Лидия Довлеткиреева. Ментально-семантические нюансы языковых средств выражения.

Каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и устройства мира, или «языковую картину мира». Совокупность представлений о мире, заключенных в значении разных слов и выражений данного языка, складывается в некую единую систему взглядов и навязывается в качестве обязательной всем носителям языка. Так, для носителей русского языка кажется очевидным, что у кого-то светлая голова или доброе сердце; запоминая что-либо, храним это в голове, а чувствуем сердцем; переволновавшись, хватаемся за сердце. [3]


В чеченском ментальном представлении, выражающемся посредством языка, за воспоминания отвечает больше сердце, нежели голова: дагахь 1амаде (букв.: выучи в сердце), дагахьлаттаде (держи (храни) в сердце, помни) и т.д.
Молодой человек, увлеченный какой-либо девушкой, прежде чем познакомиться с ней или открыть свои чувства, скажет по-русски: «Я к ней приглядывался», т.е. наблюдал. В чеченской языковой ментальности эта же мысль будет выражена с помощью слова, отвечающего за другой орган восприятия, а именно слуховой: «Я ее слушал, т.е. прислушивался к ней» («Со ладуг1уш вара цуьнга»).
Разумеется, это связано не с особенностями анатомии, а с языковой картиной мира, к которой эти народы привыкли.
Философ-культуролог В. Гачев, рассуждая о том, как в различных культурах понимается происхождение мира и всего (порождаются ли они Природой или производятся Трудом? ГЕНЕЗИС или ТВОРЕНИЕ?), обращает внимание на ключевые вопросы для того или иного языка и носителей этого языка, определяющие особенности их ментальности.

Так, по наблюдению Гачева, «Почему?» (Warum?) – важнейший вопрос для немцев: их интерес направлен к происхождению, к причинам вещей. И они ищут причины в глубинах прошлого, где корни Древа бытия залегают. Для французов тот же самый вопрос «Почему?» звучит «Pour-quoi» = «Для чего?» Цель важнее причины. «Что это есть такое?» – характерно для греков: вопрос о бытии. [2, с.14] Для чеченцев, на наш взгляд, это также основной вопрос: «Хьо х1ун деш ву?» = «Что ты делаешь?» (Чем занят? Как дела?) – как приветствие, главный вопрос при расспросах. Х1ун еза? (Что хочешь (т)ят)?) Х1ун боху? (Что говоришь(ят)?) Х1ун лаьа? (Что желаешь(ют)?) Х1ун ду шуьгахь? (Что у вас? = Как поживаете?) Везде и всюду – это «х1ун» – что. Но чеченцев в этом «что» интересует не постижение умозрительного, с точки зрения древнегреческой философии, бытия, а конкретная бытийная, деятельная сторона жизни. Причем чеченцы в этом близки к англичанам, которые также не просто спрашивают, как дела. В Англии обитает self-mademan = «самосделанный человек». И там спрашивают: не «Как поживаешь?», а Haw do you do? – с двумя do, выражая интерес к тому, как тебе работается. Однако ответы в этих этикетных формулах, уже дифференцирующе характеризуют чеченцев и англичан. Англичане ответят что-то вроде: «I am good!» (Хорошо! – интонация сдержанная), «I am nice!» (Замечательно!) или нечто подобное. Чем подчеркивается, прежде всего, неприкосновенность частной жизни. При этом на самом деле все может обстоять либо действительно великолепно, либо, наоборот, – человек находится в самом отчаянном положении. Чеченцы же обычно менее самоуверенны и оптимистичны, они, скорее, ложно скромны: «Х1умма а деш вац», – прозвучит их традиционный ответ, что буквально переводится, как: «Ничего не делаю», но подразумевает: «Не стоит обращать внимания на мои незначительные дела и заботы», при этом он может возводить дом, заниматься уборкой урожая или выполнять другую важную и требующую значительных физических или интеллектуальных затрат работу.

Но второй, не менее значимый для чеченцев вопрос – хьенан? – чей? Хьо хьенан ву? = Ты чей? В этом вопросе указание на родовую, фамильную принадлежность человека, так как каждый чеченец должен хранить в своей памяти имена семи предков и нести ответственность за их деяния, как и ответственность за твои деяния будут нести семь последующих за тобой поколений.
Или возьмем преобладание горизонтального и вертикального измерений, на которое особое внимание обращает Г. Гачев в своей работе «Национальные образы мира». Для России, страны «бесконечного простора» (выражение Гоголя), характерны горизонтальные идеи: Даль, Ширь, Путь-дорога превалируют в шкале ценностей. С «широкими русскими просторами» связано чрезвычайно большое количество труднопереводимых русских слов, начиная с самого слова «простор» (а также такие слова, как даль, ширь, приволье, раздолье, и, с другой стороны, неприкаянный, маяться, не находить себе места). [2, c.13 ] И тут же приходит на ум знаменитая есенинская антитеза: «Как бы ни был красив Шираз, он не лучше рязанских раздолий». При чтении русской классической поэзии взгляд скользит по горизонтали.
В кавказской ментальности идея духовного возвышения является центральной, ввиду проживания в горной местности, отсюда ведущими архетипами становятся вертикальные образы: гора, башня, небо, дерево и т.д. Взгляд устремляется ввысь, в небо, где гордо парит орел.

Исследователь балкарской литературы, Кучукова З. отмечает, что, помимо географического, на ментальность кавказских народов накладывается религиозное. В мусульманской традиции гора интерпретируется как аллегория усмирения человеческой гордыни: когда гора Сафа отказывается сдвинуться с места, человек сам (пророк) идет к ней. Отсюда выражение: Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к ней. [4, с. 27] В. Гачев обращает также внимание на соотношение мужского и женского начал в Космосе того или иного народа, а именно на те постоянные языковые характеристики географических объектов, которыми различные народы определяют свою территорию: «Россия – мать сыра земля, и наша главная река – Волга-матушка, и кукла наша – матрешка. Германия же = фатерланд, т.е. «отцова земля», и их река – Рейн – отец Рейн». [2, с.13] Легко замечаем удивительное совпадение: чеченское «Даймохк» – то же, что и немецкое «фатерланд» – «отцова земля». А главные реки – Терек и Аргун. Причем объяснение такой «мужской» основы родной земли вполне получаем в ментальном культе отца, мужчины, мальчика (изначально – защитника, воина) – здесь исторические причины сыграли свою существенную роль в его формировании, – сохранившемся и доныне во всех поведенческих нормах чеченцев, несмотря на влияние западной цивилизации с ее вниманием и подчеркнутым отношением к женщине. Вот лишь некоторые этикетные примеры такого патропревосходства: мужчина до сих пор в традиционных чеченских семьях идет впереди супруги, в общественном транспорте женщины зачастую уступают место мужчинам, даже ровесникам, а то и младшего возраста, женщины пропускают мужчин в помещение, причем всеми этими «льготами» мужчины-чеченцы обычно пользуются спокойно, уверенно, как само собой разумеющимися, что с точки зрения человека, скажем, европейской культуры, не знающего и не видящего исторические, ментально-бытовые и др. корни этих проявлений, выглядит как безусловное ущемление женщины в чеченском обществе. Хотя стоит отметить, что молодежь все больше отходит от этих традиционных установок и под воздействием галантной глобализационной модели взаимоотношений полов, и, может быть, еще и потому, что подсознательно современные европеизированные, изнеженные чеченские мальчики не всегда являются для девушек образцами мужественности, и потому не вызывают трепетного уважения.

Но, несмотря на доминантное мужское начало, обнаруживаемое и в языке как источнике ментальной информации, и, соответственно, в национальном характере, совершенно очевидно, что не менее значимым для чеченцев является культ матери – как вторая, равная по весу и значимости, но разнонаполненная чаша весов. И посему постоянный эпитет, которым чеченцы наделяют свою суровую «отцову землю» – Даймохк – является эпитет «хьоме» – «милая, любимая», что уже несет на себе явный отпечаток женского естества. Да и знаменитая чеченская песня о родине с повторяющимся обращением «Даймохк-нана» содержит в себе оксюморон, который букв. переводится, как «земля отцов – мать». Перифразой словосочетания «чеченский язык» является сочетание «ненан мотт» – «язык матери» (интересно, что и в немецком языке имеется такое же уравновешивающее с «фатерланд» определение – «Muttersprache» – «материнский язык»). Т.е. основа основ – личности, семьи, рода, нации – язык, данный матерью.

Таким образом, чеченские «ин» и «янь» отражают на уровне языковых матриц, а значит, и национального мировосприятия, одинаково уважительное отношение к мужскому и женскому началу, которые воспринимаются как абсолютно противоположные, дополняющие друг друга и создающие в единстве гармонию половинки Психеи – Души народа.
Для национальной литературы информационным порталом, осуществляющим связь с иноязычным миром словесности, является художественный перевод.
Благодаря русскому языку культуры народов России открываются друг другу и миру. Имена блестящих переводчиков Наума Гребнева, Семена Липкина, Веры Звягинцевой, Веры Потаповой, Якова Козловского и других известны многим. Их деятельность немало способствовала популяризации национальных литератур страны.
Однако порой их переводы делали почти неузнаваемыми оригинальные произведения. Об этом в своей статье в журнале «Вайнах» рассуждают доктор филологических наук Халидов Айса и писатель, литературовед Минкаилов Эльбрус, анализируя чеченскую народную песню «Олень». [5]

Зухра Кучукова в своей книге «Онтологический метакод как ядро этнопоэтики» приводит ряд ярких примеров утечки ментальной информации при переводе художественного текста. В частности, она акцентирует свое внимание на одном из стихотворений К. Кулиева, которое посвящено чувствам депортированного. В различных переводах этого стихотворения потеряно самое главное – преодолевающая сила человека. От самоотверженного упорства героя не осталось и следа. Активная и конструктивная роль человека подменена действием окружающих благодетелей. Герой почти бездействует, за него действуют другие.
Сравним:
У Липкина: …в моем сияли взоре и дерево, и женщина, и зори.
(У Кулиева: Я радовался звездам, рассвету…).
У Долинского: Осеняла меня… водица.
(У Кулиева: Я пил…)
У Акима: …был снег белым.
(У Кулиева: Я видел белизну снега).
Если у Кулиева человек – действующее лицо, субъект, то у переводчиков эту роль принимают на себя объекты (дерево, зори, водица, снег). В переводе герой уже не творец, а пассивная сила с созерцательно-выжидающей ролью, – справедливо отмечает исследователь. [4, с. 267]

Мы полагаем, что причина переводческого «произвола» в данном случае объясняется несовпадением ментальных представлений автора оригинального текста и переводчика. А. Зализняк отмечает, что важной составляющей русской языковой картины мира является представление о непредсказуемости мира: человек не может ни предвидеть будущее, ни повлиять на него. В русском языке есть огромное количество языковых средств, призванных описывать жизнь человека как какой-то таинственный (природный) процесс. В результате создается такое представление, что человек не сам действует, а с ним нечто происходит. А мы только оглядываемся вокруг и разводим руками: так сложилось (вышло, получилось, случилось). Специфика русского мироощущения сконцентрирована в знаменитом русском «авось» (надо сказать, что как раз это слово в современной речи употребляется редко и обычно с оттенком самоиронии). Идея, что будущее непредсказуемо, выражается не только в знаменитом русском «авось». Она также входит в значение ряда специфических слов и выражений, связанных с идеей вероятности, – таких, как «а вдруг?, на всякий случай, если что». Все эти слова опираются на представление о том, что будущее предвидеть нельзя; поэтому нельзя ни полностью застраховаться от неприятностей, ни исключить, что вопреки всякому вероятию произойдет что-то хорошее. [3]

В кавказской же ментальности, что мы продемонстрировали, выявляя «главный» вопрос чеченского мировидения, человек выступает в активной созидающей роли творца, полагающегося на высшие силы, но помнящего о том, что орудием этих сил может быть только он сам: «Делан карахь ду ша дерриге, амма бахьнаш лело деза» (Букв.: Все в руках Всевышнего, но необходимо делать (создавать) причины).
«Подобное небрежение к языку и форме оригинальных произведений характерно для многих «опосредованных» переводов – переводов с подстрочника. Несравненно лучше качество переводов непосредственных, осуществленных авторами, владеющими обоими языками, – отмечают Халидов и Минкаилов. – Поэтому важным требованием к переводчику художественных текстов должно быть владение им языком оригинала, умение сравнивать языковые и поэтические формы двух объектов, с которыми он работает, и находить золотую середину». [5, с. 54]

Национальный характер с наглядностью вырисовывается в различных тотемных образах природы, отношение к которым у тех или иных народов может быть диаметрально противоположным, а потому вызывать чувство непонимания и отторжения «иной» культуры как «иного», чуждого взгляда на мир. Так, хищного, жестокого и злого человека в русской традиции сравнивают с волком, в чеченском же ментальном восприятии волк, как известно, – символ свободолюбия, безмерной храбрости, независимого от прочих отношения к жизни и миру. Такое этнопсихологическое несовпадение становится поводом если не к взаимной вражде, то уж точно к неприятию. Но люди с широким диапазоном мышления и чувствования всегда способны понять, что любой символ не может нести на себе однозначной смысловой нагрузки и в его сути всегда есть место для гегельянского единства и борьбы противоположностей. Как это сделал, например, В. Высоцкий, который, преодолев русский ментальный стереотип волка-хищника, в своей «Охоте на волков» за образом загнанного егерями волка – вожака, бесстрашно прорывающегося за флажки,– представляет идеал человека-борца за свою жизнь и свободу. Как видим, в данном случае чеченский эталон совпадает с личностным восприятием автора с несхожей ментальностью. Т.е. понять и принять чужое своеобразие становится возможным только, возвысившись над существующими штампами и психологическими границами, надо иметь смелость «выйти из повиновения» довлеющих установок и «прорваться за красные флажки», воспользовавшись нравственным правилом, своеобразным итогом исследования Гачева: «Любить иные народы не за то, что они такие, как мы, а за то, что они другие, чем мы, а значит, им открыто, ведомо, дано понять то, чего мы не понимаем». [2 c. 20]

Наибольшую сложность при переводе художественного текста вызывают фразеологизмы, т.к. «во фразеологизмах отражаются национально обусловленные стереотипы восприятия окружающей действительности. <…>Не случайно для характеристики фразеологизмов используется термин «идиоматичность», т.е. смысловая неразложимость, своеобразие, слитность и неделимость выражения на отдельные компоненты, затрудненность мотивировки значения». [1,c.216] Например, такие чеченские идиомы, как «хьай де ги валла хьо» (букв.: чтоб ты залез на спину своего отца), «нана лойла хьан» (да умри твоя мать), «ж1алеша ваийла хьо» (чтоб тебя собаки съели) и др. невозможно понять из значений компонентов, входящих в их состав. Естественно, что переводчик, не находя соответствующего эквивалента в русском языке, становится перед проблемой, как донести образное, специфическое, национально-метафорическое видение мира, в основе которого чаще всего лежат субъективные, универсальные признаки. Обратим внимание на то, что приведенные фразеологизмы не являются ругательствами, вульгаризмами, как они могут быть восприняты в случае прямого подстрочного перевода. Они несут разную эмоциональную нагрузку в зависимости от коммуникативной ситуации – подтрунивание, причитание, досаду, возмущение, даже одобрение. Иногда, по сути от беспомощности, делается буквальный перевод в надежде на то, что сам контекст поможет читателю правильно прочувствовать суть данных выражений. В случае, если это действительно происходит, можно говорить о том, что подобные идиомы по-донорски обогащают язык переводного произведения, который выступает в качестве реципиента. Иногда такое вливание происходит, если человек пишет на неродном для себя языке, и его сознание автоматически воспроизводит формулы материнского языка на языке принимающем. Так, в рассказе «Яха» С. Алиев употребляет выражение «нашла ноги», т.е. ребенок, девочка, стал ходить. Автор механически переносит чеченское «когаш карийна» на русский, расширяя таким образом уже возможности этого языка. Но встречается и обратное, причем не только на уровне фразеологизмов, но и вполне простых и безобидных лексем. К примеру, чеченское слово «хаза» – красиво – употребляется при характеристике всего, что можно на русском языке обозначить массой синонимов. И, говоря на русском языке, чеченский ребенок чаще скажет «Книжка красивая», не пытаясь утруждать себя подбором более выразительных и точных синонимов – «интересная, занимательная, поучительная…», но вкладывая в это «красивая» именно такой смысл, т.к. в чеченском понимании слово «хаза» имеет более широкое лексическое значение и вбирает в себя семы, касающиеся не только эстетической, внешней стороны предмета.

Безусловно, на наш взгляд, существенным критерием в оценке адекватности и достоверности художественного перевода служит знание переводчиком и языка, и истории, этнологии, культуры того народа, к которому принадлежит автор оригинального текста. Только при соблюдении этих условий возможно избежать грубой деформации национальной образной структуры подлинника в восприятии иноязычного читателя.

Литература:

1. Богданова Л.И. Стилистика русского языка и культура речи. – М.: Флинта, Наука, 2011. – 248 с.
2. Гачев В. Национальные образы мира. Эллада, Германия, Франция: опыт экзистенциальной культурологии. – М.: Логос, 2011. – 424 с.
3. Зализняк А., Левонтина И., Шмелев А. Ключевые идеи русской языковой картины мира // http://www.lingvoda.ru.
4. Кучукова З. Онтологический метакод как ядро этнопоэтики. – Нальчик: Издательство М. и В. Котляровых, 2005. – 312 с.
5. Минкаилов Э., Халидов А. Сопоставление языков и перевод // Вайнах. №12, 2007. С. 51-55.

Вайнах, №11, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх