Лидия Довлеткиреева. Национальный характер и этническая ментальность в контексте художественной словесности

Менталитет определяют как «самосознание группы», которое проявляется в ежедневном быте, общении, полуавтоматическом поведении членов этой группы.

«Этнический менталитет устойчив, но естественные, порой насильственные формы существования народа меняют его, искажают соотношение элементов в строе мысли. И тогда следует обращаться к объективным свидетельствам об исконной специфике менталитета». [1: 20]
Что же является «объективным свидетельством»? Прежде всего, текст как материальное воплощение культуры, аккумулирующее научную, религиозную, художественную и т.д. картины мира, которые в совокупности составляют некую «целостную модель, свойственную определенному типу культуры» [2: 212], а именно – национальную картину мира.
«Вербальный текст, помимо явного содержания, из-за которого он, собственно, и создается, в неявной форме содержит информацию об этнической (и индивидуальной) ментальности автора текста и отражает культурные смыслы, в том числе и этнические». [1: 80].
Пик средоточия культурно-этнических смыслов приходится на фольклорные произведения. Поэтому исследователь через анализ фольклорного слова с наибольшей степенью достоверности приближается к постижению этнической ментальности и выявлению доминантных признаков народной культуры.

Однако, как было сказано выше, в результате определенных исторических и прочих внешних обстоятельств возможна деформация менталитета, которая проявляется либо в актуализации тех или иных нравственно-этических категорий, либо в отказе от каких-то из них, временном выдвижении на передний, более крупный план ранее не столь существенных ментальных особенностей и, напротив, отходе казавшихся незыблемыми глыбами констант на задний план. В этом случае изменения, происходящие с этнической ментальностью, трудно отследить с помощью фольклорного материала, который не столь богато представлен в современности. Зато художественная литература открывает для этого широкие и интересные перспективы. Тем не менее, если фольклорный текст, будучи результатом коллективного народного творчества, отшлифованного веками, являет более правдивый вариант ментальности, то экспертиза этнической ментальности в контексте художественного произведения сопряжена с определенными сложностями, так как содержит индивидуально-авторскую концептуальную картину мира.

Следовательно, перед литературоведом-культурологом-этнолингвистом стоит непростая задача отделить во «второй реальности» личностное «Я» писателя от «Я» этнического и не подменить по ошибке одно другим.
Бытует мнение, что «мысль о ментальности возникает тогда, когда мы видим что-то, не похожее на нас самих, а потому менталитет может быть тестирован только извне. <…> своим носителем менталитет не может быть отрефлексирован и сформулирован». [1: 19]. Нам кажется лишь отчасти справедливым такой подход. Действительно, при соприкосновении с иной культурой и обнаружении различий возникает некий культурный шок, «конфликт культур», который и есть сигнал о наиболее ярких ментальных характеристиках того или иного этноса. Однако при анализе отражения ментальности в зеркале художественной словесности человек, принадлежащий к той же национальной и языковой общности, что и автор, с наибольшей долей вероятности сумеет более объективно дифференцировать индивидуально-авторское видение от этнического, увидеть и осмыслить этнические нюансы, которые «другими» останутся незамеченными, проникнуть вглубь подводного мира авторских идей, а не барахтаться неуклюже на поверхности необъятного океана, а также понаблюдать, как «работает» этническое самосознание в данной творческой концепции, насколько оно помогает художнику слова решить стоящие перед ним задачи, наполняется ли дополнительными оттенками.
Есть писатели, чье творчество впитывает национальное своеобразие мышления и поведения с наивысшей степенью концентрации. В мировой литературе – это феномен латиноамериканской прозы.

В современной чеченской литературе самый свежий, сочный, терпкий букет национально-ментальных «запахов», бесспорно, вбирает в себя проза Мусы Бексултанова, Мусы Ахмадова, позия Лечи Абдулаева и некоторых других мастеров пера. В последнее десятилетие к этому «медово-горному разнотравью» чеченской ментальности примкнуло и творчество писателя-билингва, переводчика Сулимана Мусаева.
Попробуем отследить, как в ткань своих рассказов этот автор вплетает узоры чеченского характера, образа жизни, ценностей и мышления.
О своеобразии менталитета судят по специфике картины мира. «Картина мира, как мозаика, составлена из концептов и связей между ними». [1: 25, 26]. «Концепты реализуются с помощью лексем <…> в границах словесного знака в частности и языка в целом и представлены в содержательных формах как образ, как понятие и как символ». [3] «Автор художественного текста включает в его концептосферу наиболее релевантные для него единицы национальной концептосферы, то есть такие, которые с максимальной полнотой отражают авторское восприятие мира и в максимальной степени соответствуют прагматическим задачам». [2: 218]

Рассказ «Долг» С. Мусаева в самом своем заглавии содержит один из базовых для чеченской картины мира концептов. В чеченском мировидении образ настоящего, достойного мужчины – къонаха – измеряется степенью соблюдения им нравственно-этических долженствований. Если ты къонах, ты должен… далее следует длинный перечень неписаных формул, которым он обязан следовать, чтобы в народе его прозвали «вуьззина къонах» (букв. полный, то есть наполненный), «бакъ къонах» (настоящий), просто «къонах». Къонах – это некий эталон, к которому стремится каждый уважающий себя чеченец, хотя достижение этого идеала не всегда возможно, так как соблюдение всех, без какого-либо исключения, правил нравственно-этического кодекса не тяжелое бремя, требующее усилий и напряжения физических и душевных сил, а единственно возможная, а потому естественная форма существования, для него нет альтернативы, как поступить в той или иной ситуации – он поступает так, как должен поступить къонах, и никак иначе. В этой естественности, гармоничности и непринужденности, с которыми къонах (таков его генетический код) соблюдает выработанные опытом предшествующих поколений заповеди, отсутствии компромиссов, полутонов и заключается камень преткновения, который не позволяет любому быть къонахом. Об этом в том числе рассказ Сулимана Мусаева, и исходя во многом из этих представлений чеченский читатель формирует свое отношение к герою.

Старик Азим прожил достойную жизнь, он уважаем родственниками, друзьями, семьей, всеми, кто его знает. Но на смертном одре его совесть не отпускает случай давно минувших лет. Как-то, возвращаясь со свидания с любимой девушкой, юноша Азим становится случайным и незамеченным свидетелем нападения бандитов на 50-летнего Умара и его дочь. Азим оказывается в ситуации нравственного выбора: вступить в заранее проигрышную схватку с вооруженными винтовками грабителями или, не выдавая своего присутствия, схорониться за деревьями. Извечное гамлетовское «быть или не быть» на этот раз имеет высокую цену: на кону его жизнь. «Быть» – значит вмешаться и погибнуть: трое крепких мужчин верхом на конях с огнестрельным оружием и пеший юноша с кинжалом, мужчина и девочка под прицелом – такая неравная расстановка сил не оставляет шанса выжить.

Еще один чеченский концепт – косынка в руках Азима – позволяет читателю глубже проникнуть в суть нравственных метаний героя. Для иноязычного читателя платок, подаренный Бикату молодому человеку, – всего лишь «фетиш», знак любви. Чеченскому читателю понятно, что девушка таким способом дала любимому слово выйти за него замуж. Это особый обычай (кара х1ума ялар/ букв.: дать что-то в руки), зачастую соблюдаемый и в наши дни. В качестве предмета-гаранта выступает платочек, колечко, цепочка… (Были и курьезные эпизоды, когда эту роль современные невесты отводили паспорту). В случае дальнейшего отказа девушки от первоначальных намерений данный предмет выступит против нее в споре между сторонами жениха и невесты, и она обязана будет выйти замуж, если, конечно, парень «пойдет до конца» и не уважит чувства ветреной красавицы.
«Кара х1ума ялар» сопровождается также обычаем «хан йиллар», то есть назначением времени, когда молодые объединятся узами брака.
Таким образом, наш герой окрылен данным Бикату словом. Впереди его ждет жизнь с любимой, продолжение рода – дети, возможно, даже сын (важнейший для чеченской ментальности концепт)… Мы видим, что у постели Азима дежурят трое сыновей, исполняя свой сыновий долг, также безусловный по чеченским канонам. Стоит ли понапрасну рисковать жизнью, которая сулит столько радостей?
Старика мучает совесть, в предсмертном бреду он снова и снова переживает этот тяжелый момент своей жизни. И вот ему видится, что он вступил-таки в смертельную схватку, раздался выстрел…

Основная загадка рассказа – в двух сценариях, предложенных автором читателю. Омывая старика-покойника, на его теле обнаружат шрам от сквозного пулевого ранения. Означает ли это, что Азим не смалодушничал, а все же заступился за беззащитных и каким-то чудом выжил? Почему же его в предсмертный час терзает совесть? Почему ему кажется, что он струсил?
Чеченский читатель, который хочет видеть в Азиме къонаха, ведь вся его жизнь до и после этого злополучного дня безупречна, отвечает на этот вопрос так: один факт сомнений настолько запал в сердце героя, что грызет его и перед уходом из этого мира, ведь для къонаха даже в мыслях не может быть другого варианта поведения, при том, что он не безрассуден и осознает меру и степень опасности. На то, что Азим вправе претендовать на это высокое звание, указывают косвенные признаки: заслуженная репутация человека чести; преданная жена (кстати, сестра семи братьев – фольклорный этнический образ красавицы, совершенной внешне и внутренне); кличка коня – Тешам (букв.: верность, надежность), а конь, как известно из чеченских эпических песен илли, является вторым «Я» героя; желание достойно принять смерть – последнее испытание для человека в бренном мире (существенный момент в понимании концепта «къонах»); остро представленная в характере героя традиционная чеченская дихотомия «стыд – вина» («эхь – бехк»). В русской картине мира ей соответствует пара «стыд и совесть», поэтому один из самых негативных отзывов звучит так: «человек без стыда и совести».

В то же время рана на теле старика может быть неким мистическим элементом (в духе Борхеса, Эдгара По, Амброза Бирса), подразумевающим двойную интерпретацию: кто-то посчитает, что это своего рода кармическая метка – наказание Высших сил как постоянное напоминание о трусости; другие, напротив, усмотрят в этом прощение: столь велико было раскаяние героя и так праведна его жизнь вне этой ситуации, что Всевышний даровал Азиму знак для успокоения души: считай, что ты не остался в стороне и был ранен.
Концепт «долг» помогает автору создать композиционно-сюжетный нравственный ребус, который каждый читатель (национальность не имеет значения) разгадывает в силу своих предпочтений и понимания прочитанного. Для чеченского читателя категория «долг» – это еще и мера отношения к герою. Поступил Азим, как того требует кодекс «къонахалла», или нет? Къонах он или обычный хороший человек, которого мучают угрызения совести? Каждый чеченец сам для себя решает эту дилемму.

Причем лексема «къонах» ни разу не используется писателем, она как бы «закадрово» присутствует в воспринимающем текст чеченском сознании.
То есть общечеловеческое понятие «долг» приобретает дополнительные этнические коннотации, которые, без сомнения, не будут уловлены иноязычным реципиентом без фоновых знаний о чеченских традициях, национальном характере и культуре.
Если в рассмотренном рассказе национальная составляющая концепта «долг» реализуется открыто, так как обозначена в названии, является сюжетообразующей, то в новелле «Седа» данная константа присутствует имплицитно. Кроме того, углубляется и ее семантическая нагрузка: ранее акцент был сделан на долге как обязанности, здесь же долг включает в себя один из наиболее значимых для понимания чеченской ментальности коррелятов – вины и ответственности. Вспомним героя рассказа Мусы Бексултанова «Этого он не знал» [4], который, пытаясь объяснить проступок своего сына, ищет «причины» в прошлом, в жизни семи праотцов (повторяющийся числовой концепт), и в настоящем – в своей жизни.

В рассказе «Седа» герой-шабашник во время очередной рабочей поездки на Орловщину удочеряет девочку. Его поступок может быть объяснен с общечеловеческой позиции – просто он очень добрый, милосердный человек. Такую трактовку и даст читатель либо исследователь, принадлежащий к иной культурной среде. Кто-то при этом посчитает его поведение странным или даже неправдоподобным, если находится под давлением стереотипа «злого чечена». Но, с точки зрения чеченской ментальности, поведение Висхана вполне объяснимо. Отец девочки – чеченец, бросил ее русскую мать и ребенка. Женщина, преданная возлюбленным, спилась, спуталась с таким же алкоголиком и держит ребенка в черном теле, словно бы подсознательно мстя ее отцу. Висхан поступает, как настоящий чеченец (эпитет «настоящий» также ментально маркирован, поскольку подразумевает нахождение в рамках сформированных тысячелетиями нравственных координат, а не чеченскость по крови. О том, кто выходит за установленные рамки, говорят «иза нохчи вац», то есть «он не чеченец», хотя по рождению человек таковым является). Висхан берет на себя ответственность за судьбу этого «ангелочка», как он называет пятилетнюю Седу, чувствуя вину за отвратительный поступок ее отца. В чеченском обществе ответственность за ребенка несет отец и дехой (родственники по отцовской линии), а также род, к которому он принадлежит. На чужбине каждый чеченец отвечает за другого чеченца, поэтому часты случаи, когда парни опекают, как братья, чеченских девушек-студенток за пределами малой родины, не являясь при этом их родственниками, и даже позволяют себе указывать им на недолжное отступление от нормы, например, хождение без платка или в короткой юбке, общение с однокурсниками иной национальности и т.д. Это вызывает естественное недоумение у представителей другой, особенно европейской или западной культуры, где каждый несет ответственность за себя лично и никто не вправе навязывать правила поведения.

Итак, «стыд и вина» («эхь-бехк»), «вина и ответственность» («бехк-жоьпалла») движут Висханом. Но писатель далек от идеализации своей национальности. Многих соплеменников удивляет заступничество Висхана, некоторые смотрят на это как на чудачество, с долей насмешки, другие, в том числе родная мать героя, – с откровенным неодобрением и порицанием. Отчего же это происходит? Поведение героя рассказа основывается на исконных нравственно-этических ценностях чеченцев и, безусловно, на общечеловеческих, в то время как на отношении к его поступку матери и некоторых знакомых героя сказывается та самая деформация ментальности под влиянием внешних факторов, о которой было сказано в начале статьи. Век коммерческих отношений, когда любой поступок измеряется единственным критерием выгоды, не позволяет матери по достоинству оценить благородство своего сына. К тому же, меркантильная мамаша уже подыскала ему состоятельную невесту, а незаконнорожденная девочка, конечно же, расстроит столь выгодное сватовство.

Трудолюбие как одна из основополагающих черт чеченского национального характера также получает свое звучание в новелле. В деревне и в колхозе в советское время многие здания отстроены бригадами чеченских шабашников. Действие происходит в постсоветский период в истории России, когда в деревнях царит запустение. Чеченцы все реже приезжают на шабашку, на их земле идет война. Бригады, состоящие из местных работников, беспробудно пьют и трудятся, соответственно, тяп-ляп. Как мы уже отмечали, речь не идет об идеализации собственного этноса и утрированных красках в изображении русской национальности. О том, что водка, безработица и лень – бичи современной России, написано немало публицистики и прозы. Вспомним известный роман «Елтышевы» Р. Сенчина, отмеченный рядом престижных литературных премий в 2009 году, в котором деградация русской деревенской жизни постперестроечного периода списана с натуры, предстает как злокачественный диагноз страны на данном этапе ее существования и является художественным документом эпохи. Такими же свидетельствами выступают и рассказы карельской писательницы Ирины Мамаевой, и многие другие произведения современных российских авторов.

Таким образом, нельзя обвинить Сулимана Мусаева в пристрастном отношении к русскому человеку. Он всего лишь выступает в данном случае как бытописатель, констатируя неприятный факт. Кроме того, он не щадит и своих соплеменников: чеченец бросил своего ребенка и обманул его мать; родственники главного героя ведут себя по отношению к невинному ребенку весьма нелицеприятно (мать Висхана откровенно ненавидит, сноха ласкает при посторонних и оскорбляет, обижает беззащитную малышку, оставшись с ней наедине. Только сестра Висхана и племянники полюбили девочку). От такого «теплого» приема Висхан вынужден, забрав Седу, уехать из отчего дома. Что же получается? Висхан – настоящий чеченец, а другие – фальшивые? Воспитанный в традиционной системе нравственно-этической культуры чеченцев читатель понимает, что герой рассказа ведет себя не исключительным образом, а именно так, как того требует нохчалла – чеченскость. Так поступил бы, например, герой чеченских илли – Вдовий сын. Не приемлющие такое поведение персонажи отошли от заданного праотцами вектора поведения, утратили национальный дух, хотя формально соблюдают традиции и обычаи. Такое искривление ментальности вызывает серьезную обеспокоенность читателя.

Таким образом, представитель иной культурной среды в рассказе «Седа» увидит только поверхностные смыслы: благородный Висхан, «типичные» чеченцы, которые вполне вписываются в стереотип, созданный СМИ в конце XX-начале XXI вв., проблема межнациональных отношений (мать Висхана не приемлет мысли о русской невестке, подозревает сына в том, что это его ребенок, рожденный русской женщиной. Кстати, сам по себе факт неприятия русской снохи не является дополнительным штрихом в создании отрицательного образа матери. Такое отношение характерно для большинства чеченских семей, так как межнациональные браки никогда не поощрялись адатами, даже одноконфессиональные, причем последнее противоречит исламу. Отношение к незаконнорожденному ребенку в чеченском обществе тоже однозначно отрицательное. Само слово «незаконнорожденный» – «къута», «къуталг1а винарг» является грубым оскорблением в чеченском языке, бранью на уровне нецензурной лексики. Поэтому писатель отошел бы от правды жизни, если бы изобразил все иначе). Однако, как видим, это художественное произведение содержит гораздо более глубокие пласты, которые способно обнаружить лишь ментальное око одной с создателем рассказа культурной общности. Полагаем, что, когда мы читаем французскую, японскую, английскую, испанскую и другие литературы, от нас также ускользают многие социокультурные смыслы, очевидные для носителей этих языков. Хотя гений Бальзака, талант Неруды не остаются нами незамеченными, все же на полное понимание художественного течения мысли претендовать мы не можем.

В рассказе «Седа» имеются и другие ментальные признаки, выражающиеся в стереотипе поведения, соблюдении определенных формальных правил. Например, Висхан встает, когда приближается баба Оля, соблюдая традицию: младший таким образом внешне выражает уважение к старшему. Чеченская бригада не работает по пятницам, так как в мусульманской традиции в этот день трудиться не принято. Эти и другие «национальные штрихи» могут быть объяснены с помощью комментария, а могут быть поняты и без него при наличии элементарных знаний о чеченских традициях.

Определяющим в этническом самосознании является «стереотип поведения, национальный характер, объединяющий всех представителей данной нации, но не будем забывать, что этот «стереотип поведения» складывается в определенных условиях природы, климата и рельефа местности, на которой зарождается этнос. Он формируется и реализуется в истории и культуре, и существенным элементом «стереотипа поведения» является стереотип речевого поведения. [1: 80] Выше мы рассмотрели, как в индивидуально-авторской модели мира С. Мусаева реализуется абстрактный ментальный концепт «долг», какой национальной палитрой он окрашивает это общечеловеческое понятие. Обратимся теперь на примере его рассказа «Вкус айвы» к природным концептам и стереотипам поведения, в том числе речевого.
Действие рассказа происходит в годы депортации чеченского народа в Казахстан и Среднюю Азию. Чужбина неласкова к маленькому народу. Еще больший драматически-щемящий накал рассказу придает посвящение: «Памяти дяди Нурди, умершего в трехлетнем возрасте, чей могильный холмик затерялся в бескрайних степях Казахстана». «Чужой» космос противопоставлен в рассказе «своему». «Бескрайние степи» поглотили многие жизни несчастных спецпереселенцев, не оставив даже могил. Скупая, неприветливая природа Казахстана – суровая действительность несправедливо лишенных родной земли чеченцев. В их памяти плодородный Кавказ, с обилием фруктовых деревьев, плодоносящих яблоками, грушами, абрикосами, сливами, душистой айвой, ассоциируется с «настоящим земным раем».

Сирота Мовли катализирует в своей судьбе трагедию всего народа, высланного с цветущего Кавказа в бескрайние просторы холодного Казахстана и Сибири: голод, сиротство, бесправие, одиночество, тоску по Родине, гибель близких… Но, несмотря на это, столь мощно звучит мотив преодолевающей силы человека, способного, как и герой Кайсына Кулиева, «в черный день видеть белизну снега», не потерявшего чистоту души, верного и на чужбине традициям своего края, придающим стальную терпимость сердцу. А запах айвы, ее вкус, не знакомый маленькому переселенцу, приходит во снах… как символ родной земли, надежды на возвращение, неизбежного торжества светлых начал жизни. [5: 12]

Концепт «долг» присутствует и в канве этого рассказа, так как является одним из ведущих ментальных качеств чеченского национального характера. Если в рассказе «Долг» основная смысловая нагрузка этой лексемы – обязанность, в «Седе» – ответственность, в данном произведении этот краеугольный камень чеченского метакода включает обе составляющие: и обязанность, и ответственность. Мальчик Мовли – обычный ребенок, он хочет играть с детьми, его тяготит необходимость присматривать за тяжело больным братиком Нурди. Но, угостившись от соседского мальчишки, не выдержавшего голодного взгляда Мовли, ломтиком горячего хлеба (невиданная роскошь!), он, борясь с собственным желанием скушать это лакомство, плача, преодолевая свою «слабость», бежит к малышу Нурди, надеясь, что ароматный хлебушек обладает чудодейственным свойством и вернет трехлетнего братишку к жизни. Писатель очень трогательно средствами внутреннего монолога, портретных деталей, глаголов быстрого действия передает борьбу в душе мальчика: «Может, съесть? Никто ведь не узнает <…> Бросив на ломаном русском: «Мой домой!» – он помчался к брату. Не доверяя своим глазам, он засунул хлеб за пазуху. Словно поняв, что хлеб, который оказался в такой близости, не достанется ему, требовательно и раздраженно заурчал живот. Размазывая по лицу слезы, Мовли стал тормошить брата». [6:136] Мовли поступает так, как велит долг, обязанность старшего по отношению к младшему, ответственность за него. Хотя, безусловно, не задумывается о ментальной природе своего поступка, настолько он естествен. В чеченской семье старший сын после смерти отца становится главным в доме, и Мовли, хоть еще и сам ребенок (мама укачивает его на коленях), любящий игры, с детским сознанием, наивным, чистым восприятием мира, уже подсознательно несет этот нелегкий груз ответственности. Айва – фитоним, олицетворяющий родину, Кавказ, благодатную Чечню – в его сне имеет запах свежеиспеченного хлеба…

Сулиман Мусаев в этом удивительно лиричном, несмотря на весь трагизм, рассказе демонстрирует две доминирующие сущности чеченского национального характера, позволившие народу выстоять в жестоких условиях выселения: вера во Всевышнего, готовность принять любые испытания, ниспосланные Им («Я согласна со всем, что ниспошлет Аллах», – говорит Басират, мать Мовли, потерявшая и мужа, и трехлетнего сынишку, оставшись с одним мальчиком, у которого теперь «ни брата, ни отца. Один на всем белом свете…»), и терпение – нравственно-этическая категория «собар» («Пусть Всевышний даст тебе терпения и выдержки!» – традиционная этикетная форма выражения соболезнования, которой женщины утешают Басират).
Рассказ «Письмо» Сулимана Мусаева написан на современном материале и аккумулирует культурно-этнические смыслы в высокой степени концентрации, хотя по объему он умещается всего на двух листах. В центре произведения – старуха Тайбат, получившая письмо из заграницы. В нем сообщается о смерти единственного сына от сердечного приступа. Пытаясь спасти его от войны и зачисток (его уже забирали военные и весьма грубо обошлись), мать отправляет сына во Францию. Многие чеченцы во время так называемой «антитеррористической операции» были вынуждены уехать за границу, так как были заложниками обеих воюющих сторон. Еще одна примета современности, отмеченная писателем: крепившиеся во время бомбардировок, артобстрелов и зачисток молодые люди, сдерживавшие свои эмоции, сохраняя самообладание, как того требует пресловутый вайнахский этикет, после окончания военных событий стали часто умирать от таких не свойственных их возрасту болезней, как инфаркт, инсульт, опухоль и др. Накопившееся психологическое напряжение вылилось в серьезные проблемы со здоровьем.

На одном из занятий по этнолингвистике студентам было предложено проанализировать этот рассказ с точки зрения этнических маркеров. Каково же было наше удивление, когда одна из студенток, позиционирующая себя как строгая сторонница чеченских адатов, возмутилась тем, что Адлан, оставив мать, уехал за рубеж, нарушив тем самым одну из главнейших этнических заповедей чеченцев: дети, прежде всего сыновья, обязаны заботиться о родителях; младший сын, женившись, остается в отчем доме; ну а единственный сын не вправе жить отдельно от отца и матери ни при каких обстоятельствах! Никакие аргументы не убедили девушку в том, что это была вынужденная мера: война, прямая угроза жизни, единственный мужчина в семье, задача которого стать продолжателем рода… Нет, он нарушил адат, хоть и поступил так по велению матери, стояла на своем студентка, а значит, его поступок требует осуждения. От судьбы не уйдешь, твердила она, умер за границей, вдали от родной земли, это ему наказание за то, что переступил через законы предков. Такой непримиримый, бескомпромиссный, даже воинствующий традиционализм во взглядах, вопреки здравому смыслу.
В данном случае обстоятельства корректируют поведение человека, оно выходит за рамки стереотипного не по его воле.
Какие еще этноментальные маркеры мы выявили в данном тексте? Обычай гостеприимства: старуха извиняется перед гостьей, принесшей письмо, что забыла на радостях пригласить ее в дом и пытается загладить вину.

Неграмотная Тайбат не может прочитать письма, поэтому первое время остается в неведении, радуясь весточке от сына. Встречающиеся ей на улице люди, пробежав по тексту, отказываются прочитать его, ссылаясь на разные причины, не желая быть гонцами плохих вестей. Вот еще один ментальный маркер, искаженный временем. Чеченская этика требует уважительного отношения к старому человеку. Вместо того чтобы поддержать бабушку в ее горе, дочь Ахмада, парнишка лет десяти-одиннадцати, пожилой мужчина Махмуд, встретившиеся ей на пути, под разными предлогами отказываются от чтения письма. Позиция «моя хата с краю, ничего не знаю» никогда не поощрялась в чеченском обществе, напротив, забота, взаимопомощь, не оставление в беде – вот нравственные ориентиры для традиционно воспитанного чеченца.
Состоятельный, судя по добротному дому из красного кирпича, сосед, завидев Тайбат, быстро заходит во двор. «Надо же быть таким никчемным», – расстроилась Тайбат. Интересно, что за недостойное поведение соседа неловко не ему самому, для него оно в порядке вещей, а старой женщине.

Такое бездушное отношение к пожилому человеку – еще одно свидетельство глубокой ржавчины, разъедающей этнос. Куда бы ни торопился человек, хоть на тушение пожара, он никогда не отмахнется от старца, просящего о помощи. Так было совсем недавно. Читателей-чеченцев (сужу по реакции студентов) коробят метко подмечаемые писателем отпечатки деформированной ментальности в современном чеченском обществе, за которыми таится угроза потери национальной идентичности. Даже парень, почтивший просьбу старухи и прочитавший-таки письмо, выходит за рамки должного поведения. Причем это остается незамеченным даже студенткой – рьяной защитницей чеченских адатов. После прочтения письма он, как полагается, выразил соболезнование женщине и ушел. То есть формально поступил верно, но такой формализм и есть примета времени и искаженного представления о правилах поведения. «Настоящий чеченец» в этой ситуации не может пройти мимо столь оглушающего горя, он должен стать «сыном» несчастной матери, проводить ее до дома, найти родственников, в общем, не остаться безучастным.
Кульминационный эпизод рассказа построен на контрасте: несущийся по пыльной дороге свадебный кортеж, молодежь навеселе, смех, крики, вопиюще невежливое обращение к старухе («Оглохла что ли?», «Отойди, с невестой едем!»), некорректные шутки («Старая, ты чего стоишь посреди дороги? Гаишник что ли?», «Она перекрыла дорогу! Вах-ха-ха! Аслан, заплати ей!»). Последняя «шутка» без социокульурного комментария будет непонятна иноязычному читателю. Имеется в виду обычай перекрывать дорогу свадебному кортежу с требованием выкупа (некъ лацар).

Кажется, что такое поведение молодых людей невозможно в обществе, где культивируется максимальное проявление уважения к возрасту, даже если человек старше тебя всего на один день. Можно было бы подумать, что писатель сгущает краски, показывает, скорее, исключение из правила, если бы не цепочка предыдущих искаженных этнических маркеров, которые убеждают нас в том, что данное неподобающее поведение подвыпивших молодых людей закономерно и логично и свидетельствует о серьезной трансформации не в лучшую сторону, произошедшую с чеченским национальным характером и этнической ментальностью в новейшее время под влиянием военных событий, западно-европейской, более раскованной культуры поведения, рыночных отношений и т.д.
Указанные ментально-этические проблемы, затронутые автором, останутся неотрефлексированными человеком, не имеющим представлений о традиционной чеченской культуре и этике, их препарирование возможно только скальпелем изнутри данной ментальной среды.
Инокультурный читатель увидит лишь гребень волны: вселенское горе матери, потерявшей единственного сына, и бездушие окружающих. Подводный мир во всем его многообразии останется для него закрытым.

Последний «кадр» новеллы кинематографичен и глубоко символичен: «Автомобиль рванул с места, поднимая клубы пыли. Шум его скоро утих. Пыль стояла долго. В ней можно было лишь различить сгорбленную фигурку медленно бредущей, заложив руки за спину, бабушки. Потом исчезла и она…» [7: 160]. Старая женщина, бредущая по дороге, – это тоже национальный концепт и одновременно удачная находка автора: за старухой стоит мудрость веков, чеченские традиции и мировидение, бесцеремонно попираемые современной цивилизацией и потому исчезающие в ее пыли. Таким образом, на материале творчества талантливого современного чеченского писателя Сулимана Мусаева мы наглядно продемонстрировали, как соотносятся национальная и художественная картины мира. Они диалектически взаимодополняют друг друга. Писатель, вплетая этнические концепты в полотно своего текста, высвечивает отдельные грани ментальности. «Национальные концепты являются неотъемлемой частью индивидуальной концептосферы, репрезентированной в любом художественном тексте, а когнитивные единицы индивидуально-авторского мировосприятия в свою очередь входят в национальную концептосферу, создавая так называемые фоновые знания данного языкового коллектива». [2: 233] Без владения этими фоновыми знаниями невозможно полноценное осмысление художественного текста и его понимание. А этнический менталитет в контексте художественной словесности «тестируется» наиболее эффективно носителем языка произведения и, соответственно, обладателем одного с автором набора концептуально значимых единиц ментальности.

Литература:

1. Хроленко А.Т. Лингвокультуроведение: Учебное пособие. – Курск: Изд-во РОСИ, 2001. – 180 с.
2. Язык и национальное сознание. Вопросы теории и методологии. – Воронеж: Воронежский государственный университет, 2002. – 314 с.
3. Никитина С.Е. Культурно-языковая картина мира в тезаурусном описании (на материале фольклорных и научных текстов): Дисс. в виде научного доклада на соискание степени доктора филологически наук. – М., 1999.
4. Довлеткиреева Л. Этноментальный анализ художественного текста (на примере рассказа М. Бексултанова «Этого он не знал») // Вестник АН ЧР. № 1 (30), 2016. С. 104-107.
5. Довлеткиреева Л. Проза. Next. / Вкус айвы. Молодая кавказская литература: Проза, поэзия, критика, публицистика – М.: Фонд СЭИП, 2013. – 284 с.
6. Мусаев С. Вкус айвы. / Вкус айвы. Молодая кавказская литература: Проза, поэзия, критика, публицистика /сост. Л. Довлеткиреева/. – М.: Фонд СЭИП, 2013. – 284 с.
7. Мусаев С. Брелок. – М.: Фонд СЭИП, 2012. – 304 с.

Вайнах №3 печатная версия, №9 электронная версия.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх