Муса Ахмадов. Читай, брат, читай еще…

Ахмадов М. 3Рассказ

Навет, начавший гулять по свету, был велик и чудовищен по своей лживости и надуманности. А еще более невероятным было то, что человек, породивший эту клевету, был тебе знаком вот уже тридцать пять лет и был из числа тех, от кого ты меньше всего ожидал этого. Такова природа человека. Не узнаешь, что у него на душе, до урочного дня. Переживая этот удар, не давая себя сломить (именно с этой целью и была запущена эта клевета, катившаяся от уха до уха и росшая, как снежный ком), ты вдруг вспомнил о старшем брате и решил навестить его. А прежде чем возникло это желание, да, именно до этого, тебе было видение во сне, и сон был необыкновенным. Это было некогда являвшееся видение, правда, на этот раз сон был ярче яви своими красками… Дома в их старом ауле были ослепительно-белыми, склон горы, поднимающийся прямо от окраины их аула, был покрыт какой-то особенной яркости зеленой травой, и цветы на склоне сияли, сияли неземными оттенками красного, желтого, синего, белого цветов. Он поднимался по этому склону – его младший брат, высокий, стройный, – черной шевелюрой, черными глазами, которые излучают какой-то особенный свет, и он разливается вокруг, да, этот свет отражают трава и цветы. В руках у брата дечиг-пондур1, он поднимается по склону, перебирая струны. Звуков не слышно – ты находишься в доме, у окна, потом замечаешь еще кого-то, смотрящего в окно, на улицу, и узнаешь в нем отца… Тут сон обрывается… Но он имел продолжение наяву… Тогда, тридцать лет назад, в тот вечер, отец упрекнул вошедшего младшего: «Что-ж ты шатаешься с дечиг-пондуром, когда отец болен?» Брат, опустив глаза, печально произнес в ответ: «Неизвестно, кто кого опередит». Отец не услышал его, ты услышал.

Потом, не прошло и месяца, он и опередил, уехав из дома и оставшись навсегда на дне какого-то дальнего озера. Опередил всего лишь на два дня. От отца, уже отходящего в мир иной, скрыли, хотя он и просил несколько раз: «Приведите его ко мне, я знаю, что он приехал». Но он не в состоянии был выдержать эту весть, поэтому и скрыли. Когда они вернулись, насыпав могильный холмик младшему брату на кладбище на окраине аула, скончался и отец.
У ворот ты останавливаешься, вытирая платком навернувшиеся слезы, толкаешь калитку – не закрыто, значит брат дома. Ему удалось восстановить разоренное войной хозяйство и построить новый дом. И перемены произошли на этом подворье: не видать большого ореха, абрикосового дерева и вишни. На войне первыми гибнут деревья, они не могут убежать, укрыться под землей, как люди, удерживаемые корнями, они с тоской смотрят вслед птицам, садящимся и улетающим с их ветвей…

Услышав голос брата, ты задерживаешься у дверей… Брат читает Коран, как и тогда, тридцать лет назад… Стоит такое же жаркое лето, как и тогда, в тот день, когда похоронили отца. И после того, как брызнул слепой дождь, окропив его могильный холмик, еще месяц стояла хорошая погода. Тогда, на рассвете, до восхода солнца, они отправлялись в путь, пересекая аул из конца в конец (их дом находился на краю, у опушки леса, а кладбище на другом конце, у большой дороги, ведущей в аул и уводящей из него. Поэтому каждый уходящий и приходящий путник читал дуа2 за упокой почивших на этом кладбище).
Старший брат ставил между двумя чуртами3 низенькую скамеечку, садился и читал Коран, пока первые лучи солнца не касались чуртов, а он сидел напротив, повторяя про себя короткие суры4, какие он знал наизусть, и ощущал, как аяты5 Корана приносят облегчение его болящему сердцу. Потом они возвращались домой по росистой тропе, чтобы вернуться по ней же обратно, когда солнце опустится над лесистым хребтом. Каждый раз, выходя за кладбищенскую ограду, он оглядывался и видел высвеченные восходящим или заходящим солнцем ветви деревьев, кусты, высокие стебли трав, качаемые теплым ветром, просеивающийся сквозь них, как кукурузная мука через сито, утренний свет. Так они поступали в течение семи дней, затем брат стал читать Коран дома, сидя на ковре, расстеленном на паднаре6 под большими окнами застекленной веранды. А ты садился напротив, на другом конце паднара, с солнечным светом лился на тебя голос брата, читающего Коран, глаза невольно закрывались, охватывала дремота с приятными сновидениями, в которых ты находился одновременно во многих местах, где текли белые реки, цвели сады. Просыпаясь и осознавая, что это сон, ты чувствовал, как сердце вновь сжимала боль, и некуда было деться от этой боли. И не было облегчения, как только от одного Корана. И ты просил брата, который, завершив чтение, шептал дуа: «Читай еще, брат, читай Коран…»

Брат начинал читать, боль понемногу отступала, на сердце становилось спокойней, горечь от утраты близких хоть и не исчезала совсем, но оседала.
Ты тихо открыл дверь и вошел в комнату напротив. Это широкая, просторная комната, застеленная ковром. Как только входишь, голос брата доносится справа. Хотя дверь и открыта, брату его не видно – он сидит спиной к двери, на столе перед ним лежит Коран. Он очень стал походить на отца, чем старше становится, тем больше в нем проявляется отцовских черт.
Ты не входишь к нему, не хочешь прерывать его, переступив порог, стоишь некоторое время, потом опускаешься на ковер. Монотонно звучит голос брата, как и тогда, тридцать два года назад, успокаивающий утомленное лишениями и людской завистью сердце… Этот голос уводит тебя под бывшее некогда безоблачным голубое небо… Тогда он, старший, собирал их в маленькой комнатке во дворе, рассказывал им о жизни предков, особенно об отце. Когда тому исполнился год умер его отец, а в семилетнем возрасте он лишился и матери… Рос с дедушкой по отцу. И ни перед кем не склонял головы, чувствуя себя сиротой. Пятнадцать лет постигал исламскую науку в медресе в Урус-Мартане. Сам выучился латинской грамоте. И ремесло ветеринарного врача освоил. Он вбирал в себя благость своего деда Абдул-Хакима-хаджи (домочадцы и односельчане в знак уважения называли его Хаки, скрывая полное имя), пока тот не сдался властям, устав скрываться. Неужели, столь глубоко постигнув науку, он не познал мира тьмы, неужели считал он, что если делал в жизни только добро, то никто не мог желать ему зла без причины на то?.. Оказалось, зло возбуждалось без причины, и носители его, увидев свет на пути, без обиняков бросались гасить его, задуть. Они преуспевают в этом гашении света, и посланники тьмы начинают праздновать победу над светом плясками, но свет появляется там, где они не ожидают, и разгорается, не оставляя и следов тьмы. Слава тебе, Всевышний, что ты приводишь свет к победе!

Свет… Почти полная луна льет свет на навесы, построенные на краю аула… Между этими навесами проходит широкая дорога. Во всю эту дорогу сидят по одну сторону девушки, по другую – юноши… Девушки, протыкая длинной иглой большие листья, нанизывают их на шнуры. Что это за листья? Какой-то юноша с дечиг-пондуром в руках. Он поет голосом, напоминающим журчание родника:

Белые облака на небе
Ветер унес, растрепав в клочья,
Они превратились в белых птиц
И расселись вокруг родника…
И рассказывали белые птицы роднику,
И родник говорил с ними,
И они понимали друг друга…

Такие слова в песне, которую исполняет тот юноша, его брат… Здесь ты просыпаешься… Над тобой стоит старший брат:
– Мада, это ты?
– Я, Харон… – ты встаешь.
– Белые облака на небе уплыли, распадаясь на части, – шепчешь ты и, удивленный, размышляешь: «Странно, что я помню слова, услышанные во сне, и раньше слышал такое, но они пропадали вместе со сном, проваливаясь в ущелье забвения, и не помнились, как теперь».
– Ты что-то сказал? – спрашивает Харон.
– Нет, ничего…
– Давай пройдем в комнату.
Ты следуешь за Хароном. На столе, стоящем посреди комнаты, лежат Кораны, жайны7, аудиокассеты, все – религиозного содержания.
– Вижу, ты чем-то озабочен, – замечает Харон, – может, еще какая мразь объявилась по твою душу?
– Нет, ничего. Кажется, ты слишком располнел… Полнота вредит сердцу…
– Эту тяжесть я сброшу… Ты скрываешь от меня свои проблемы. Помнишь, ты не согласился, когда я хотел разобраться с одним типом, а впоследствии из-за него пострадал весь народ…
– Если иметь терпение, Всевышний все уладит… И он нашел то, что искал…
– Нашел, причинив многим неприятности и разбив много сердец… Люди не такие добрые, как тебе кажется, Мада. Не создавай себе головную боль, пытаясь исправить их, не мучай себя… Довольно… Дай хоть теперь отдохнуть своей душе…
– Харон, Харон… Как давно ты мне об этом говоришь, а я все же не сворачиваю со своего пути…
– Какая-то обида у тебя на душе… ты скрываешь от меня… Хоть и не молод твой брат, но он не подчинится несправедливости… Кто бы он ни был, пусть даже задевает рогами небо. Бывает, что нужно применить силу вместо объяснений…
– Нет с нами того, кто мог бы силой уладить дело… Помнишь, тогда в ауле мы сидели в нашей маленькой пристройке и ты говорил: «Мада, ты трудись в науке, ты, Майрбек, иди в спорте, я же буду вас обеспечивать материально… я ни в чем не позволю вам нуждаться…»

– Помню… То было время, когда зацвела яблоня у нас во дворе… Майрбек ушел… – Глаза Харона наполняются слезами: – Вчерашней ночью, во сне, мы были вместе у нас в ауле. Сон, видимо, к тому, что мы вспомнили его сейчас, – Харон утирает слезы платком. Потом добавляет тихо:
– Хотя Майрбека и нет, но твой старший брат не даст тебя в обиду… Я буду нести обязанности Майрбека…
– Не о чем тебе беспокоиться, Харон… Всевышний дает разные испытания в жизни. Видимо, он хочет, чтобы эти люди испытали меня… А испытания нужно пройти со смирением…
– Отец тебя должен был обучить исламской науке… Ты смог бы продолжить дело Хаки, я же его не осилил… По разным причинам застрял в начале пути…
– Если бы ты пошел по этому пути, достиг бы больших успехов, а ты взял на себя другие обязанности: заботиться о всех младших, помогать им материально. Теперь ты пытаешься взять на себя обязанности Майрбека.
– Что поделаешь, взявшись за все дела одновременно, я рискую не завершить ни одно… Я слышал, ты побывал в старом ауле?
– Да, был, Харон… Давно я собирался повторить пешком тот путь, по которому Хаки ехал сдаваться властям. Начиная от нашего аула, через Хората, Хошкана, Поппар-Ин, Верхние Варанды, Хакка до Шатой-крепости.
– Не спеша, с привалами, через пять-шесть часов дошел я… Наши места заросли кустарником, лесом, совсем одичали. И знаешь, что поразительно: на всем этом долгом пути я ощущал умиротворяющий, дающий силы свет Хаки. У меня возникла мысль: ничто не исчезает, если человек оставил свет после себя. Этот свет присутствует вокруг в природе, с листвой деревьев, на склонах и в ущельях… Также, если оставил человек после себя тьму, и она останется… Еще до первой войны8, пять-шесть человек рассказывали мне, что видели, как его уводили под арестом… Все рассказывали о сиянии, исходившем от него… Тогда я решил повторить этот путь…

– Пусть зачтет тебе Всевышний эти труды… – говорит Харон.
– Видевший его в тот день старик Боча из Хаккоя рассказывал мне… Когда Хаки привезли из Шатоя в Грозный, один из начальников НКВД сказал, мол: «Люди, выдавшие властям такого светлого, необыкновенного человека – плохие люди. Надо было хоть под землей укрыть его». Все сотрудники НКВД ходили смотреть на него и поражались чистоте и красоте, исходившей от него. Когда ему перевели слова этого русского, Хаки, говорят, сказал: «Меня близкие так и берегли, как ты говоришь, а сюда меня привело повеление Божье…»
Когда Мада замолкает, в комнате воцаряется тишина. Он чувствует, как его брат Харон заново пропускает через свое сердце страдание своего третьего предка, чувствует, как оно, ожив, сдавливает его, наворачивая слезы на глаза и может раздавить его. Чтобы прервать воспоминания, Мада перебивает его:
– Оставь прошлое, расскажи лучше, как живешь.
Харон не отвечает, продолжает о своем:
– Те, кто тогда доносил на Хаки, и те, кто теперь становится на твоем пути – это одни и те же люди. Нельзя им уступать, их нужно одолевать… Если потребуется – и при помощи оружия…
– Брат, мне кажется, поздно уже и тебе и мне перевоспитываться… Почитай мне лучше Коран, какое-то особое блаженство я испытываю, когда ты его читаешь…
– Что-о? Что ты сказал?
– Читай Коран, я же за тем пришел, чтобы ты почитал…

– Коран? Почитаю… Конечно.
Харон садится за стол, надевает очки и начинает читать Коран. Ты слушаешь, подставляя лицо целебным волнам его голоса и, опустив веки, прикрываешься от всего остального.

Август, 2013 год.

Перевод с чеченского Исы ОКАРОВА

1 Дечиг-пондар – трехструнный чеченский музыкальный инструмент
2 Дуа – молитва, мольба.
3 Чурт – надмогильный памятник.
4 Сура – глава Корана.
5 Аят – стих из главы Корана.
6 Пандар – деревянный топчан.
7 Жейна – книга религиозного содержания.
8 До первой войны в Чечне1994 года.

Вайнах, №1, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх