Малика Мусаева. Рассказы

Мусаева М333Один день войны

Июльское солнце начало припекать с раннего утра, день обещал быть жарким. Не успела я закончить подметать двор, как из-за угла показалась лошадь, впряженная в бричку. «Ну, вот, – подумала я. – Опять за сеном».
– Стой! – скомандовал Аббас своей лошадке.
С ним были две его младшие дочки, Макка и Мадина. По выражениям их лиц я поняла, что они, так же как и я, «очень рады» этой поездке.

– Доброе утро, Ваши, – поздоровалась я с гостем, отложив метлу.
– Живи долго. Мовли дома? – Аббас направился к дому.
– Да. Проходи в дом.
Десять минут хватило нам с отцом на сборы, и мы (уже впятером) поехали за сеном.
Отец с Аббасом не первый год вместе косят сено на окраине села. Сначала косят, на второй-третий день собирают, делают копны и опять косят. А когда сена накапливается с несколько машин, привозят домой.
Под управлением своего хозяина лошадь повернула на мост через реку Ассу. Сразу за ним располагался блокпост.
Надо сказать, шел 2000-й год.

Солдат-срочник сделал знак остановиться. Это не было неожиданностью: здесь останавливали даже пешеходов. После безразличного взаимного «здрасьте» солдат, вместо обычного «ваши документы», вдруг говорит:
– Дорога закрыта. Возвращайтесь обратно.
– Как так? Нам надо сено собрать, – начал объяснять Аббас.
– Нельзя. Приказ! – постовой посмотрел в сторону.
Рядом прогуливался второй солдат. Больше никого не было видно. Но чувствовалось, что за нами наблюдает не одна пара глаз. Справа от моста, метрах в тридцати, стояла блочная постройка, которую хозяева из-за войны не успели использовать. Теперь в нем располагались военные.
На стареньком стуле стоял такой же старенький магнитофон, а из него доносился голос Алсу: «…на землю тихо опустилась зима…»
Весь вид солдат говорил: «Эх, провались эта Чечня вместе с вами и вашим сеном…» Ну, может немного по-другому, я плохо читаю по внешнему виду.
– Но почему? Что случилось? Нам нельзя обратно. Сено же пропадет, – продолжал настаивать Аббас.
– Война. Боевики вошли в село, – вяло ответил солдат.

Этот постовой вообще разговаривал как-то нехотя. И последние слова он тоже сказал так, как будто «война» совсем на другом континенте, а боевики пришли с очередной налоговой проверкой.
– Какие боевики? Нет никаких боевиков, – удивился наш предводитель.
Мы втроем сидели сзади, тихо переговариваясь ни о чем, но при этом не пропуская ни одного слова. Я не понимала, зачем с ними спорить. Почему бы и впрямь не повернуть обратно? Можно было бы поехать и завтра. Но наши отцы решили добраться до сена именно сегодня.
Уже не зная, как нас развернуть, солдат обратился к товарищу:
– Дима, ну, ты скажи что-нибудь.
– Нельзя, дед, война, – выдал Дима, также глядя в сторону.
Но Дима тоже не смог нас убедить. В конце концов, мы им надоели, и первый солдат, поворачиваясь к нам спиной, махнул рукой: «Да-а, езжайте».
Эх, не убедили… А мы-то уже поверили, что полевые работы на сегодня отменяются.
За мостом дорога, как в сказках, разделяется. Прямо поедешь, в Бамут попадешь, налево повернешь – в Ачхой-Мартан. Метров двести едем прямо. А вот и третья дорога, направо. Она ведет в Чемульгу. Сворачиваем. Нет, нам не в Чемульгу. Метрах в пятистах отсюда раньше была ферма. Но в первую войну ее разбомбили. Теперь на ее месте остатки фундамента и части обвалившихся стен, скрытые бурьяном. И вот, рядом со всем этим – поляна, где мы сегодня будем собирать сено.

Прибыв на место, Аббас распряг лошадь, мы достали вилы и принялись за работу. Вокруг поляны деревья, бабочки порхают. Красота! В такие минуты задумываешься о том, что в повседневной суете и бесконечных заботах мы не замечаем, какая красота вокруг нас. Мы забываем возносить хвалу Всевышнему за то, что он даровал нам эту красоту и воспринимаем все как должное.
А какой аромат витает в воздухе! Это запах душицы. Здесь ее очень много. Мама часто заваривает чай из душицы или из сбора: душица, зверобой, ромашка. Взрослые восхищаются этим чаем как божественным напитком. Я же невзлюбила его с детства, хотя запах самой душицы мне очень нравится.
Мы разделились на две группы. А так как нас было пятеро, Макка была «на подхвате». Работа спорилась, копны выстраивались один за другим. Закончив сбор на одном участке, решили отдохнуть, прежде чем перейти на другой. Под деревом, в тенечке, развернули свертки с едой, что прихватили с собой. Согласитесь, на природе даже самая привычная еда вкуснее изысканных ресторанных блюд. Но долго рассиживаться нельзя. Если дать себе расслабиться, потом трудно будет собраться, да и работы много.
Папа с Аббасом направились к вилам, мы свернули остатки обеда, и вдруг… свист пули. Совсем рядом и так неожиданно. На мгновение все замерли. Потом, так же рядом, просвистели еще несколько. Мы, девочки, запаниковали: «Что это? Что происходит?» Но папа одернул нас: «Прекратить панику!» Мы стали вслушиваться. Стрельба доносилась со стороны села. Мы, недоумевая, переглядывались.
– Забавляются, – предположил папа.

Федералы часто «забавлялись», паля наугад во все стороны. Обычно это происходило ночью. Просыпаешься от грохота, и всю ночь слушаешь, как они «развлекаются».
Подключилась артиллерия. И все же мы надеялись, что шум вот-вот прекратится. Первым нарушил молчание Аббас:
– Нет. Это уже серьезно. Надо собираться.
Он тут же запряг лошадь, мы сложили вещи в телеге. Через десять минут мы уже ехали по направлению домой.
– Видимо, солдат неспроста не хотел нас пускать, – улыбнулся отец.
– А вы заметили, что ни по дороге сюда, ни сейчас мы не встретили ни одной машины? – обернулся Аббас.
Мы переглянулись. А ведь он прав. С утра мы не видели на дороге ни одной машины, ни одного пешехода. И никто не обратил на это внимания.
Над селом кружили вертолеты. Нет, они не просто кружили, а наносили ракетные удары по селу.
Мне казалось, что все слышат стук моего сердца. Оно готово было выскочить. Нет, я не боялась за нас. Я боялась того, что мне предстоит увидеть по возвращении. Беспокойство за родных притупляет чувство страха за свою жизнь. Дорога казалась бесконечной.
Вот поворот налево. Казалось, что возле моста сконцентрировалась вся армия. Грохот усилился, вертолеты снова и снова пикировали село. С окраины, со стороны мельницы валил черный густой дым. Когда до моста оставалось метров пятьдесят, мы увидели, что со стороны строения слева от дороги, которое федералы использовали как щит, нам навстречу бежит солдат. Он размахивал руками и громко что-то кричал. Аббас дернул поводья.
– Поворачивайте! Туда нельзя! – различили мы слова солдата.

– Что происходит? – спросил папа.
– Война, дед! В селе боевики, – обвешенный боеприпасами и с автоматом наперевес, солдат весь покраснел и запыхался.
– Но мы с этого села! Нам надо попасть домой,– возразил Аббас.
Но солдат был непреклонен.
Что за день?! То не выпускали из села, теперь не запускают. И опять спор: кто кого переубедит?
В конце концов, солдату надоело нас убеждать:
– Дед, хочешь жить – поворачивай обратно! – сказав это, он резко повернулся и побежал обратно. Мы не знали, что делать. Ясно было одно: в село нам дорога закрыта, даже если мы не хотим жить.
Справа от дороги, стояло несколько единиц сельскохозяйственной техники. Рядом никого не было. Видимо, они вовремя перешли мост, оставив здесь технику.
Папа с Аббасом стали совещаться, что делать.
– Может, съедем с дороги и переждем здесь?

– Нет, это опасно. Они могут расстрелять нас просто так. Вон, вертолеты летают. Не станут разбираться, кто мы.
– А обратно – куда? До соседнего села далеко, а в поле куда опаснее, чем здесь.
– Что, если вернуться на заброшенную ферму? Переждем там.
– Опасно. Если они туда нагрянут, будет трудно объяснить, зачем мы там.
В итоге решили поехать в Чемульгу. Это маленькое предгорное село, входит в состав Ингушетии. Я там никогда не была и, если честно, по этому поводу не переживала. Там жила племянница Аббаса. Я начала кричать: «Не хочу в Чемульгу! Давайте здесь подождем! Я хочу домо-ой…» Но меня никто не слышал. Это были всего лишь мои мысли.
Наша лошадка медленно двинулась в обратном направлении. Если бы она могла говорить, то сказала бы: «Люди, чего вы от меня хотите? Определитесь уже, куда вам нужно ехать. Вернулись бы утром домой, и сами бы не маялись, и я бы отдохнула». Но она не могла этого сказать и молча шагала по грунтовой дороге, покачивая головой.
Когда мы уже доехали до поворота, нас нагнали два вертолета. Прямо над нами они опустились ниже. Было очень неприятно. Мы с девочками заерзали. Папа сказал: «Сидите ровно. Не паникуйте». Я ждала выстрелов. Думаю, их ждали и все остальные. Но Аббас сделал вид, что вообще их не замечает. Он не стал гнать лошадь и спокойно держал поводья, глядя на дорогу. Позже он признался, что был уверен, что они нас расстреляют.

Через пару минут вертолеты улетели в сторону села.
Наконец, мы доехали до Чемульги. На окраине села стояли несколько мужчин. Один из них смотрел в бинокль в сторону Ассиновской и комментировал то, что видит. Мужчины поздоровались, стали нас расспрашивать о том, что происходит в Ассиновской. Мы, конечно, не могли им об этом рассказать, так как сами ничего не знали. Выходило так, что они, находясь здесь и глядя в бинокль, знали больше нас. От них мы узнали, что мельница горит и почти все авиаудары наносятся по южной части села.
Мы поехали дальше. В такт нашему настроению на небе начали сгущаться тучи. Казалось, что наступил вечер, хотя время было около трех часов дня. Чемульга просто утопала в зелени. Да, надо признать, здесь красиво. Всего несколько домов из красного кирпича и еще парочка из блока. Остальные дома старые, беленые, построенные после возвращения людей с высылки. Но они не выглядели угрюмо или, тем более, убого. Представьте себе, маленькое село с маленькими аккуратными домиками, каждый второй двор огорожен изгородью из жердей и в каждом дворе сад. А вокруг – луг, лес. И рядом горы. Такое чувство, как будто ты попал в старинное горное село. Но это чувство у меня проснулось позже. Сейчас мой разум отказывался видеть эту красоту. Мой мозг был занят мыслями о домашних. Живы они или…? Дальше разум туманился, хотелось плакать навзрыд.

Упали первые капельки дождя, когда мы остановились перед одним из домов. Изгородь из жердей, прямо напротив – старый домик с верандой, справа – дом, построенный сравнительно недавно, слева – навес. Во дворе зеленая лужайка и только от калитки к ступенькам домов и в сад выложены тропинки из плит.
Хозяева сидели на веранде и, явно, были удивлены гостям. Но встретили нас так, словно все это время только нас и ждали. Дома были племянница Аббаса – Зарема, ее свекровь – старенькая бабушка с добрым лицом, по которому было видно, что она в молодости была красивой женщиной, ее дочь, которая приехала с Волгограда на неделю, проведать родных, но из-за войны задержалась на месяц и двое мальчиков Заремы, семи и пяти лет. Отец мальчишек – Аслан должен был вернуться с сенокоса, куда с утра отправился на своем тракторе. Хозяин дома – свекр Заремы – находился в Краснодаре, на лечении.
После дежурных вопросов про житье-бытье, Зарема провела нас, девочек, на веранду. Здесь, прямо напротив, по стенке стояли диван и два кресла, слева была дверь в комнаты, справа, в углу – кухонный шкаф, рядом газовая плита, а в центре располагались обеденный стол и стулья. Аббас с отцом занялись лошадью. Наконец-то она отдохнет.
Зарема была очень рада своему дяде и сестренкам. Я же чувствовала себя не в своей тарелке. Конечно, повода мне никто не давал и косо на меня не смотрели, но я видела этих людей в первый раз и свалилась им как снег на голову. Пока мы разговаривали с бабушкой, Зарема быстренько накрыла на стол. Папа с другом отказались от еды, и Зарема проводила их в тот дом, чтобы они могли сделать намаз.

Как мы ни сопротивлялись, нас заставили сесть за стол. Естественно, кушать мы не хотели, хотя на большой тарелке лежали аппетитные румяные пирожки. Зарема разлила по стеклянным кружкам чай, приговаривая: «Пока перекусите, а потом я что-нибудь приготовлю».
Дождь уже набрал скорость. Раскаты грома сливались с эхом взрывов, доносившихся с Ассиновской. Все это нагнетало и без того трагичную обстановку. Я смотрела на свой чай сквозь слезы. Было ясно, что пока не поедим, из-за стола нам встать не дадут. Подняв глаза, я увидела, что у моих спутниц тоже глаза на мокром месте. А Мадина непроизвольно помешивает чай ложкой, хотя сахар давным-давно растворился. Поймав на себе мой взгляд, она попыталась улыбнуться, но у нее это плохо вышло. Я опять посмотрела на чай. Вздохнув, поднесла кружку к губам. Только когда я почувствовала постукивание кружкой по зубам, я поняла, что руки мои дрожат. Быстро опустив кружку на стол, я оглянулась, не видит ли кто моего состояния. Вроде бы нет. И чего пристали с этим чаем? Могли бы просто посидеть. Левой рукой сжав правую выше запястья, я взяла кружку и залпом выпила весь чай. Слезы скатились по моим щекам. Быстренько смахнув их, я отодвинула свой стул от стола, поблагодарив хозяйку за угощение. На столе стояли три пустые кружки. Пирожки остались нетронутыми.
Вскоре приехал Аслан. Поприветствовав гостей, он, не мешкая, зарезал барана, и меньше чем через час на огне стояла кастрюля с большими кусками мяса.
У чеченцев так принято – резать для гостей барана. Бывали случаи, когда резали последнюю корову, дабы соблюсти правила гостеприимства.
Молодой хозяин дома пытался отвлечь нас от грустных мыслей.
– Ну и дождь! А я сегодня столько травы накосил косилкой. Пропадет… А вы все сено успели собрать?
– Нет. Только половину.

– И то хорошо. Вот завтра солнце выглянет, высушит промокшее сено. А послезавтра сможете собрать.
Меня очень удивили его слова. «Завтра», «послезавтра», «высушит», «соберете». Как он может говорить о будущем, когда мы не все знаем о настоящем? «Он, наверное, не осознает, что происходит, и ему все равно, что мы сейчас переживаем», – решила я.
А когда он с улыбкой сказал: «Каждая капля этого дождя стучит по моему сердцу. Эх, а какая была трава…», – я утвердилась в своем убеждении.
В какой-то момент у меня даже промелькнула шальная мысль: «Да чтоб твое сено все пропало, лишь бы наши домашние были живы!» Но стук шумовки о кастрюлю, которой проворно орудовала Зарема, пристыдил меня за мои мысли.
А ведь Аслан в тот вечер был прав. Чем бы он помог, если бы начал нас жалеть? И говорили бы они, какие мы несчастные… Делали бы предположения, что могло произойти с нашими родственниками… Да, вреда от этого было бы куда больше, а помощи – никакой. Но поняла я это позже, когда затянувшаяся война стала преподносить новые сюрпризы.
Уже стемнело, когда грохот со стороны Ассиновской прекратился.
Утро следующего дня встретило нас чистым небом и ярким солнышком. Аслан с утра уехал в поле. После завтрака женщины занялись повседневными делами. Бабушка сидела в своем кресле, на веранде, иногда делая кое-какие замечания дочери и невестке. Всем своим видом она внушала спокойствие. Мальчишки играли во дворе в известную только им игру. Я еще вчера заметила, что они спокойные, послушные и очень дружны между собой. Старший брат во всем опекает младшего. Наши папы пошли узнавать обстановку на дороге в Ассиновку. Надо было возвращаться. Не проводить же здесь остаток лета, наслаждаясь красотой природы…

Вскоре папа и Аббас вернулись, и мы собрались ехать домой. Да, у них были новости: в ходе вчерашних боев погиб один местный житель и один солдат-срочник. Солдат сидел на БТРе вместе с другими. БТР резко затормозил и от резкого толчка солдат упал. Но БТР тут же продолжил движение и переехал беднягу. Нелепая смерть на войне, одна из сотен подобных. Других пострадавших нет.И мельница сгорела дотла. Она очень выручала местное население. Отныне придется ездить в другие села, чтобы перемолоть даже мешок зерна. В военное время это, ой, как непросто.
А боевиков в селе и не было. Так что, осталось непонятным: федералы просто обстреливали село или они по ошибке вели бои между собой?
Домой мы поехали через станицу Нестеровскую. КПП на мосту был закрыт для передвижения граждан.
Нас встречали как воскресших. Оказывается, вчера, когда мы хотела вернуться домой, с той стороны моста стояли односельчане с нашими родственниками и ждали нашего возвращения. Они даже видели нас и не могли понять, что происходит, когда мы повернули обратно. А ближе к вечеру расползлись разные слухи о нашей судьбе. Понятно, каждый хотел выглядеть более осведомленным и не скупился на подробности, которыми, на самом деле, он не располагал.
…Из новостей федеральных каналов мы «узнали», что «в ходе боестолкновений в станице Ассиновская численно превосходивший отряд боевиков понес большие потери. Потерь со стороны федеральных сил нет». Что ж, пусть смерти двух несчастных будут на совести тех, кто передал им эту информацию.
Ну, вот, очередной черный день войны пережит. Будем встречать новые дни, каждый раз надеясь, что этот-то точно последний день войны.

P.S.:
Сено наше в тот день сожгли, все, без остатка. А голос Алсу у меня с тех ассоциируется с тем событием. Как говорится, ничего личного.

2018 г.

Студенты

Автобус

Я – студентка, учусь в университете, заочно. Возраст – не помеха, учиться никогда не поздно. Я – в университете, дети – в школе, так и постигаем тернии науки.
Сегодня у студентов нет проблем с транспортом, им выделили специальные автобусы. Вам доводилось побывать на студенческом автобусе? Если нет, то вы многое потеряли.
Недавно довелось мне с ними поехать на экзамен. Машина наша, будь она неладна, сломалась именно в этот день. Не спрашивайте, готовилась ли я к экзамену – даже не читала лекции. Если в сумке нужная мне тетрадь, уже буду считать, что мне крупно повезло.
И вот, захожу в автобус, оглядываюсь. Многие студенты стоят, хотя есть свободные места. Я протискиваюсь сквозь них в надежде сесть. Недовольные студенты начинают ворчать на меня. Позже до меня доходит, почему они стоят и не могут понять, куда я лезу. С обеих сторон с десяток свободных мест, но на них лежат тетради, сумки. Это студенты заняли места своим товарищам, которые, может быть, сегодня и не поедут никуда.

Смирившись с мыслью, что мне всю дорогу придется стоять, я останавливаюсь возле кресла с сумкой. Девушка, сидящая у окна, окидывает меня взглядом, молча отворачивается и продолжает смотреть в окно. Похоже, она посчитала меня моложе той, для кого это место припасено.
В салоне играет музыка. Не спрашивайте, что за музыка, по всей видимости, всем все равно какая, лишь бы она играла.
«Было бы где присесть, хоть прочитала бы лекции», – думаю я про себя.
Вскоре село остается позади. Девушка у окна кладет сумку себе на колени и, не глядя на меня, бросает: «Садись». По ее виду можно подумать, что она тащила это кресло на себе ради меня. Но мне некогда изучать ее вид, и я быстро сажусь, пока она не передумала. Быстренько достаю из сумки тетрадь, открываю первую лекцию и начинаю читать.
«Действительные деньги – это деньги, у которых номинальная стоимость…»

Вдруг сзади доносится:
– Идрис, добавь звук!
Водитель исполняет просьбу. Я закрываю тетрадь и вслушиваюсь: если публика просит добавить звук, значит песня того стоит.
«…Пошлю его на-а…»
– ?!
«…не-бо за звездочкой…» – салон наполняет зычный женский голос.
«Ну и песенка! Действительно, как не сделать громче?» – думаю я и продолжаю читать конспект.
Постепенно разговоры в автобусе становятся громче, все пытаются перекричать магнитофон. Видимо, сделать его тише просто невозможно.
«Действительные деньги…»
– Ахах-ха-ха, – доносится пронзительный вопль.
До меня не сразу доходит, что парень смеется. Смех подхватывают еще несколько человек.
– Подумаешь, большая потеря: умрешь – похороним, – обладатель этого голоса говорит больше всех.
– Да я тебе назло не умру. Небось, хотел, пользуясь случаем, мяса до отвала поесть.
– Да какое мясо? На твоих похоронах только кур зарежут.
Все смеются.

«Нет, это не дело. Нельзя отвлекаться!» – пытаюсь я себя настроить.
С горем пополам дочитываю одну страницу. Точнее, глаза дочитали, но мозг отказывается подключаться.
В это время водитель решает поменять кассету, и пока он перебирает их все, в салоне наступает долгожданная тишина, разговоры переходят на шепот.
«Блаженство, – думаю я, – надо воспользоваться моментом.
«Действительные деньги – это деньги…»
Пока нашлась нужная кассета, я успеваю два-три раза прочитать и по памяти пересказать себе это определение. Ничего сложного в этом нет, если постараться.
«Чек – это денежный документ…»

«Йолу-чу б1аьс-тен-ца-а
Хьо ге-на д1а-воь-ду-у…»1

– слышится из магнитофона. Это же моя любимая песня!
Я закрываю тетрадь (опять) и тихо подпеваю.
– Убери этот «колхоз»!
Недовольные песней оказались в большинстве, и Идрис меняет и эту кассету.
«Что за люди?! Этой молодежи все равно, что слушать, лишь бы не на родном языке. Чек – это денежный документ… Хьан коре до-г1ур ду-у б1аьсте-нан ол-ха-зар2… установленной формы… цо хьоьга дуьй-цур ду-у сан да-гахь мел де-ри-иг3… содержащий безусловный приказ…»
«Стоп! Это еще что за винегрет? Начнем сначала: «Чек – это денежный-й документ… до-ку-мент…» – я не читаю, а напеваю.
– Муслим, сдал вчера зачет?
– Конечно. Как это – я и не сдал зачет?

– Готовился?
– Выучил одну тему. Препод задает вопрос, я ему рассказываю начало темы, задает следующий, рассказываю с середины. Так пересказал ему все, что учил. Что у вас?
– Экзамен, сегодня.
– Сдашь?
– Отдам.
– Студент нашего времени. Аха-ха!
– Впрочем, как и ты.
Я оглядываю салон. Некоторые студенты молча смотрят в окно, другие о чем-то тихо разговаривают. Такое впечатление, что их ушей этот гвалт и не касается.
«Счастливые, – с завистью думаю я, – готовились дома и теперь сидите себе спокойно. Не то, что я».
А мне дома не до учебы. Да что там учеба, не присядешь ни на минутку. Один кричит: «Слышишь меня?», второй хнычет: «Ма-ма», третьему тоже надо уделить внимание. Я поняла одно: девушка должна сначала закончить учебу и только потом думать о замужестве.

И в тот момент, когда мне стало так жалко себя, растолкав всю толпу, рядом со мной встала «куколка». По крайней мере, по выражению лица было видно, что себя она таковой считает.
– Лика, приветик, – с этими словами она через меня наклоняется к моей соседке, касаясь ее щеки своей, имитируя поцелуй, как в кино. Это неприлично, но «так надо». Мы должны быть похожими на других, чтобы стать «современными». А для этого мы должны перестать думать, что прилично, а что – нет.
«Можно подумать, ты так рада ее видеть, что приложила столько усилий, чтобы ее поцеловать». Я зла не на шутку.
Та тоже не лыком шита, притворяется:
– Ой, Тоська, ты где была?
(Добавлю, что «современным» людям также не пристало называть друг друга по именам. В данном случае – это Малика, Таиса).
– Там, – махнула рукой Тоська в конец салона.
– Там есть свободное место? Присядь здесь, – делает вид, что встает.
– Не-е, сиди. Уже устала сидеть. Как дела? У вас седня экзамен?
– Вроде бы. Меня вчера не было в универе.

– Ой, вчера этот приходил, помнишь, который в кафе был. Я стою возле расписания, смотрю, че-то рожа знакомая. Посмотрела, а это он. Прикинь! Я была в шоке! – бьет себя по груди, тараща глаза. Видимо, хочет передать этот шок собеседнице, как экстрасенс.
– Ты серьезно? И че, он узнал тебя?
– Конечно, узнал. Прикопался, как этот.
После этих слов опять наклоняется через меня, шепчет той что-то на ухо и смеется. Смеется, это мягко сказано. Со стороны может показаться, что смеется парень. Время от времени трясет головой, как лошадь, проводит рукой по распущенным волосам; как бы невзначай, окидывает взглядом салон автобуса: может, кто обратит внимание. А кому мы с ней нужны?
Из магнитофона доносится песня на английском.

Тоськины волосы опять спадают на лицо. Ничего удивительного, можно же было как-то их собрать, заколоть, завязать.
Впридачу ко всему, жует жвачку, да с таким напором, словно перед смертью. Жует-жует, затем пристраивает ее к передним зубам и, приложив некоторые усилия, выдувает пузырь. «Хлоп»,– пузырь лопается. Противным «хлю-юп» жвачка возвращается в исходное положение. Все это сильно раздражает меня.
– Прикинь, такой гурон, по-русски два слова связать не может.
«Бедняга, неужели он «связывал» их хуже, чем ты?» – думаю я.
Наклоны к Ликиному уху учащаются, и от Тоськиных волос у меня начинает чесаться лицо. А про то, чтобы что-то учить, и говорить не приходится. Мое терпение лопнуло.
– Может, поменяемся местами? – предлагаю я соседке.– Ей же трудно.
Она сначала удивленно смотрит на меня, но потом все же соглашается.
Теперь я сижу у окна. Разговор девушек не прекращается ни на секунду. Разбирается дело бедолаги-«гурона», прямо как на суде. Каждая фраза повторяется по несколько раз, но в разных формулировках, придавая яркости рассказу.
Я открываю тетрадь.

«Чек – это денежный документ установленной формы… как она сказала: «прикинь, такой гурон». Интересно, что это означает: «прикинь», «гурон»? Я провела детство среди русских, но этих слов я никогда не слышала. Наверное, это английские слова. Я же не изучала английский язык… Чек – это денежный документ…»
Магнитофон разрывается. И не спрашивайте, что за песни мы слушаем. Песни самые модные. Оказавшись в безнадежном одиночестве с единственной этой кассетой, адекватный человек не станет их слушать. Но мы обязаны (хотя большинство не понимает, о чем они), иначе студенты с других автобусов посчитают нас гуронами. Это просто недопустимо!
В Черноречье подбираем еще одну пассажирку. Когда девушка входит в салон, все поворачиваются к ней, словно это телевизор. Каждый про себя оценивает ее, потом все возвращаются к своим разговорам и мыслям.
– Девушка! Проходи, здесь есть одно место стоя! – слышится сзади.
– Какой ты вежливый, Ислам, – второй голос.
Девушка делает вид, что не слышит. У меня складывается о ней хорошее впечатление.
– Подвиньтесь… Пропустите… – растолкав пассажиров, рядом с девушкой становится какой-то парень. – Девушка, дай мне, пожалуйста, свой номер телефона.
Девушка, не оборачиваясь, качает головой.

– Ну, пожалуйста. А я дам тебе свой номер.
– У меня нет телефона, – так же, не оборачиваясь, отвечает та.
– Как так? Даже с ручкой нет?
Опять качает головой.
– Я тебе куплю телефон. Может, тогда дашь мне свой номер?
Но девушка смотрит в окно, не обращая на него внимания.
Убедившись, что его старания напрасны, горе-кавалер возвращается на свое место под колкие насмешки товарищей.
Вот так, весело и дружно, подъезжаем мы к университету. С тяжелыми мыслями: «Эх, и куда этот водитель так торопился?» – я вхожу во двор корпуса.

Преподаватель

Вы не знакомы с нашим преподавателем? Профессор Довта Абдулаевич. Это очень умный человек. А иначе разве был бы он профессором? По рассказам старшекурсников, он отличается также безмерной любовью к деньгам. Естественно, деньги любят все, но его любовь к ним особенная. Когда студент начинает отвечать по билету, у профессора начинает портиться настроение. И чем увереннее студент отвечает, тем грустнее он становится. И сегодня мы сдаем экзамен ему.
Мы стоим в коридоре, ждем преподавателя. Выясняется цена экзамена. Каждый делится «проверенными» данными.
– Я спрашивал у Марины, она сказала тысяча за «четверку».
– Ты серьезно? Так дорого? Наверное, Марина себе хочет. Мне Рита сказала – восемьсот.
– Неужели он и правда берет взятки? Он же пожилой человек.

– По-твоему, годом ранее он был моложе? В прошлом году он их брал.
Наконец-то появляется наш Довта. На лице – улыбка. Сама невинность. Мы, почти хором, здороваемся. Небрежно кивнув, проходит мимо, даже не ответив. Нам в диковинку такое отношение. Преподаватели с нашей кафедры уделяют нам больше внимания, хотя мы заочники и видят нас редко. Но этот с другой кафедры, к тому же – профессор.
Так как в расписании не указан номер аудитории, мы, не зная куда идти, следуем за ним. Заходит в деканат. Стоим, ждем. Один из студентов, не выдержав, заглядывает.
– А он чай пьет.
Через какое-то время препод выходит из деканата. Но, по всей видимости, он и не собирается принимать у нас экзамен. И опять, закрыв перед нами дверь, заходит на кафедру. Время идет.
Пока он заходил в каждый кабинет и всех приветствовал, прошло полдня. Когда он вышел из очередного кабинета кто-то спросил: «Довта Абдулаевич, Вы сегодня будете принимать у нас экзамен?»
– Сейчас уже поздно, не успеем.
– Но мы же с утра Вас ждем! – раздается недовольный голос.
– А вы готовы?
– Готовы, – отвечают не все.

– Хорошо. Найдите свободную аудиторию и дайте мне знать. Кто готов, заходите, а «джентльменов удачи» прошу не беспокоиться.
«Джентльмены удачи», о которых он говорит, это мы – те, кто не готовился, но надеется на удачу.
С трудом нашли свободную аудиторию. Ждем преподавателя. «Джентльмены удачи» тоже ждут: надо узнать, что станет с остальными, и изучить тактику преподавателя.
Кто-кто, а Милана сдаст экзамен точно. Она же отличница. Но если спросить ее: «Ты готовилась?», начнет отнекиваться: «Куда там? Не было времени даже взглянуть на конспекты». При этом на экзамен заходит первой и выходит оттуда с «пятеркой». Она объясняет это тем, что вспоминает все, когда берет билет и садится готовиться. Но, позвольте, я не могу понять: как можно вспомнить то, что ты и не учил вовсе? Вот и сегодня она стоит у самых дверей, чтобы зайти первой. Могла бы не переживать, никто не собирается оспаривать с ней первенство в этом. Сегодня мы готовы уступить это место кому угодно. Пусть хоть все студенты университета заходят.
Через какое-то время появляется Довт Абдулаевич. Он идет неспешной походкой. Свысока посмотрев на нас, заходит в аудиторию, на ходу бросив: «Прошу, пять человек».
Тут же нашлось четыре желающих. Не хватает еще одного. «Эх, была не была! Зря приехала, что ли?» – думаю я про себя и иду навстречу неизвестности.

Экзамен

Мы взяли по билету, сели. Взглянув на свой билет, я мысленно похоронила остатки надежды сдать экзамен. Если бы у меня было настроение, он бы мне его испортил. Но, назло и билету, и профессору, его у меня не было с самого утра. Тем не менее этой бумажке удалось меня разозлить так же, как на днях это сделало письмо о необходимости оплатить налог на имущество. Мало того, что я не знаю ответов на вопросы в билете, я не могу понять сами вопросы.
Невольно, перевожу взгляд на Милану. Сидит, подперев головку ручкой, думает. Время от времени что-то быстро записывает на лежащий перед собой лист бумаги.
«Может, если подумать, и мне что-нибудь вспомнится?» Подперев голову левой рукой, начинаю «вспоминать», устремив невидящий взор на злосчастный билет.
1. Развитие банковской системы в странах Западной Европы.
Мне бы, для начала, узнать, какие страны входят в Западную Европу, не говоря уже об их банковской системе. Эх, знать бы заранее, я бы прочитала конспекты именно по этой теме. Хотя, на том автобусе, было абсолютно все равно, что читать, пользы никакой. Банковская система… развитие банковской системы… банковская… банк… банка… Интересно, в какую цену сегодня трехлитровые банки? Пока сезон не прошел, надо бы купить пару ведер клубники на варенье. А зачем мне «трехлитровки» для клубничного варенья? Семисотки будут в самый раз. Конечно, семисотки. Семисотки… литровки… Ой… так, что там с банковской системой? Нет, это бесполезное занятие. Может, второй вопрос попроще?
2. Сущность, причины инфляции и факторы, определяющие их.

Будь она неладна, эта инфляция! Из-за нее все подорожало. Инфляция… Стоп… Довта Абдулаевич что-то говорил про избыток денежных средств, приводящий к росту цен на товары. Как же там было? Это же надо правильно сформулировать, а не мямлить, как попало, «своими словами». Инфляция – это… интересно, избыток. Сколько ни выпускают, а денег вечно не хватает. Наверное, где-то они и бывают в избытке. Инфляция – это… выпуск… И почему нельзя ограничиться определением? Еще причины и факторы ему подавай. Я же их в жизни не вспомню.
Тишину нарушает голос преподавателя: «Кто готов отвечать?»
– Я, – вскидывает руку Милана.
– Проходи. Садись.
Начинается допрос. Только девушка начинает отвечать на вопрос, тот перебивает ее и задает другой, совсем не по теме. Но Милана не сдается. Нисколько не растерявшись, она отвечает на заданный вопрос, как будто только его и ждала.
Мы слушаем, затаив дыхание. Теперь становится понятно, что у нас нет никаких шансов. Чтобы сдать экзамен, нужно знать абсолютно все и быть готовым к любому вопросу.
Отвоевав в неравном бою свое «отлично», Милана покидает аудиторию. А что же делать нам? Надо быть очень отчаянным, чтобы сесть лицом к лицу с профессором, если у тебя слабые знания. (А уж если их вовсе нет…)

Поняв, что больше никто не собирается отвечать, неуверенно встает со своего места и проходит вперед Адам. Он мальчик умный. Профессор ему вопрос, он, тут же – ответ, профессор прерывает его, задает следующий вопрос. Короче, идет борьба. Парень, как и Малана, напорист, не сдается.
– Нет. Не получается у тебя, – с пренебрежением выдает Довта Абдулаевич. А затем «нокаутирует» студента: – Чтобы твои старания не пропали даром, я поставлю тебе «тройку».
– Не стоит. Я приду на пересдачу.
Так Адама не позорил еще ни один преподаватель. И отвечал он неплохо, по-моему.
«Вы бы поставили эту тройку мне, чтоб мне к Вам больше не возвращаться», – думаю я про себя.
Когда Адам выходит, профессор окидывает нас взглядом победителя:
– Если вы не готовы, можете идти. Не тратьте свое и мое время зря.
Двое студентов, быстренько вернув билеты, покидают аудиторию.

– Довта Абдулаевич, Вы не могли бы поставить мне «тройку»? У меня столько проблем… – я начинаю тараторить невпопад, перебирая все свои нерешенные дела, приплетая детей, всех родственников, сама удивляясь своей наглости.
Профессор даже растерялся.
– Дайте ваш билет,– говорит.
Отдаю.
– Ну, ответьте хоть на один вопрос. Как же так? – он сильно удивлен.
– Можно, я расскажу про инфляцию? – говорю я, как будто мне есть что рассказывать.
– Прошу.

Я без запинки пересказываю определение инфляции, которое мы записывали на лекции. Замолкаю. Не моргая, смотрю в одну точку перед собой, стараясь не смотреть на преподавателя.
– Так-так, – берет со стола мою «зачетку».
Я начинаю говорить все, что могу припомнить по этой теме, но голос мой постепенно слабеет.
Его не устраивает мое повествование.
– Что вы еще можете добавить по данному вопросу? – перебивает меня профессор.
Я молчу.
Закрывает зачетку:
– Нет.
– А можно, я расскажу про чек?
– Но это не ваш вопрос!
Я начинаю хныкать.

– Ну, ладно, – недовольно вздыхает Довта.
Я его сильно достала. По всей видимости, такой наглости он прежде не видел.
Не дослушав меня до конца, он ставит в зачетку «три», собирает свои бумаги и быстро выходит из аудитории. «Спасибо!» – успеваю я крикнуть ему вслед. Конечно, мне стыдно, но… Не поставь он мне эту оценку, пришлось бы мне сдавать экзамен посложнее этого, дома. Выслушивать такие вопросы как: «Почему не сдала экзамен? Если платить, зачем зря ездить на занятия? Зачем было идти замуж, не доучившись?» Слушать и не знать на них ответов.
Тем временем в коридоре Милана «сдает экзамен» студентам. Те окружили ее, не отпускают.
– Какой вопрос он задал?
– И что ты ответила?
– А он что?

Кто-то быстро листает свою тетрадь.
– Но в конспектах такого нет.
– Да, я знаю. Я это в книге прочитала.
Второй, растолкав всю толпу, пробирается к Милане, протягивает ей ручку и тетрадь:
– Вот как ты ему ответила, так здесь и запиши.
Поодаль другая группа собирает деньги на экзамен. Они потеряли надежду сдать его своими силами.
А я, счастливая, поехала домой на студенческом автобусе под песню «Почему же, почему же дождик капает по лужам?», доносящуюся из сумасшедшего магнитофона, и голоса, пытающиеся перекричать ее.

2009 г.

Перевод с чеченского автора.

Вайнах№11, 2018, электронная версия

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх