Магомет Кудаев. Горсть ячменя.

Кудаев22Кудаев Магомед Хасанович (1933). В 1944 году был депортирован в Среднюю Азию. В 1957 году служил в Советской Армии. В 1965 году окончил техникум по контрольно-измерительным приборам в городе Семипалатинский. С 1965 года работал в Нальчике электротехником. В 1972 году окончил высшее кулинарное училище. С 1980 года публикуется в кабардино-балкарских газетах и журнале «Минги-Тау». Вышли книги «Судьба» (1995 г), «В дороге» (1998 г.), «С огня в пламя» (1995). Членом Союза писателей России.

Рассказ

Светлой памяти тех,
кто остался в изгнании на чужбине
и не вернулся в родные края

Во дворе срубленного дома, расположенного в северной части села Кылды Баксанского ущелья, сам с собой играет пятилетний ребенок. Из камней, размером не больше кулака, он строит каменную ограду. Порой, взяв очередной камень в руку, он как бы спрашивает разрешения у фотографии, прислоненной к фундаменту дома. С фотографии смотрит человек в офицерской форме:
– Аття, как ты думаешь, подойдет этот камень туда? Ладно. Пусть будет так, как ты скажешь.
Подобным образом он общался со своим отцом, который, проливая кровь, героически сражался на фронтах Отечественной войны ради своего народа, ради своей страны. Установив на место фотографию, сдутую утренним восточным ветерком, мальчик продолжает разговаривать с ним.

– Аття, извини за оплошность, я совершил ошибку, – сказал он и поправил слетевшую фотографию и, сняв свою безрукавку, сделал подобие заграждения, чтобы ветер не сдувал ее больше. Далее он продолжил свою работу.
– Магомет, душа моя, у нас нет другой фотографии кроме этой, если твой отец не пришлет новую. Будь осторожен, смотри, чтобы ветер не унес ее, – сказала ласковым голосом светловолосая женщина необыкновенной красоты. Она нагнулась и поцеловала ребенка в глаза.
– Ая, когда будешь писать Атте письмо, скажи, чтобы он прислал много фотографий, ладно? – сказал мальчик, одновременно давая понять, что ему приятна ласка матери.
– Ладно, дитя мое, напишу, – сказала мать, утирая невольно навернувшиеся на глаза слезы краем платка. – Магомет, душа моя, сегодня магазин нужно открыть пораньше, чем обычно. Должны привезти товар из Ташкурума (Тырныауз). Перекуси что-нибудь и пойдем.
Только закончила она это говорить, как послышался сильный рев моторов многочисленных машин, который заглушал вокруг все звуки, включая рокот реки Баксан. Шамкыз, на душе которой стало тревожно, быстро схватила и прижала к груди играющего мальчика. Ребенок выскользнул из объятий матери и побежал туда, где играл недавно, забрал фотографию отца и, спрятав ее за пазуху, опять прижался матери.
Нарушая утренний покой и спокойствие всех жителей Кылды, вверх по Баксанскому ущелью ехала колонна машин. Некоторое время она так и стояла, заключив в объятия своего сына, провожая взглядом проезжающие машины. Потом, опомнившись, зашла домой.

Не прошло и часа, как появилось ощущение, что земля уходит из под ног… Мычание коров, блеяние овец, крики людей… Послышалось несколько выстрелов и жалобно заскулили собаки… Соседи все были взбудоражены. По селу начали распространяться слухи, что всех выселяют. Так как не было моста до солнечной стороны реки Баксан для переправы, офицеры, взяв с собой солдат, отправились пешком спускать местных жителей по маленькому мостику. За каждым домом было прикреплено по 2-3 солдата. Они дали команду, чтобы за полтора часа все оделись и вышли на проселочную дорогу. По мере возможности переселенцы старались захватить с собой кое-какие вещи. У Шамкыза кроме сына никого не было. Помощи от пятилетнего ребенка ждать не приходилось. С тех пор, как мужа забрали на войну, прошло пять лет. Он не смог даже попрощаться со своей семьей. Был призван на финскую войну, после которой началась Великая Отечественная война. Вот уже два года в звании офицера он защищает Родину от врагов. По мере возможности старается радовать сына посылочками. В недавней посылке были хромовые сапожки. Тогда, несмотря на то, что они были ему очень велики по размеру, счастью не было границ. От той радости теперь не осталось и следа – оно перестало греть теплом, подобно солнцу, спрятавшемуся в облаках.

К Шамкыз пришло осознание, что их точно выселяют из родных мест. Она одела сына теплее и сама стала готовиться. Магомет, казалось, осознав всю серьезность сложившейся ситуации, не плакал и не капризничал, с посылом: «Чем же помочь?» – крутился возле матери. Приготовившись, Шамкыз хотела одеть обувь… но тут Магомет со словами:
– Одень лучше мою обувь! – поставил перед матерью свои хромовые сапожки.
– Да буду я жертвоприношением твоей душе, понимающей мою обеспокоенность, – сказала Шамкыз, лаская сынишку и одевая предложенные им сапоги.
Предполагая, что время для сборов вышло, Шамкыз одной рукой взяла мальчика за руку, другой – все свое состояние, которое поместилось в один чемодан, и вышла на улицу. Прямо на выходе один из солдат, которому приглянулись сапоги, что были на Шамкыз, потребовал, чтобы она их немедленно сняла. Шамкыз не захотела подчиняться приказу. Не потому, что сапожки являлись для нее каким-то материальным состоянием, а потому, что они были подарком ее единственному сыну от самого дорого ей человека.

Взбешенный игнорированием приказа солдат, стянув с плеча ружье, приставил дуло ко лбу женщины и заругался непристойными словами. Прижавшись к коленям матери и взывая к ней в отчаянии, сын изливался слезами:
– Отдай! Я попрошу отца, чтобы он нам еще раз прислал сапоги.
Солдат, убрав со лба Шамкъыз дуло, обращаясь к испуганному ребенку, прижавшемуся к матери, с пренебрежением произнес:
– Гаденыш! – и ногой отодвинул его в сторону.
Увидев, как грубо отнеслись к ребенку, у Шамкыз потемнело в глазах. Она сказала солдату на чистом русском языке:
– Это не гаденыш, а сын боевого советского офицера! Будь навек проклят, зверь, потерявший человеческий облик! Подавись, собака бродячая!

Она сняла один сапог и бросила в лицо солдата. Не успела Шамкыз снять второй сапог, как на этот шум пришел один из сопровождающих офицеров. Обратив внимание на то, что женщина стояла босая на одну ногу, он спросил:
– Что случилось?
Шамкыз ответила:
– Товарищ старший лейтенант, этому солдату нет оправдания: приставив дуло ружья ко лбу, вынуждает меня снять обувь. Это еще что по сравнению с тем, что испытал этот ребенок, которого обругали последними словами и, можно сказать, вытерли об него ноги. Мы семья такого же советского офицера, как Вы, и не заслужили подобного отношения.
Познания Магомета в русском языке были несравненно малы, но, осознавая суть происходящего, он достал из-за пазухи фотографию отца в офицерском мундире, подтверждая слова матери и для пущей убедительности сказал:
– Аття, – и протянул офицеру.

Офицер, рассматривая фотографию, которую взял из рук мальчика, невольно прослезился. Он, пряча наступившие слезы от Шамкыз, повернулся в сторону и утер их платком. Его лицо изменилось, как ненастная погода.
– Делай что хочешь, но с этого дня больше не попадайся мне на глаза! Убирайся отсюда немедленно! – прикрикнул он на солдата и прогнал его.
После офицер вернул фотографию Магомету, взял его на руки и проводил их до моста. Там, попрощавшись, ушел. То, что творилось у моста, напоминало вавилонское столпотворение. Было такое ощущение, что мир сошел с ума. После того, как узнали, что всех будут выселять, некоторые семьи, не желая оставлять домашний скот на произвол судьбы, пытались их собрать у большой дороги. Собаки, не отстающие от хозяев, оказавшись в одном месте, дрались друг с другом. Однофамильцы, не желая разлучаться, чтобы сесть в одну машину, окрикивали друг друга. Так как у Шамкыз кроме Магомета и чемодана больше ничего не было, обняв дите, она присела на корточки в одной из машин. Когда с трудом все люди уселись, машины тронулись.
Собаки некоторое время бежали за своими хозяевами, но машины прибавили ход, и они начали отставать. Вскоре они скрылись из виду.

На Нальчикском железнодорожном вокзале выселенцев, не давая ступить и шагу, окружили, словно каких-то животных, и загнали в вагоны, в которых раньше перевозили скот.
Потому как весна еще не успела вступить в свои права, внутри вагона было немыслимо холодно, и обычному человеку было невыносимо тяжело в нем ехать, не говоря уже о том, чтобы на время обрести в нем хоть какое-то подобие покоя.

Беспомощные старики и дети сидели на необстроганных деревянных брусьях, как на ступеньках, другие на корточках забились по разным углам. А хуже всего было то, что не было возможности элементарно справить нужду. В первое время, пока не приноровились, было трудно. Особенно трудно приходилось женщинам, даже в такой ситуации старавшимся твердо следовать горским обычаям. Стало полегче, когда один из углов вагона отделили ширмой. Еще одна беда – голод, от которой все мучились, не успев захватить с собой еду на дорогу.
Раз в день старались приготовить что-то вроде мучной похлебки, без соли и приправы – вот и вся провизия на дорогу. Количество хлеба для каждого было строго ограниченно. Магомет, понимая все, не просил добавки и не капризничал, он даже такой маленький старался не огорчать мать.

На больших станциях, как только пересекли границу Казахстана, начали отцеплять некоторые вагоны. На станции Отар тот вагон, в котором находились Шамкыз со своим сыном, тоже отцепили от эшелона. Остальные вагоны отправили в сторону Алма-Аты. Солдаты, пересчитывая людей словно скотину, стали сажать по повозкам, запряженным лошадьми или волами. Прибывшие коменданты сопровождали их дальше – в те села, куда их распределяли. Комендант, вместе с несколькими семьями, привез Шамкыз в деревушку под названием Красный Октябрь. Кое-как отремонтировав полуразвалившиеся глинобитные дома, куда их поселили, переселенцы начали потихоньку обживаться.
В первое время, чтобы Магомет не мучился от голода, имущество, что смогла привести с собой, Шамкыз обменивала на муку и зерно. И так малые запасы, которые только уменьшались изо дня на день, к осенним холодам, можно сказать, иссякли полностью, и они вместе с другими переселенцами начали собирать редкие колоски, оставшиеся после уборки на полях, и ими выживать. Но если бы и их свободно они могли собирать. Немало было дней, когда собранные за целый день, скорчившись в четыре погибели, колоски отбирались сторожами.

В такие дни Шамкыз, нагрузившись хворостом, возвращалась домой, и чтобы Магомет не переживал, не говорила, что неудачно ходила за колосками. Говорила, что ходила за хворостом, и готовила из того мизерного запаса, который она держала на черный день. Накормив Магомета тем, что осталось, сама частенько за целый день пила только воду.
Из собранных засохших прутьев и веток пытались разжечь огонь, чтобы приготовить пищу. Пришла осень со своей непогодой, настали холода. Были и такие времена, когда внутри комнаты замерзала вода в ведре.
В конце октября выпало большое количество снега, тем самым, лишив единственной возможности выжить – сбор колосков оказался невозможным.
Ко всем невзгодам еще и Шамкыз сильно заболела. Она еле могла встать на ноги. Кажется, у нее было воспаление легких, был сильный кашель, не могла дышать, задыхалась, что причиняло ей большие муки. Плюс ко всему из провианта осталась всего лишь горсть ячменя.
Гордость и хорошее воспитание не позволяли Шамкыз собирать милостыню, да и откуда и у кого просить, когда вокруг все испытывали лишения. Единственной надеждой, чтобы выжить, являлась возможность собирать колоски в поле.
Шамкыз прекрасно понимала, что даже в те дни, когда снега не было, колосков она могла набрать не так много. А тут выпал снег… Но иного выхода у нее не было – приходилось выходить в поле. Ну а в те дни, когда и нечего было думать выходить на улицу, когда сильные метели и морозы властовали в природе, она из горсти сбереженного на черный день ячменя делала курмач (жареный ячмень) и ставила перед Магометом. Магомет, съев одну треть жареного ячменя, со словами:

– Мама, я наелся, теперь ты, – ставил миску перед матерью.
– Я совсем не голодна, – говорила Шамкыз и не притрагивалась ни к одному зернышку.

Сначала она из старого тряпья, уложенного слоями, вырезала и наметала себе однопалые перчатки. Потом, чтобы Магомет не замерз, одела на него все тряпье, что нашла, и они отправились на поле. Короткий зимний день, пока они собирались, неумолимо приближался к концу. Добравшись до поля на окраине села, они начали разгребать снег руками и ногами и искать колоски.

Несмотря на то, что после снегопада прошло уже несколько дней, поземка стелилась по уже затвердевшему насту. В поисках пшеничных колосков они руками и ногами пробивали верхний наст снега. Снег под ним был рыхлый, как земля, и тут же развивался на ветру, исчезая на глазах. До захода солнца оставалось меньше часа. Пробивая руками и ногами корку льда, ничего кроме несколько колосков найти не удавалось. Решили пойти домой. Шамкыз начала отставать от сына. Магомет, думая, что мать идет следом, сосредоточенно пробивая крепкий наст снега, даже не понял, что расстояние между ними, вместо того, чтобы сокращаться, неумолимо увеличивалось. Когда он заметил, что ее нигде не видно, тут же развернулся и побежал по своим следам обратно в поисках матери. Прямо на снегу, у цепочки следов, оставленных Магометом, сидела Шамкыз, оперевшись на руку, и прерывисто дышала. Когда она увидела Магомета, силы покинули ее, рука, на которую она опиралась, подогнулась, и она плашмя упала в снег. Магомет взвыл как раненный зверь и упал на колени:
– Мама что с тобой? – вглядываясь в ее лицо, сквозь слезы спросил он.
– Магомет, сынок, сердце мое, твой отец обязательно вернется с войны живым и здоровым. Когда он вернется, скажи ему, что вас двоих я любила больше жизни, – сказала она, собрав остатки последних сил, потом она прочла маленький сура из Курана – обращение Аллаху и закрыла глаза. И уже после не открыла. А слезы ее превратились в ледяные бусинки у нее на лице. Больше она не шелохнулась.
Магомет приподнял голову матери и положил к себе на колени.
– Мама, Аллахом прошу, не умирай! – и заплакал еще горше.
То, как рыдал над телом своей матери этот пяти-шестилетний ребенок, казалось, заставит заплакать даже яростного палача.

Стараниями горстки жалких и никчемных людей рушилось будущее целого народа и то, что произошло с этим ребенком было неизмеримо ни с чем. Рядом с ним не осталось никого, кто бы утешил его в горе и позаботился о нем. Посреди поля в холодную студеную зиму один-одинешенек сидел он у тела своей матери и оплакивал ее. Такое вынести не под силу и взрослому человеку не то, что ребенку. Но на все воля Всевышнего и изменить ее никому не под силу.
Так, лишившись материнского тепла и опеки, к прочим лишениям, выпавшим на его долю, прибавилось еще одно – сиротство. К сожалению, его плача никто в селе не услышал и не поспешил на помощь. Однако, Всевышний не оставил ребенка. Еще до того, как окончательно стемнело, показался чеченец Абдул, возвращавшийся из соседнего села домой, верхом. Односельчане за его атлетическое телосложение называли его Абдул-Горой, но он на них ничуть не обижался. Абдул никогда не сидел без дела, всегда помогал людям. Вот и сегодня по воле Всевышнего Аллаха он оказался в нужное время в нужном месте. Издали различив темные силуэты на снегу, он направился к ним. Услышав плач ребенка, подстегнул лошадь и, ускорив ее бег, оказался возле них.
Определив, что женщина, лежащая на снегу, не подает никаких признаков жизни и, поняв, что одному ее тело в село не привезти, он тут же отправился за подмогой в село.

Магомет, плача и прижимаясь к ледяному телу матери, не шелохнувшись, так и остался на своем месте. Абдул, подъехав к первым же домам, рассказал, что произошло, и поскакал что есть мочи обратно.
Когда Абдул вернулся, ребенок до такой степени замерз, ослаб и дрожал, что у него зуб на зуб не попадал. Его голоса почти не было слышно. Но он все равно пытался звать мать по имени и старался быть к ней поближе.
Одному Всевышнему известно, как бы все обошлось, если бы чеченец не оказался так быстр и, припозднись он еще чуть-чуть, ребенок замерз бы. Абдул, будучи ссыльным, сам испытал немало горя. Потеряв почти всех родных, одних навсегда, других на время выселения, он особенно тяжело воспринял горе этого несчастного ребенка.
Спешившись, Абдул первым делом снял малыша с тела матери и, сняв с себя теплый тулуп, закутал его в него. Сам же склонился к несчастной женщине. Тут же у него в памяти воскресли дни, когда он прощался со своейматерью, умершей от голода на чужбине. Когда он вернулся с войны, откуда демобилизовали всех представителей переселенческих народов, она уже была слаба… Последний кусок хлеба отрывала она от себя, чтобы спасти племянников-сирот… Когда к месту подъехали еще несколько всадников, Абдул, сочувствуя безутешному горю ребенка, поднял и посадил на лошадь, бережно прижал его к себе, и направился в сторону села. У ребенка не было другой возможности что-либо сделать, вытащив головку из закутанного тулупа, и как бы прося прощения у своей матери, он пытался вглядеться в то место, где осталось лежать тело матери. Плакал он до хрипоты в горле, пока сил не осталось. А потом лишь изредка вырывались хрипы. Люди, которые подоспели на помощь, погрузили тело на единственные сани, которые у них были. До села добрались уже затемно. На следующий день погода стала чуть лучше, чем накануне. Общими усилиями похоронили Шамкыз.

Возможности присутствовать на похоронах матери у Магомета не было. Еще с вечера у него поднялся жар. Он впал в беспамятство. Его лихорадило так, что у людей даже не оставалось никакой надежды, что ребенок выживет.
Так, не приходя в себя, он проболел несколько дней. Он с потрескавшимися губами шептал только имя матери и изредка просил пить.
Но все же, без ведения Всевышнего ничего не происходит. Для каждого, кто жив, определен день, в который будет его последний вздох и последний глоток воды. И до тех пор каждый живет так, как ему на роду написано. Как бы то ни было, на четвертый день болезни Магомет, приоткрыв глаза, осмотрел место, где он находился. Когда он окончательно пришел в себя, первым же делом стал звать мать. Потом он начал вспоминать тот роковой день с начала до конца: как мать смастерила однопалые перчатки, как они вместе с матерью в снежном поле наугад искали пшеничные колоски… Он вспомнил, как мать лежала без движенья, и снежная вьюга покрывала ее тело. Вспомнил, как чеченец Абдул, укутав его в свой тулуп, привез в село. Ему никак не хотелось верить, что самого родного человека – матери нет на свете, и он никогда ее не увидит.

К его горю в селе никто не остался безучастным, и хотя Абдул не доверил уход за Магометом никому, все же селяне заходили проведать мальчишку. Хвала Всевышнему, благодаря стараниям и заботе Абдулы, Магомету становилось лучше изо дня в день. Позже о случившемся узнали родственники матери из соседнего села и приехали забрать мальчика к себе. Чеченец Абдул, прикипевший всем сердцем к мальчику, не хотел отдавать его. С ним он забывал свое одиночество. Но и после того, как Магомета забрали родственники, он не переставал интересоваться его судьбой и помогал ему чем мог.

Вайнах, №2, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх