
А однажды утром Баба и Лайса услышали жалобный вой Турпала. Они нашли пса на взгорке, у края леса. Турпал хрипел и беспомощно сучил лапами, брюхо у него было распорото, на шерсти запеклась темная кровь.

Баба долго смотрела на собаку, потом выговорила будто через силу:
– Это кабан его так… Лучше б я не выпускала Турпала этой ночью. Хотя от своей судьбы никто не уйдет… Жаль, хороший был пес, верный, – Баба наклонилась к Турпалу – хотела хоть как-то облегчить его страдания, но пес легонько – на большее у него не было сил – укусил руку Бабы. До ночи промучился Турпал, а ночью умер.
С кем же теперь останется Баба, когда она, Лайса, уедет домой?! Мама обещала приехать за ней в день телочки1.  Скоро Лайсе идти в школу – в первый класс. В прошлом году она ходила в нулевой класс. Хотя класс-то у них был какой-то ненастоящий – всего семь человек. Но все равно Лайса лучше всех читала по букварю, да и писать научилась быстро. Правда, Аслан писал лучше.

За то время, что Лайса живет у бабушки, ее дважды навещал отец. Баба передавала с ним подарки – один раз послала штанишки и рубашку для маленького Кюйри, в другой раз – масло, творог и курицу.
Однажды, это было вскоре после отъезда отца, Лайса случайно услышала, как Баба говорила соседке Самарт:
– Не могут они жить как люди… И когда он только за ум возьмется – видно, водка ему дороже всего в жизни!
– Ну а ты что можешь сделать?! Не будешь ведь всю жизнь им помогать.
– Да какая это помощь… – горестно вздохнула Баба.
Лайса до сих пор помнит этот разговор. Очень огорчили ее тогда бабушкины слова: не так уж часто отец выпивает.

Лайса тряхнула головой, чтобы отогнать от себя грустные мысли. Она положила перед Мимши свежую траву и подошла к Бабе, месившей глину. Баба собиралась мазать новый курятник, который поставила в это лето с помощью старика соседа из дома с железной крышей.
Баба перестает месить и спрашивает у Лайсы:
– Ну что, кончила свои дела?
– Да. А можно мне тоже месить вместе с тобой?
– Нет, я и сама справлюсь. А ты лучше-ка пойди собери орехи да покричи погромче «ку-вай», чтобы ястреб не кружил над нашим двором.
Лайса послушно кивает головой, берет синее пластмассовое ведро и начинает собирать орехи, нападавшие под деревьями.

«Почему это братика назвали Кюйри.  Ведь коршун плохой и злой, он ворует цыплят. А их Кюйри такой маленький, добрый, он все время улыбается. И ручки, и ножки у него такие маленькие, розовые. А коршун ceрый…» Скоро Лайса увидит своего брата, скоро она уедет домой – в свое село, пойдет там в школу. Их учительница Тоита Хамидовна опять будет говорить:
– Это стена, а это печь. Это ручка, а это карандаш…
Вот смешная! Кто ж этого не знает?! Лайса теперь сама читать умеет. Однажды даже читала письмо мамы, которое она прислала Бабе. Правда, по-письменному читать было трудно, Баба ей немного помогала, зато Лайса выучила письмо наизусть:

«Со сладким приветом к вам. Как вы там вдвоем живете? Не скучает ли Лайса, не плачет ли она? Нана, пришли нам два кило манки, две соски, колготки для Кюйри – три пары, стаканы, если будут в магазине, купи шесть штук, и еще масло, если есть. Здесь в магазине ничего нету. Мама, как твое здоровье? Мы живем хорошо, Махмуд не пьет уже две недели. Скажи Лайсе, чтобы не скучала. Братишка шлет ей привет. Это его рука».
На обратной стороне листа зеленым карандашом была обведена ручка Кюйри. Лайса приложила свою руку к бумаге. Ее ладошка целиком накрыла зеленый контур, конечно, ее рука гораздо больше маленькой ручки брата.
Лайса представила себе, как она посадит Кюйри к себе на колени, когда вернется домой, возьмет в руки его ножку и запоет:

Ножка, ножка, всем ножкам ножка,
Глиной запачканная ножка…

А что же будет с Бабой, когда она уедет?! Кто будет разговаривать с ней, кто пожалеет ее и скажет «не плачь»?! Ведь когда она долго плачет, у нее «голова раскалывается»…
Как было бы здорово, если бы нана, дада и Кюйри приехали жить сюда, к бабушке! Как хорошо зажили бы они все вместе! Мама-то очень хочет этого, а вот дада…
«Нет уж! Хотите, чтобы люди говорили, что Махмуд вышел замуж, чтобы смеялись надо мной?!» – почему дада так говорит? Разве мужчина может выйти замуж? Интересно, через сколько дней приедет мама?.. Надо спросить у Бабы. Баба уже купила для Лайсы школьную форму, красивый белый фартук, портфель, тетради, учебники для первого класса, красные туфельки. Баба с Лайсой часто рассматривают обновки, и Баба говорит:
– Самой красивой будет моя девочка…
Лайса радостно смеется, улыбается и Баба, глядя на нее. Когда наступит день отъезда, Лайса позовет свою подружку – соседскую девочку Маржан – и они вместе пойдут за водой. Дома у Лайсы есть игрушечные зеленые ведра с цветочками… Может быть, сказать Маржан, что она уезжает не к себе в аул, а в город? Нет, наверное, не стоит придумывать.

Так проходили дни: день за днем, день за днем, похожие один на другой. Целый день они с Бабой хлопочут, вот скоро новая работа начнется – сбор фасоли. Бабушка часто говорит: «Если б не работа, меня бы давно уже не было…» А Лайса спокойно прожила бы безо всякой работы, только было бы с кем играть. А здесь, у Бабы, с кем поиграешь?.. С Маржан они видятся редко, а с Асхадом играть неинтересно, хотя они и ровесники. И вообще – он даже читать не умеет, а еще ругается нехорошими словами. Отец Асхада, человек с большим красным носом, всегда ходит в черной кожаной куртке и говорит резким, пронзительным голосом. Это он заставляет Асхада говорить гостям плохие слова.
– А ну, Асхад, выдай! – говорит отец Асхада и первым громко смеется над сказанными словами.
Вот уже наполнилось ведро. Лайса выпрямилась, потянулась. Это она только первое ведро орехов собрала, а надо еще три. Баба норму установила – по четыре ведра орехов в день.

…Вечереет. Солнце клонится к темной горе, поросшей лесом. Прохлада разливается в воздухе. Возвращается в село стадо, мычат коровы, слышатся крики пастуха. В ближнем болоте начали свой вечерний концерт лягушки…
– Ква, ква, ква, – смеясь, повторяет за лягушками Лайса.
– Перестань, – недовольно говорит бабушка. – Лучше посмотри, не идет ли наша Чама.
Лайса выходит на дорогу.

– Чама, Чама, – зовет она.
– Хорошая хозяюшка растет, тьфу-тьфу, не сглазить, – обняла Лайсу за плечи соседка – старая Самарт, тоже вышедшая встречать стадо. – Придет ваша Чама, никуда не денется.
Скоро Лайса, подгоняя Чаму, возвращается во двор. Вкусно пахнет поджаренной мукой – это бабушка на веранде делает чепалгаш.
– Загони Чаму и иди ко мне, – говорит Лайсе Баба.
– Отнесешь чепалгаш соседям и сразу возвращайся.
Лайса вспомнила, какой завтра день, – пятница.  Вот почему бабушка затеяла чепалгаш – это было любимое блюдо погибшего Рамзана, и Баба хочет угостить соседей.
С тарелкой в руке Лайса идет к соседям.
– Мелимат! – звонко кричит она.

На веранду выплывает низенькая полная женщина. Это мать Асхада Мелимат. Она раскраснелась, на ее коротком носу блестят бисеринки пота.
Лайса протягивает Мелимат тарелку и торопливо устремляется обратно.
– Постой, постой, доченька… – кричит ей вслед Мелимат.
Лайса в нерешительности оглядывается. Бабушка строго-настрого запретила ей брать ответный подарок.
– Куда же ты, Лайса… Подожди!
Лайса останавливается. Мелимат спешит к девочке и вкладывает в ее руку конфеты.
Ну, конечно, без Асхада дело не обойдется. Вот он, всхлипывая, выскочил из дома.
– Мам, и мне дай!

– Уйди ты с моих глаз! На, возьми и иди домой.
– Еще дай, – тянет Асхад материнский подол.
– Да чтоб ты больше ничего не видел, кроме этих конфет! Мало ты их съел, горе мое…
Лайса поблагодарила соседку и пошла со двора. Минуту спустя она разжала кулачок. На ладони было четыре конфеты. А если б Асхад не выскочил, было бы целых шесть, сообразила Лайса. Противный он все-таки! Как не стыдно клянчить то, что дают другим к святому дню. А как она просила рассказать Асхада про город, куда он ездил вместе со своим отцом! «Народу, – говорит, – в городе много». Да кто ж этого не знает?! Баба тоже обещает свозить Лайсу в город. Но в это лето не успеет, наверное, – ведь скоро мама заберет ее отсюда. И тогда Баба останется совсем-совсем одна и чепалгаш сама будет разносить соседям.

Лайса возвращается в дом. Баба окунает чепалгаш в кипящую воду, выкладывает на тарелку и поливает растопленным маслом.
– Баба, а скоро будет день телочки?
– Что, что? – растерянно спрашивает бабушка.
– Ну, день скотины когда будет? – уже не так уверенно повторяет Лайса.
– А, поняла наконец, – улыбнулась бабушка. – Это не день скотины, а день шинара – вторник. Не горюй, скоро уже приедет твоя мать… Немного осталось. А теперь садись за стол.

Лайса с бабушкой едят вкусные горячие чепалгаш, но грустные мысли не покидают девочку. «Как же Баба будет жить одна? Кто ей поможет загонять Чаму, рвать траву для теленка, собирать орехи, фасоль, вылущивать кукурузные зерна?! Кто скажет ей ласковое слово? А по ночам Баба опять не будет спать и только ореховые деревья будут тревожно и загадочно шуметь за ее окном. Страшно ей, наверно, будет одной…» Лайса перестает жевать. Баба удивленно смотрит на внучку, на ее полные слез глаза.
– Баба, а кто будет жить с тобой, когда я уеду?..
Тут уж и бабушка не в силах  сдержать  слез, она крепко прижимает к себе внучку, и обе долго плачут.
«Шу-шу-шур», – вторят их плачу деревья в саду. Наконец Баба вытирает слезы:
– Никуда я тебя не отпущу. Будем жить вместе, а к вам в село станем часто ездить. А там, глядишь, и они все переедут сюда жить, как думаешь, Лайса?
Баба берет ножку девочки в свои большие, с голубыми прожилками руки и тихо напевает:

Ножка, ножка, всем ножкам ножка,
Глиной запачканная ножка…

Лайса звонко и облегченно смеется. Смех Бабы поначалу почти не слышен, но вот уже их смех наполняет старый дом, давно не видавший такого веселья…
И за окнами дома будто слышится смех, но нет, это неумолчно шумят ореховые деревья.

1984

   Сбор металлолома

По лугу, словно озаренному изумрудным сиянием, бежит мальчик. В руках у него цветы.
Неужели это я – легкий, стремительный, улыбающийся?
Я помню этот солнечный день, этот зеленый луг, пряно пахнущие цветы, которые я протянул вам. Мне и сейчас достаточно прикрыть глаза, чтобы увидеть вас. Слабый ветерок играет в ваших волосах, и они словно вспыхивают на солнце рыжим пламенем.
Я считал вас самой красивой женщиной нашего аула, ни у кого не было таких нарядов, как у вас, такой прически, как ваша.
Я помню, как вы с улыбкой наклонились ко мне и взяли цветы из моих рук, как от нежного запаха ваших волос, ваших рук голова у меня закружилась и все поплыло перед глазами: высокое небо, ваше лицо, цветы, выпадающие из рук. Вы ничего не заметили тогда (это головокружение длилось лишь один короткий миг) и обняли меня со словами: «Какой ты хороший! Спасибо за цветы!» Как и сейчас, я закрыл тогда глаза. Как счастлив я был в ту минуту, как прекрасен был мир вокруг!

Я и в классе, сидя перед вами за первой партой, не сводил с вас взгляда, я старался сидеть как можно ровнее, положив руки на парту перед собой. Самым первым заканчивал контрольные работы по математике, я писал лучше и грамотнее всех в классе. Чего только я не делал, чтобы обратить на себя ваше внимание!
Вы никогда не называли меня по имени. «Эскиев!» – строго одергивали вы. А для меня ваш голос был сладкой музыкой. Я стоял, опустив голову, притворяясь смущенным. Но вместо того чтобы отругать, вы гладили меня по голове и ваши тонкие пальцы ворошили мои волосы.
Лебеди летят в поднебесье. Первая лебедь, самая красивая – лебедь-нана – вы, Алина Ивановна. Сделав несколько кругов в воздухе, лебеди неслышно опускаются вдалеке на зеленый луг.

«Эскиев, Эскиев…» Ну, конечно же, я не забыла тебя. Много лет прошло с тех пор, но сейчас, оглядываясь назад из моей сегодняшней старости, я так отчетливо вижу тебя… Ты был славным мальчиком, послушным. Ты всегда старался заслужить мою похвалу, привлечь внимание. И хотя что могла я, совсем еще девчонка, знать тогда, твое внимание я всегда замечала. Оно радовало меня, я часто смеялась тихонько, вспоминая твои проделки. Ты помнишь, я никогда не ставила тебе плохих отметок за контрольные, а если в них и были ошибки, я незаметно исправляла их теми же фиолетовыми чернилами, какими писал их ты.
Как сложилась твоя жизнь? Кем ты стал? Счастлив ли? А я все так же учу детей. Теперешние дети совсем не похожи на вас; таких, как вы, у меня никогда больше не было. Мне кажется теперь, что и ваша классная комната с низкими маленькими окнами была самой светлой и уютной. А наш горгали – старый школьный колокольчик! Я и сейчас помню его голос. Все эти годы в каждой услышанной мелодии я пыталась узнать его звуки. Но нет, не было похожих…

Я помню тот день, когда на зеленом лугу мы играли в «Гуси-лебеди». Мы будто и вправду тогда стали лебедями, опустившимися отдохнуть на луг. Как весело и беззаботно мы – гуси? лебеди? – носились по лугу.
Никогда больше в моей жизни мне не удалось стать белой лебедью, тот день не повторился. Однажды мне показалось, что то состояние снова вернулось ко мне, но, увы, я ошиблась. Лебедью я не смогла стать, а чуть было не превратилась в курицу.
Ты тогда непременно хотел быть серым волком, я видела это. Ты бегал за ребятами что было сил, кажется, никто не смог ускользнуть от тебя, ты раскраснелся, устал…
О том, что было после, я жалею до сих пор. Не знаю, может, только я и помню, что случилось после, а ты и думать об этом забыл. Все равно, не сердись на меня, если можешь.

Когда мои знакомые молодые люди заговорили со мной, ты нахмурился. Тебе так не хотелось, чтобы я ушла с ними. «Вот еще! – подумала я, увидев заблестевшие в твоих глазах слезы. – Он себе много позволяет, этот мальчишка!» А вслух сказала как можно спокойнее:
– Дети, играйте сами, мне надо уйти. Когда наиграетесь, пойдете по домам, хорошо?
И я ушла со своими друзьями, не оглядываясь. И сейчас, если бы можно было вернуть тот день, я поступила бы так же. Этот день всегда в моем сердце, я была окружена вниманием, восхищенными взглядами своих ровесников, я кружилась в стремительном танце, с улыбкой слушая слова признания… Да, тот день затмил своим ослепительным светом другие.

На другой же день по твоим потухшим глазам я поняла: что-то непоправимо изменилось.
А потом наступил день сбора металлолома. Вы все очень волновались, кому же удастся собрать больше – «ашникам» или «бэшникам»? И вот вы отправились на поиски лома. До сих пор не могу понять, как же могло случиться, что с тех пор я ни разу в жизни не видела тебя?
Вы все разбрелись в поисках…

Он давно заметил это огромное колесо на дне оврага за аулом. Оно было скрыто от посторонних глаз поднявшимся за весну бурьяном. Конечно, это поржавевшее колесо от списанного трактора великовато для одного человека, но он твердо решил обойтись без помощников.

Как хорошо, как прекрасно все в мире! Ветер, теплый ветер шевелит волосы. Трава, мягкая трава ласкает ноги. Солнце, лучезарное солнце низвергает на землю водопады слепящего света.
Там, на дне оврага, было сумрачно, прохладно. Наконец-то он добрался до заветной цели. Вот оно перед ним – вблизи колесо кажется неохватным, словно навсегда вросшим в землю. Что было сил он принялся отрывать эту железную громаду от земли. Ноги уходили в сырую, влажную землю все глубже, руки дрожали от напряжения, но оно все же поддалось. Вот он уже приподнял колесо и начал толкать перед собой вверх по склону оврага. Как же трудно удерживать его, каждое движение вперед стоит неимоверных усилий. Но нет, все напрасно – колесо вырывается из его рук и устремляется вниз. Он беспомощно провожает его взглядом – колесо лежит на прежнем месте. Он поднимает глаза вверх – солнце стоит высоко – в зените.

И опять спускается он в овраг и начинает все сначала. Приподнимает махину, перекатывает его все выше и выше. Пот льется ручьем, застилает глаза. Колесо давит на него, словно хочет и вовсе стереть с лица земли. Но, собрав все силы, он удерживает колесо на месте. Вот уже и середина подъема. Колесо, подобно необъезженному жеребцу, кидается из стороны в сторону. Но снова, опрокинув его, колесо несется вниз. В бессилии он опускается на землю и плачет. Он долго плакал, не в силах подняться на ноги. И все-таки, утирая слезы, он встал и начал спускаться. И все началось сначала… Придерживая колесо, он снова остановился на середине подъема и посмотрел вверх. Солнце стояло высоко, оно, как и прежде, было в зените. Значит, до вечера еще много времени. И в эту секунду, словно почувствовав его невнимание, колесо вырвалось из рук и покатилось вниз. Следом за ним на черное дно оврага опустился и он. И все повторилось опять и опять… Его лицо залито потом и грязью, волосы слиплись, потрескались губы… Но у него еще есть время – он смотрит на солнце: оно не сдвинулось с места.

На двадцать второй раз он все-таки поднял его наверх. Передохнув на краю оврага, он покатил его по ровному лугу, радостно крича:
– Эге-гей, «бэшники»! Никогда вам не быть первыми!
Толкая впереди себя колесо, он приближался к школе. Но что это за длинное здание стоит на месте их школы? Откуда оно здесь? И где же наша старая школа с низенькими окнами? Изумленный, он замер на месте, придерживая колесо рукой. Дети, игравшие неподалеку, обступили его, они кричали, показывали на него пальцами. Среди них он не узнавал ни одного знакомого лица. «Посмотрите, какой смешной старик! Откуда он здесь взялся?»
Он оглядел себя. Неужели этот человек в коротких штанах, треснувших по швам, в рваных ботинках с торчащими наружу пальцами – он? Он отпустил свою добычу, и двенадцатирубцовое колесо, распугивая детей, стремительно покатилось от него. Оно неслось по дороге к окраине аула, к сумрачному оврагу и скоро исчезло из поля зрения.
В смятении он бросился бежать. Крик отчаяния вырвался из его груди. Неужели это его голос – резкий и грубый?! Скорее домой…
Он толкнул калитку и замер, пораженный: этот старый, осевший, заросший бурьяном дом – его?

– Нана? Ты дома?
В ответ – напряженная тишина.
– Отец, слышишь меня?.. Не слышит… Брат, мне трудно! Где ты?
Тишина.
Где вы, красные зори детства?
Где вы, долгие, наполненные теплом очага, отблесками огня в печи, запахами жареных кукурузных початков, вечера? Он ведь так вас любил, где вы?
Где ты, высокое небо в белых клочьях облаков?
Где ты, удивительная весенняя ночь с бесчисленными звездами, которыми любовался он, не в силах уснуть до рассвета?
Где ты, солнце детства, огромное и горячее? Ты было совсем другим прежде…
Тишина, тишина, тишина…

Чтобы не слышать этой оглушающей тишины, он рванулся к дому. Споткнулся о порог и рухнул на пол. «Кра-ак, кра-ак…» – раздалось со всех сторон. Что это, неужели трещат стропила, ломаются балки, рушатся стены? Подожди, дом, постой еще немного, продержись! Как же прожить без тебя, что у него еще осталось! Первое, что увидел он в своей жизни, – потолок дома. Первый шаг он сделал по твоему полу. Ты успокаивал своими тихими звуками, когда он плакал, испугавшись глухой темноты, ты укрывал его от дождей и метелей.
Ты, дом, наверно, состарился от холода одиночества? Твоему очагу нужен огонь…
«Кра-ак, крак!» – кричат, обваливаясь, балки. Стена оседает и рушится. Он бросился к противоположной стене, чтобы удержать ее, не дать опрокинуться. Но стена наклоняется, вот совсем рядом с собой он видит старую, сгнившую доску, стена падает, рассыпаясь в труху.

Опомнившись, он с трудом выбрался из-под обломков. Пахнет пылью, ветхостью, заплесневелым, истлевающим деревом. Какой-то слабый, неясный звук донесся до его слуха. Что это? Неужели это мяукает кошка?
– Кис, кис, кис… – позвал он. – Где ты? Я сейчас тебя найду… Как хорошо, что ты осталась… – зовет он.
Писк доносился из-под обломков. Он выбирается из-под развалин дома, как ящерица, извиваясь, выползает из-под камней. Он долго лежал не двигаясь, без мыслей, без желаний, пока солнце своими горячими лучами не начало нестерпимо жечь ему голову. Он приподнялся и увидел, что кошка, их кошка стоит рядом и смотрит на него.

– Кис, кис, кис, иди сюда. Одна ты здесь осталась… Как же ты уцелела? Ты, наверное, голодная? Надо бы тебя покормить, да где же я возьму тебе еды, где добуду молока? – говорит он кошке. – Да здесь, должно быть, полно мышей. Давай поохотимся! Ты хоть мышей ловить умеешь? Ладно, я помогу тебе: буду выгонять их из норок и щелей, а ты хватай их, не теряйся.
Дело пошло – он не ошибся: в мышах недостатка не было. Он стучал палкой, расшвыривал обломки, выгоняя мышей из норок, а кошка хватала их каждый раз все более ловко.

Сегодня я не очень-то проворен – устал. Нет сил выбраться отсюда на свет и вдохнуть свежий воздух. Сижу среди всех этих обломков, рухляди и пыли, вспоминаю.
Алина Ивановна, я часто думаю о вас. А вы вспоминаете ли наш класс, меня?

Никогда в моей жизни не было времени прекраснее, чем те годы рядом с вами. Я помню каждый день и тот, когда видел вас в последний раз. Миновав аул, я ушел тогда по дороге, ведущей – куда? – в овраг? Я надеялся вернуться до вечера, хотел удивить вас… Но так задержался в пути, что уж не смог ни догнать вас, ни найти…
Выросли мои ровесники. Это их дети встретили меня у новой школы, когда я катил свое колесо. А я – я из детства вошел сразу в старость, сам не заметив этого. Неплохая скорость, а?..
Мои бывшие одноклассники стали важными людьми. Я вижу, как они проходят мимо, неся впереди себя большие животы и переговариваясь друг с другом. Их громкий смех доносится до меня из-за изгороди. Я смотрю им вслед и недоумеваю: как могут так смеяться люди, познавшие жизнь?

Скоро наступит зима, и я уйду отсюда жить в пещеру. Буду вспоминать свое детство, слышать голоса дорогих мне людей и ваш голос…
А весной… Прольются дожди над землей, поднимется зеленая трава, защебечут птицы. Я вернусь в родной двор, приведу в порядок сад. Мои старания и заботу увидит и эта яблоня, и эта груша, и эта вишня, и эта земля – я вскопаю ее, посею кукурузу. Вы же помните меня?!
Надо подождать до весны… А теперь осень. Когда наступит весна, все изменится, все будет по-другому.

1987

Перевод с чеченского Натальи КРЫЛОВОЙ.

Вайнах, №6, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх