Мадина Абдулвагапова. Чеченская Республика. Моя чеченская война…

АБДУЛВАГАПОВАЖивет в селе Знаменском Надтеречного района Чеченской Республики. Студентка 4 курса отделения журналистики филологического факультета Чеченского государственного университета. Пишет рассказы, ставит спектакли в любительском театре. Публиковалась в журнале «Вайнах».

Моя чеченская война…

Непросто говорить об этом. Ох, как непросто…
Но я постараюсь.
Дети и война, война и дети… Нет ничего более кощунственного, чем соединение этих понятий. Война оставила мне совсем не детские воспоминания. Она попросту украла у меня часть жизни. Ту часть, которая никогда более не вызовет улыбку на моих устах. Мои детские воспоминания – это воспоминания эмоциональные, когда запоминается не целая картина, а какие-то отдельные эпизоды, образы, отзвуки жизни и смерти, терпения, боли и ненависти, смирения и желания жить – всего того, что никогда не должны видеть и знать дети. Всего того, чего я тогда еще не знала и не осознавала, но уже научилась чувствовать.

«…»
Первый, самый смутный, но еще не навевающий тоски образ. Перед глазами встает веранда нашего старого дома. Она была слишком узкая и тесная, чтобы что-то хранить там: сушить белье мешала растущая возле дома на удивление раскидистая сирень, загораживающая половину веранды словно диковинной ширмой. Зимой здесь было холодно, а летом жарко и всегда неуютно и грязно. И только я любила этот балкон. Это были мои владения, мой укромный уголок, мой маленький собственный мир. Мне было около шести лет и самым моим любимым занятием было разглядывание длинной, расстилавшейся серой лентой улицы и чужих окон. Я могла проводить так целые дни, самозабвенно придумывая свой собственный мир, пока уже мама, обеспокоенная долгим моим отсутствием, не начинала кричать на весь двор: «Мадина-а-а!.. Где тебя опять носит?!..». Но я являлась с повинной, отлично зная, что за строгим тоном скрывается улыбка и очередное угощение. Еще я дружила с соседским котом. Отношения, сложившиеся поначалу у меня с ним, трудно было назвать дружбой. Кот лишь высокомерно принимал из моих рук скромные угощения и за это позволял поверять ему все радости и горести, а я шептала ему в мохнатое маленькое ушко о самом сокровенном.

Позже, в самый разгар военных действий, мне пришлось отказаться от своих маленьких удовольствий. Не до того было… Уже не было вечеров, тихих и зачарованных, а только в мыслях иногда возвращалась я к безмятежному спокойствию, не понимая, почему все так… почему так непонятно и страшно… А холодный цементный пол давно уже засыпало сухими листьями…
А творилось нечто чудовищное, невообразимое. Только теперь, размышляя о прошедшем, я начинаю осознавать все в полном объеме. Как много было скрыто от наших детских глаз усилиями родителей, старавшихся уберечь нас от войны, насколько это было возможно. А мы видели. Видели, слышали, жили этим…

«…»
В подвале нашего дома жило около шестидесяти человек. Не считая нас самих – родителей и меня со старшим братом. И не важно, что не было места. Люди просто подходили к воротам нашего дома, с пакетами, с узелками, держа за руки детей, мы обменивались с ними разве что единственным взглядом и молча указывали, куда пройти. Весь пол подвала был застлан одеялами, наложенными поверх друг друга, а полки были уставлены различными банками с консервированными фруктами и овощами. Мама всегда была образцовой хозяйкой, но никогда еще не получала столько благодарности за свои обычные обязанности, как в тот год. Не было ни света, ни газа, ни воды… Зимой из положения выходили, растапливая снег, а летом… Летом по ночам совершались самые настоящие партизанские вылазки за водой и, если повезет, хворостом. Везение бывало разным, а огонь надо было разводить всегда. Поэтому в ход шли книги. Мамина библиотека, каждую книгу в которой она, как филолог, собирала так бережно и с такой любовью, уцелела лишь на одну десятую часть… Помню лишь один взгляд, брошенный ею на страницы, догоравшие в огне самодельной печи. Корешок обуглился, и с трудом можно было разглядеть лишь часть названия «…на и мир»…

Наше село, Знаменское, находилось, если можно так выразиться, между двух огней… Слева, из-за Терека, наступали русские части, а оборона шла с тыла, позади нас. Я всегда панически боялась наступления ночи. Боялась до дрожи в коленях и успокаивалась, лишь крепко вцепившись в руку Артура, старшего брата, и слушая его. Не помню, что он мне говорил, да это и неважно. Главным было слышать голос, такой родной, успокаивающий, ощущать тепло руки. До сих пор не знаю, чего ему это стоило… Оставаться спокойным, когда ночное небо расцвечено добела раскаленными огнями ракет, а от грохота закладывает уши, и ты не знаешь, жив ли тот, кто не успел добежать до спасительного подвала, и не придется ли с утра закрывать глаза тому, кому еще вчера пожимал руку…

В один из таких вечеров, больше похожих на день, мы услышали какой-то особенно громкий треск и шум. Было похоже, что ракета попала совсем близко. Увы, это печальное предположение оказалось правдой. Совсем рядом, угодив в стог сена на соседнем дворе, она разожгла грандиознейший пожар. Языки пламени, справившись в мгновение ока с соломой, с жадностью лизали уже соседнюю изгородь. Не сговариваясь, все разом выбежали на улицу, нарушив одно из самых важных для сохранения безопасности правил. Во всем, в чем только было можно, носилась вода, и через мучительно долгое время общих усилий все же удалось потушить пожар. И никто не задавался вопросом, зачем… Иначе было нельзя.

«…»
Прямо по соседству с нами находилась школа. Школа, в которой учились все мы, в которой проработали столько лет и работают до сих пор мои родители. В школе расположились военные. Совсем юные, восемнадцатилетние ребята, чьей-то убогой и извращенной фантазией одетые в форму и с оружием в полудетских руках.Часто в относительно спокойные вечера мой брат с друзьями любили собираться неподалеку от школы и играть на гитаре. Редкое удовольствие их юности, самое большее, что они могли себе позволить. И, приходя домой, Артур со странной улыбкой жалости на лице рассказывал, как эти юные солдатики, в глубине души так же ненавидящие то, что им вменялось в обязанность, поначалу с робостью подходили к ограде послушать игру на гитаре, и лишь через несколько дней, не выдержав, осмелились пригласить ребят зайти и сыграть для них…

«…»
Я ненавижу войну. Ненавижу за одно только то, что она открыла во мне способность ненавидеть. Война приносит боль, усугубляемую бессилием. Не знаю, кто и как воспримет эти слова, но, когда я начинаю думать о войне, во мне поднимается волна отчаянного бессилия, и других я подобрать не могу.
Создатели войны не только лишены души, но и отнимают ее у других, стирая улыбки с ртов ребяческих, смеющихся, делая из этих юношей машины, ведомые чувством долга, ломая их хрупкие судьбы в угоду неведомым целям. Долга, направленного на удовлетворение чьей-то ненасытной алчности, чьего-то непомерного тщеславия… Армия представляет собой странный шедевр расчета, при котором сила извлекается из огромной суммы бессилия… Так определяется война, затеянная человечеством против человечества и вопреки человечеству. Мы знаем, что существует философия, отрицающая бесконечность. Существует также философия, отрицающая солнце; эту философию, относящуюся к области патологии, именуют слепотой. Возводить недостающее нам чувство в источник истины, считая себя вправе распоряжаться чьей-то жизнью, – на это способна лишь дерзкая самоуверенность слепца.

Ведь если есть на свете что-либо ужасное, если есть действительность, превосходящая самый страшный сон, то это: жить, видеть солнце, быть в расцвете сил, быть здоровым и радостным, смеяться над опасностью, лететь навстречу ослепительной славе, которую видишь впереди, ощущать, как бьется сердце, как послушна разуму воля, говорить, думать, надеяться, любить, иметь мать, жену, детей, обладать знаниями – и вдруг, даже не вскрикнув, в мгновение ока рухнуть в бездну, свалиться, скатиться, раздавить кого-то, быть раздавленным, видеть небо над собой, цветы, листву, ветви и быть не в силах удержаться, сознавать, что оружие твое бесполезно, тщетно бороться, чувствовать боль, задыхаться, корчиться, лежать внизу и думать: «А ведь только что я еще жил!»

«…»
Пустота. Ключевое слово. Оно и определяет состояние моей души, которое я отчаянно пытаюсь заполнить… заполнить чем попало, в большинстве случаев – ерундой… Потому что прекрасно осознаю, что эта пустота – как шрам – невосполнима и неизгладима. Я смирилась с тем, что это уже неотъемлемая часть моей души. Моей и многих, многих других…
Но почему-то мы не задумываемся, почему, почему это чувство не стирается, а временами лишь притупляется боль, как от старого шрама, который будет ныть до конца дней наших. Быть может, это ощущение пропасти – всего лишь результат отсутствия в нашей жизни чего-то одного… того, чего уже не заменишь множеством других вещей. Никогда.

Вайнах, №10. 2013.

1 комментарий

  1. Андрей

    Круто, красота и душевность слова, молодца, я сам воевал в чечне и понимал только одно, человек живет только для того чтобы разрушать. Умничка, мне понравилось, уважаю.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх