Мудар Надиев. Два утра моего детства…

Это был конец 1943 года. Как-то утром к нам зашел работник сельского совета, капитан по званию. Он сообщил, что поживет у нас некоторое время, так как более удобного места ему не найти. Вооружение военных в каких-то ящиках находилось в нашем сарае и под навесом. Санчасть тоже в замаскированном виде была расположена в нашем небольшом саду.
Отец не стал возражать, хотя и сказал, что будет очень тесно. Нас детей было трое: мне было около пяти лет, две сестренки были еще младше. Домик наш состоял из маленьких сеней и одной комнаты, которая была и залом, и спальней, и кухней одновременно. В комнате через угол к печке у входа стоял г-образный топчан. Вот на этой площади нам предстояло всем жить.
Капитана звали Иваном. Я все время крутился возле взрослых. Поняв, что его зовут Иван, я произнес это имя. Капитан, обращаясь ко мне, присел на корточки и сказал, что так нельзя говорить, а надо называть его дядя Ваня. Это было первое русское слово, которое я слышал и произнес. Капитан заметил на моей голове ссадину, достал маленькую баночку с мазью и помазал мою болячку. Мы с ним подружились, я рассматривал портупею, погоны, трогал кобуру с пистолетом. Утром капитан уходил, возвращался поздно. Стелили ему у окна, валетом с ним ложились я и отец, а мама с девочками спали головками к печке. Было тесно и неудобно. По-другому расположиться тоже было невозможно, разве что в окопе. Я не шучу. Окоп, действительно, был давно вырыт под деревом во дворе. Когда летали самолеты или шел обстрел, все бежали прятаться в окоп.

Село наше Лаха-Невре находится на правом берегу Терека, а напротив через Терек на левом берегу станица Наурская, там стояли немцы. Они постоянно тревожили наших солдат. Иногда летали немецкие самолеты, шли воздушные бои, падали самолеты. Немцы рвались к Грозному, но это им не удавалось: наши сбивали их, не давая далеко углубиться, не задетые улетали за Терек. Ночью приходили солдаты, спали в сенях, они уходили, приходили другие отдыхать. Капитан им разрешал спать в наших сенях, как-никак не на улице и не в окопах. Мама угощала их чуреком. Они говорили, что чурек сытнее солдатской каши. Отец иногда беседовал с капитаном. Хотя он плохо владел русским языком, но все же они понимали друг друга.. Папа был чабаном в колхозе, днем он выгонял овец пастись. Наши односельчане тоже трудились, в основном в колхозе, а вся молодежь была на фронте. Мой младший дядя тоже воевал. От него однажды пришло письмо из Киева, потом из Смоленска, на этом связь прервалась, больше о нем ничего не было известно, как и о других. Шел третий год войны.

Сколько у нас жил капитан, я не помню, но однажды утром я не увидел его вещей и спросил маму, где дядя Ваня. Мама ответила: он ушел воевать. Я не очень представлял, что значит воевать.
Когда капитан жил у нас, к нему приходил другой военный с планшетом, наверное, он был его посыльный. Из планшета он доставал пакет с сахаром или письмо. Они долго говорили и он уходил.
Дядя Ваня всегда расхваливал жижиг-галнаш, которые готовила мама. Кушая большой кусок баранины, он приговаривал, что, приехав домой, и свою жену научит готовить это блюдо. Я помню, у капитана одно ухо было каким-то как бы скомканным, видимо, от пулевого ранения. Как-то мама спросила его:
– Наша земля больше у немцев или у нас?
Он объяснял, что земли больше у нас, но многие заводы и фабрики заняты фашистами. Мы, говорит, фашистов скоро погоним и дальше не пустим. Так и случилось.
Через некоторое время после ухода капитана и наших войск к нам зашел его адъютант.
Он рассказал, что в Наурском районе, когда наши перешли Терек, был бой. Немцы где-то сделали заграждения из колючей проволоки, а на одном месте оставили проход. Когда наши подошли (по всем данным, немцев там не должно было быть) к проходу, немцы открыли огонь. Наши залегли, открыли ответный огонь и уничтожили немцев. Но в этом бою многие погибли и капитан в том числе.
Имени адъютанта я не запомнил, он был из татар, очень доброжелательный молодой человек.

Прошло немного времени, пришли наблюдатели, которые установили на нашей крыше пост. Это были молодые девушки и их командиры. Они круглосуточно вели наблюдение, смотрели в бинокль на небо. И если появлялся вражеский самолет, открывали огонь по нему. Хотя фронт ушел далеко, небо надежно охраняли. О появлении в небе фашистского самолета по рации докладывали дальше. Я до сих пор помню имена этих девушек – Клава и Лена. Красавица Клава была из Махачкалы. Когда наши сельчане устроили вечеринку (синкъерам), Клаву одели под чеченку и посадили среди девушек. Молодые ребята, не подозревая, что она не чеченка, послали к ней ведущего с предложением знакомства и дружбы. Она, помню, сидит молчком, не отвечает им ни «да», ни «нет». Начали возмущаться, что, мол, за гордячка, кто такая, откуда, чья, почему так невежлива, не отвечает на дружбу.
В общем, под конец кто-то намекнул, что она русская и чеченского языка не знает. Все смеялись, и сама она тоже, когда розыгрыш раскрылся. Потом говорили, что за самовольность командир отчитал ее.
Все эти наблюдатели находились во дворе моего дяди, его дом был самый крайний в селе, а через бабушкин дом был и наш дом.
Мы общались свободно и помогали, чем могли: молоко, творог…
Питанием солдатским они были обеспечены, а домашнее все ж лучше. К девушкам-наблюдателям все привязались и, когда они уезжали, многие женщины плакали, обещали ездить друг к другу в гости после войны. Повидаться с Клавой приезжала ее мама. Погостила и вечером уехала к себе домой. Очень благодарила нас за гостеприимство, обещала еще раз приехать к дочери…

Помнится мне и другое утро. 23 февраля 1944 года. На рассвете сильный стук в окно разбудили нас всех, открыла дверь мама, вошли трое военных. Отцу сказали быстро одеться и пойти с ними. Нужна, мол, помощь, подходят наши войска, дорогу нужно расчистить. Мобилизовано все мужское население. Впоследствии стало известно, что это был повод, никакая дорога не чистилась и никакие войска не подходили. После их ухода никто не ложился, убрали постель, готовились к завтраку. Вдруг снова постучались, вошел офицер – один из тех, кто приходил ранее. Приказал быстро собраться, сказал, что все чеченцы выселяются как враги народа на постоянное место жительство в другое место. На сборы отводится 30 минут. Еще он добавил, что отец встретит нас на станции, он уже там. Мама растерялась, после такого заявления, не знала, что делать, за что хвататься, как соседи, что с ними. Человеку без знания русского языка трудно было понять, о чем шла речь, но было ясно одно – требуют собраться и выйти из дома. Мама сказала офицеру, что ушел мальчик, попросила разрешить ей сходить за ним, это был повод узнать, что делается у соседей. Соседи тоже собирались уходить – офицеры не шутили. Мама не верила, что такое возможно: выгнать из дома все население?! Она села возле печки на топчан и сказала, что никуда не уйдет. Тогда офицер вынул из кобуры наган и наставил на маму. Я и тетя, которая как раз гостила у нас, бросились к маме, тетя просила ее подчиниться. Даже взрослые не понимали происходящего, что уж говорить обо мне – ребенке. Но все же я чувствовал, что происходит нечто недоброе и вспомнил дядю Ваню. Мне подумалось в тот момент, что он бы точно нас защитил.

Мама набрала в трехлитровую банку творог, положила его в полевую сумку, взяла также кое-какие столовые предметы и направила меня к машине через бабушкин двор. Когда я вышел, к машине шел солдат. Привязанная на цепи овчарка возле овчарни залаяла, заметив чужака. Недолго думая, солдат снял с плеча винтовку, прицелился, выстрелом уложил ее, пошел дальше. Я ускорил шаг, испугался и все еще не соображал, зачем он застрелил собаку, она ведь никого не трогала. Рядом с машиной стояли трое солдат. Один снял с моего плеча сумку, а меня посадил в кузов, сумку он не вернул. Я долго смотрел на солдата (говорить я по-русски не умел) в надежде, что он вернет сумку. Постепенно начали подходить родственники, и в этой суматохе я забыл про сумку.

Офицер посоветовал маме зарезать гусей на дорогу. Мама ответила, что не хочет этого делать, ведь гуси оставлены на развод. Она не теряла надежду, что мы скоро вернемся. Позже над мамой уже в Казахстане мы шутили, где твои гуси, что на развод оставила.
Помню, как сейчас, когда машина, в которой сидели несчастные люди, в одночасье лишившиеся всего, а главное – родной земли, выехала за село в сторону Терека, хлопьями пошел первый в этом году снег.
Машины спустились в пойму реки Терек, все встревожились, куда это везут нас, ведь дальше был лес. Потом машины свернули направо, и люди увидели мост. Раньше там моста не было, оказывается, за ночь построили понтонный мост и по нему машины медленно переехали через Терек и приехали на железнодорожную станцию. Когда нас везли по станице, казаки, казачки, дети высыпали на улицу в недоумении, причем одни смеялись, а другие плакали. Многие узнавали друг друга, так как каждое воскресенье чеченцы и казаки встречались на базаре: продавали, покупали или обменивались товаром.
Машины подъехали прямо к вагонам, нас всех загнали в эти товарные скотские вагоны, без каких- либо удобств, справа и слева по центру вагона были устроены нары, чтоб поплотнее разместить людей. Также стояла буржуйка, но без топки. Не было даже места, чтобы справить нужду. Вагон холодный, люди мерзли. Одни говорили, что нас скоро вернут обратно, разберутся, другие боялись худшего. Какой-то чеченец, видимо, более-менее понимавший по-русски, объяснил, что наша нация объявлена врагами народа. За что? Этот вопрос читался у всех на лицах. Мы помогали Советской Армии, чем могли, наша молодежь воюет со всеми против общего врага, гибнет там, а нас, как скот, загрузили в вагоны и везут в неизвестность. Но ответа на этот вопрос не было.
Поезд тронулся ночью, его так тряхануло, что люди с верхней полки попадали вниз. И так каждый раз. Перегруженный состав не мог взять с места медленно и тихо. В вагоне было холодно, все укрылись, чем попало, тем, что успели взять с собой . Были люди, которые вообще ничего не взяли, их просто вывели и погнали.
На следующий день поезд остановился, людям разрешили справить нужду. Молодые ребята достали из вагона уголь, но растопить его было нечем. Наконец кое-как растопили буржуйку, но тепла от нее было мало. Через сутки принесли какую-то баланду – сваренную в воде капусту, но никто не притронулся к ней. Пожевали свое – кто чурек, кто хлеб… На какие-то сутки приехали в Сталинград, смотрели в щели вагона и диву давились: столько металла лежало кругом: разбитые танки, машины, самолеты, пушки – чего там только не было! Поезд тронулся и повернул на восток, шел медленно, долго стоял на станциях, но выходить не разрешалось, только через сутки открывали двери. В вагонах стояла вонь, духота…
Когда состав однажды, как нам показалось, повернул, люди оживились, подумали, что поезд едет назад и нас возвращают домой… Многие были уверены, что Сталину об этом ничего не было известно, но вот разобрались и все станет на свое место…

И так изо дня в день, состав шел вперед, все меньше оставляя надежду на справедливость. Поезд все дальше уходил от дорогих сердцу мест, пошли сплошные снега пеленой, земля все больше отличалась от наших родных мест – степи, степи, без деревьев и кустарников. Проезжали большие станции, города, села. Никого на белом свете, сочувствующих народу, без вины вырванному с родных мест, не было. В дороге умирало много людей, на станциях проверяли и забирали трупы – куда, никто не знал.
И вот на 21-е сутки вечером поезд остановился на одной станции. Это была станция Осакаровка. С шумом открылась задняя дверь вагона. Появились солдаты и скомандовали всем выходить. Полураздетые люди выходили на тридцатиградусный мороз. Вещи, что мы успели захватить, выгрузили прямо на снег. Мама с детьми и я зашли в какую-то сторожку. Там была женщина, очень красивая, она очень ругалась, я не понимал ни слова. Видимо, она была недовольна тем, что народу набилось много. Но никто не выходил, тут было тепло, а на улице мороз. Так просидели до утра. Отец всю ночь находился на улице возле вещей, как и другие мужчины. Утром нас и еще несколько семей определили в Красный уголок. Давали всегда ту самую баланду и немного хлеба. Так прожили мы в этой комнате несколько дней, в одно утро подкатили сани, запряженные волами, и нас снова повезли. Дорога предстояла на целые сутки – это было мучительно холодное утро, только к концу дня мы приехали в отдаленное казахское село, где началась другая жизнь – жизнь спецпереселенцев, которые мучительно ждали каждое новое утро – утро возвращения на родину – долгих тринадцать лет.

Вайнах, №7, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх