Лидия Довлеткиреева. Концепт-стереотип как способ фиксации в языке национального характера

В последние годы особую актуальность в свете глобализационных процессов, которые происходят в мире под влиянием различных внешних факторов (политических, экономических, военных, научно-технических), приобретают исследования в области культурологии, этнологии, этнолингвистики и других смежных дисциплин, касающиеся выявления специфики различных культур, их идентификационных признаков, а также точек пересечения, казалось бы, параллельных прямых. Подобные исследования поддерживают и научно обосновывают кажущуюся провальной идею многополярного мира (в связи с «конфликтами культур», возникающими между европейцами и беженцами из мусульманских стран и приобретающими все чаще уродливые формы агрессивного протеста против всего «чужого»).

Наибольший интерес представляют, на наш взгляд, работы, в которых обосновывается влияние языка на формирование национального характера. Как известно, становление личности происходит под воздействием языка, на котором говорят окружающие, и культуры, в которой он пребывает с рождения. «Человек не рождается ни русским, ни немцем, ни японцем и т.д., а становится им в результате пребывания в соответствующей общности людей. Воспитание ребенка проходит через воздействие национальной культуры, носителями которой являются окружающие люди». [2:25] Обычно индивид не осознает, какие инструменты участвуют в «лепке» его национального сознания и поведения. Родители не всегда внушают своим детям азбучные этнические истины прямым путем, объясняя, что хорошо, а что плохо, как надо поступить в той или иной ситуации, а как не надо… Ребенок усваивает нормы поведения, характерные для данного общества, наблюдая и подражая, этот процесс чаще всего происходит неосознанно. Львиную же долю этноментальной информации он впитывает посредством языка, который, по Гумбольдту, и есть хранитель духа народного. Один из способов хранения этого «духа» – концепты-образы, аккумулирующие наиболее значимые для данной нации нравственно-этические установки в символической форме, с их помощью выстраивается языковая картина мира.

О наличии подспудных смыслов, глубокой наполненности концепта можно судить по тому, как художники слова используют эти важные этнические реалии в своих произведениях. Русская березка во многом благодаря творчеству С. Есенина устойчиво воспринимается во всем мире как символ России и ассоциируется с чистотой (белизна ствола), хрупкостью (тонкие ветви), нежностью, беззащитностью, невинностью и т.д. Многие концепты фокусируют стереотипные представления о том или ином народе. «При всем своем схематизме и обобщенности стереотипные представления о других народах подготавливают к столкновению с чужой культурой, снижают культурный шок». [7: 172] Сравним для наглядности русские, французские и чеченские стереотипы, выявленные путем эксперимента на занятии по этнолингвистике со студентами 2 курса магистратуры по специальности «Филология» Чеченского государственного университета.
Им были предложены слова-стимулы, являющиеся категориями. Возникшие ассоциации были зафиксированы нами как стереотипные в случае повторяемости у большинства испытуемых.

Категории подобраны исходя из мнения Г. Гачева о том, что «каждый народ остается самим собой до тех пор, пока сохраняется особый климат, пейзаж, национальная пища, этнический тип, язык… – ибо они постоянно подкармливают и воспроизводят национальную субстанцию, особый склад жизни и мысли». [3:32] В категории «фрукт» русским названо яблоко, французским – виноград, чеченскими – дикая груша, айва, кислая слива.
Действительно, яблоки – самые любимые в России фрукты в силу природных условий. В христианской православной традиции этот фрукт находится в центре одного из важнейших праздников – Яблочного спаса – Преображения Господня. С яблоками связаны различные поверья (якобы в раю ими угощают детей, поэтому многие родители, потерявшие своих деток, носят их на могилку), традиции, народные гулянья, ярмарки. Спасовским яблочкам приписывают волшебные свойства, в том числе связанные с исцелением, исполнением желаний и т.д.
В русской народной кухне популярны моченые, печеные, сушеные яблоки, пироги с яблочной начинкой, яблочное варенье и другие блюда, компонентом которых является этот фрукт.

Яблоки, таким образом, являются символом преображения, очищения – духовного и физического, здоровья нравственного и телесного, гармонии души и тела. В поэтической культуре русского народа эту нагрузку несет не столько плод, сколько яблоневое дерево в цвету, которое является традиционным образом русской лирики. Федор Тютчев, Андрей Белый, Сергей Есенин, Игорь Северянин, Иван Бунин, Владимир Набоков и многие другие поэты в индивидуальной творческой манере обыгрывают, дополняют различными оттенками национальные смыслы этого концепта. К примеру, А. Белый называет их «цветы забвения болезней и печалей…, цветы нового дня». [10]

Не случаен и тот факт, что в русской пословице «Яблоко от яблони недалеко падает» фигурирует именно этот фитоним, а не груша, вишня, абрикос или что-то иное.
Ассоциация Франции с виноградом (притом, что это ягода, а не фрукт) объясняется культурой виноделия, которой славится страна, являющаяся родиной многих сортов этой сладкой красавицы: Каберне, Шардоне, Совиньон – напитки из этих сортов получили такие же названия.
Наши стереотипные представления об изысканных манерах, тонком вкусе, подчеркнутом аристократизме французов отчасти сформированы двумя взаимосвязанными национальными концептами «виноград – вино».
«Вино для французов является национальным достоянием, так же, как 360 сортов сыра и ее культура», – пишет в своей книге «Мифологии» философ Ролан Барт. [11]

Все участники эксперимента были чеченцами по национальности, этим, возможно, объясняется развернутый «веер» лексем, предложенных в качестве национальных концептов как реакция на отдельные слова-стимулы.
«Чеченскими» фруктами в смысле ментально маркированной семантической нагрузки названы дикая груша, кислая слива и айва. Эти плоды растут в чеченских лесах. Необузданность темперамента, свободолюбие выражает эпитет «дикая» (некультивированная), именно в такой коннотации мы встречаем употребление данного образа в чеченском фольклоре и художественной литературе в творчестве писателей разных поколений: народно-эпических песнях илли, романе А. Айдамирова «Молния в горах», рассказах М. Бексултанова, повести М. Ахмадова «Дикая груша у светлой реки». [5] Обратим внимание, что и слива сопровождается ее характерным признаком: вряд ли можно считать совпадением, что чеченский язык склонен к уточнениям и описаниям в этих случаях: кислая, значит, тоже неокультуренная, природная, естественная, растущая на воле, а не по прихоти человека. Конечно, и в садах выращивают такие сорта сливы, но словосочетание «муьста хьач» («кислая слива») подразумевает, прежде всего, дикорастущую в чеченских горных лесах сливу. Интересный природный феномен, подтверждающий нашу мысль: сливовое дерево относится к домашним породам, в диком (одичалом) виде растет только на Кавказе! [12]

И, наконец, айва. В рассказе современного чеченского писателя С. Мусаева этот фрукт в сознании маленького спецпереселенца ассоциируется с Родиной, Кавказом. Такой выбор образа является удачной авторской находкой, продиктованной этнической ментальностью. До сих пор в этом национальном концепте содержатся отголоски языческих верований. Малышу от сглаза надевают на ручку «лаг» – веревочку с кусочком айвовой веточки. И хотя в самом рассказе нет упоминания об этом устаревающем под влиянием мусульманской культуры обычае, в восприятии читателя-чеченца он неосознанно присутствует так же, как, видимо, и в авторском мировидении, которое подтолкнуло его именно к этому яркому символу. Главный герой новеллы – мальчик Мовли, лет, может быть, пяти. Айва, которую он никогда не видел, но о которой ему рассказывала мама («Настоящим раем был наш Кавказ»), приходит во сне, в мечтах о родном крае. В тяжелых условиях выселения ребенку предстоит бороться за жизнь, за сохранение своей чеченскости. Не оберег ли айва из его ночного видения поможет ему в этом?

В категории «растение» русскими были названы гречка, фасоль, петрушка, укроп; французским – шпинат и все виды зелени, чеченскими – кукуруза, черемша.
Любимая в русской кухне гречка, по свидетельству эмигрантов, во Франции в магазинах вообще не встречается. Зелень и фасоль характерны и для французской кухни. А вот блюда из кукурузной муки, которая в чеченских семьях издавна считается основой здорового питания и многие национальные блюда готовятся из нее (сискал – кукурузная лепешка, ахьаран галнаш – галушки из кукурузной муки, ахьаран худар – каша из кукурузной муки), не так широко представлена в русской и французской кухне. Чеченские бабушки настоятельно рекомендуют своим невесткам в качестве блюда первого прикорма давать малышу кукурузную кашу, чтобы он рос здоровым и сильным.

Блюда из черемши обязательно присутствуют в период ее созревания ранней весной на столах в каждой чеченской семье. Рынок переполнен черемшой с указанием места сбора: шатойская, бамутская, итум-калинская… Они не отличаются по вкусу, но люди отдают им предпочтение по принципу: и я родом из этих мест… Понятие «ц1ера мичара ву» («откуда ты родом») – одно из важнейших для чеченцев, у которых до сих пор очень прочны родоплеменные отношения. Откуда твои корни? Какая земля питала твою сущность? Горы или равнина тебя воспитали? Поскольку чеченцы живут и в горах, и на равнине, этот момент очень существен в характеристике человека. Притеречные чеченцы – теркахо, например, считаются более мягкими, склонными к компромиссам, в то время как ламаро (лам – гора) отличаются более суровым складом души.

Черемша после долгой зимы питает ослабленный организм полезными веществами, витаминизирует, придает энергии. Она прочно ассоциируется в чеченском сознании с родной землей. Несколько курьезных случаев, связанных с этим растением. Моим родственникам, учившимся в Одессе, тетя отправила посылку с черемшой. Источающую пряный, острый чесночный аромат кастрюлю с варящейся черемшой с кухни в общежитии сначала было унесли другие студенты. Но через несколько минут вернули со словами: «Фу! Что за трава?!»
Чеченские эмигранты были арестованы и оштрафованы во Франции за то, что в одном из национальных парков собирали черемшу (она занесена в «Красную книгу»).

Чеченская беженка в Европе, вырвав цветы с клумбы перед своим домом, посадила черемшу.
Эти байки могли бы лечь в основу сюжета рассказа о ностальгии по родине чеченцев, уехавших за границу во время войны в конце XX-начале XXI вв., который, по аналогии с упомянутым выше произведением С. Мусаева, мог бы быть назван, хотя и звучало бы это менее поэтично, «Вкус черемши».
В категории «алкогольный напиток» французским названо вино, русской – водка, а вот с чеченским у студентов возникли затруднения. Первые два стереотипа вполне обоснованы и понятны. На разных полюсах: страна виноделия с особой культурой выращивания винограда, производства, дегустации и потребления вина (аристократизм, изысканность, вкус французов) и страна, где самогон, самопальное производство водки чуть ли не национальная традиция (простота русского человека, разгуляй-душа). Интересно, что студенты не смогли назвать специфически чеченский алкогольный напиток. Хотя в классической художественной литературе упоминается чаг1ар – вино, или кемсийн чаг1ар – виноградное вино, ниха – брага, квас [9: 502,320]. И люди постарше еще помнят эти слова. Очевидно, традиции виноделия не были в дальнейшем развиты в силу исторических обстоятельств: принятие и распространение ислама, Кавказская война…

Из русских национальных блюд самыми частотными словами были блины (славянский обычай масленицы имеет отголоски древних языческих верований, блинчиками, символизирующими солнце, встречают приход весны, устраивая народные гулянья), борщ, щи, окрошка, пельмени; из французских – круассаны, эклер, багет, мясо по-французски, соусы, сыр, французский салат, лягушачьи лапки (последнее отражено прозвищем, применяемым к французам иностранцами – «лягушатники»); из чеченских – жижиг-галнаш (галушки с мясом), ч1епалг (тонкая лепешка с творогом или картофелем), хингал (тонкая лепешка в форме полукруга с тыквенной начинкой), названные выше блюда из кукурузной муки и черемши, т1о-берам (сметана с соленым творогом), к1о берам (острый чесночный соус). Французская кухня отличается большим многообразием (одних сортов сыра более трехсот, множество соусов), сложностью приготовления, в то время, как русскую и чеченскую кухню роднит простота, незатейливость, быстрое приготовление, без особого «колдовства», «магии» и экспериментов у очага. Ни у чеченцев, ни у русских нет культа еды, который свойствен гурманам-французам. Этот факт отражен на уровне языка ставшим интернациональным, французским словом «деликатес» – изысканное кушанье. Однако и чеченцы, и русские отличаются гостеприимством, оно отражено в русских словах и словосочетаниях: «хлебосольство», «встречаем гостя хлебом-солью», «хлебосольные хозяева» и чеченских «хьаша т1елацар» (особый этикет, регламентирующий прием гостей), «хьешан ц1а» (обязательная в традиционном чеченском доме комната для гостей), «веза хьаша» (дорогой гость) и др. Щедрость, любовь к шумным застольям, обязательное угощение гостя в русской традиции перекликается с чеченским обычаем накормить гостей сытно и вкусно, зарезав для них барана, курицу, гуся или индюка. Переступив порог чеченского дома, гость полностью доверил себя хозяевам, а, разделив пищу, породнился с ним. Теперь хозяин несет ответственность за жизнь и здоровье гостя. Поэтому даже кровники пытались хитростью попасть в дом к людям, которые их преследуют по обычаю кровной мести, чтобы, разделив пищу и кров, оказаться прощенными непримиримыми врагами. Исторический факт: целые селения во времена Кавказской войны, Гражданской войны подвергали себя уничтожению только по причине того, что не выдавали бежавших из царской армии русских солдат или красноармейцев деникинцам. И дело было не в идейных предпочтениях, а в обычае гостеприимства.

В группе «животное» русским назван медведь, что совпадает со стереотипным представлением о россиянах иностранцев, чеченским – волк, с названием животного-символа Франции у большинства студентов возникли сложности, и лишь один назвал петуха, который, действительно, олицетворяет эту страну, по мнению самих французов, так как отражает главные черты их характера: смелость, гордость, благородство, задиристость, упрямство. Аллегорическое название Франции – Галльский петух, по одной из версий, потому, что французы являются потомками галлов, а в латинском языке галлы и петухи – омонимы – galli.
Русский медведь вызывает у иностранцев ассоциации с необузданной силой, неуклюжестью, неповоротливостью, даже глупостью. В русских народных сказках мишка олицетворяет силу и простодушие. Его легко обвести вокруг пальца, как это делает Маша, сидящая в корзине, которую сам медведь и несет к бабушке с дедушкой, думая, что в ней только пирожки. На Руси еще с языческих времен существовал культ медведя, так как жизнь большинства славянских народов связана с лесом, а медведь – самый сильный зверь, хозяин лесной. Отсюда изображения медведя на щитах, ладьях, одежде… В медведей рядились на праздниках. Конечно, такое отношение к этому зверю не могло остаться незамеченным, например, заморскими купцами. Россия – большая страна, с очень сложной историей. Мощь ее всегда вызывала опасение соседних, более мелких по сравнению с ней, государств, отсюда, вероятно, отрицательные смыслы, вкладываемые в образ русского медведя. Русские пословицы, между прочим, обоснованность таких страхов вполне подкрепляют: «Медведи – плохие соседи»; «Медведь неуклюж, да дюж»; «Медведь дожидает того, как бы содрать кожу с кого» и многие др. То есть, несмотря на обидный для россиян стереотип, в сознании самих русских людей присутствуют аналогичные коннотации.

Обратим внимание на то, что волк в чеченском микрокосме символизирует свободолюбие, непокорность, храбрость, стойкость, мужество. Очевидно, это связано с тем, что волк не поддается дрессуре, страстно любит волю. Известная чеченская эпическая песня «Узам турпала Нохчо» начинается словами: «Когда принесла волчица волчат, / в эту ночь нас мать родила» [8: 250] В одноименной чеченской притче волк – единственное животное, выдержавшее ураганный ветер в Судный день: несмотря на то, что с него была сорвана шкура, он остался стоять. [8: 262] Высшим проявлением ласки от чеченского отца будут слова, сказанные сыну: «Дадийн борз ю хьо!» (Букв.: «Ты волк дады!») Похвала в адрес другого человека звучит так: «Цхьа борз ю хьо!» («Да ты волк!»)

В русском же восприятии волк – это, прежде всего, хищник – опасный, злой, коварный, злопамятный. Поэтому в русских народных сказках он чаще всего изображен в отрицательном свете, порой даже карикатурно. На негативное формирование образа волка в христианской культуре повлияло, возможно, то, что «в Библии он выступает олицетворением хищности и злобы; волк – это злейший враг пастыря, похититель овец, то есть людей как паствы» [6: 59]. Такое диаметрально противоположное восприятие этого образа в чеченской и русской традиции неизбежно порождает конфликт культур. Чеченцы видят в волке то, на что русский взор не обращает внимания, и наоборот.

Большинство респондентов сошлись на том, что цветком, символизирующим Францию, является лилия, многие также вспомнили фиалку, ландыш, розу, русским названа ромашка, и, что удивительно, испытуемые задумались над цветком, соотносящимся в сознании с Чечней.
Французы любят цветы, иначе бы эта страна не завоевала себе право именоваться «империей парфюма». Францию порой называют «страной роз». Она славится своими цветочными селекционерами, всевозможными конкурсами цветов, многочисленными оранжереями, цветочными рынками и магазинами. Помимо роз, это – георгины, ирисы, астры, герань, клематисы, розмарин, лаванда и многие-многие другие цветы. 1 мая празднуется День ландыша, когда вся страна утопает в этих ароматных и нежных цветах, олицетворяющих здоровье и счастье.

Ассоциация Франции с фиалкой, возможно, возникла в сознании испытуемых в связи с известной книгой новелл Андре Моруа «Фиалки по средам».
Ну и, конечно, главным, королевским цветком этой страны является лилия (fleur de lys). Она так и называется «цветок Людовика», «геральдическая лилия», «бурбонская лилия», была символом королевской власти, изображения лилии красовались на флагах и гербах династии Бурбонов. В настоящее время белыми лилиями и розами украшают свадебные букеты.

Возникшая ассоциация говорит о том, что студенты имеют достаточные фоновые знания об истории Франции, почерпнутые из учебников, исторических и приключенческих романов и кинематографии. Одна из испытуемых напела строчку песни из кинофильма «Гардемарины, вперед!»: «Есть в графском парке старый пруд, там лилии цветут».
Русская ромашка тоже не случайный фитоним. По лепесткам ромашки издавна гадают «любит, не любит», этот красивый нежный полевой цветочек, кроме того, обладает массой целебных свойств, поэтому традиционные ромашковый чай, отвар, настой в русской народной медицине занимают ведущее место. Ромашка символизирует в России семейное счастье, любовь, здоровье. Поэтому один из новых, но полюбившихся в народе праздников – День семьи, или иначе – День Петра и Февронии проходит под знаком этого цветка.

По своей форме ромашка напоминает солнце, древние верования славян характеризует культ солнца, божеств, связанных с солнцем, в различных письменных источниках (летописях, фольклорных текстах) встречается несколько: Сварог, Хорс, Даждьбог.
Другие цветы, названные русскими: василек, колокольчик, лютик, анютины глазки, одуванчик. Как видим, все они – полевые и, как и ромашка, отличаются неприхотливостью, скромностью, нежностью. Слова «ромашки спрятались, поникли лютики» в русской народной песне отражают эмоциональное состояние героини: горечь от расставания с любимым, прощание с ним, тонкие душевные переживания из-за неразделенных чувств.

Если «французские» цветы характеризует утонченность изысканная, аристократическая, даже королевская, то «русские» – утонченность и простота народная.
И, как ни покажется странным со стороны, с названием чеченского цветка возникли определенные трудности. На самом деле, это закономерно: в чеченском разговорном языке на современном этапе развития практически не используются номинаты флоры, для обозначения различных сортов применяется гипероним – цветок. Даже в чеченской песне, в которой иносказательно идет речь о возлюбленной, поется: «Зезаг ду бацалахь лепаш…» («Цветок в траве сияет…») Распространено и женское чеченское имя – Зезаг (букв.: Цветок). Однако это не означает, что видовых понятий, обозначающих различные растения и цветы, нет вовсе. Они встречаются в художественной литературе, в речи представителей старшего поколения, отличающейся большей чистотой, глубиной и первозданностью. Например, з1амза – колокольчик, ишалчай – иван-чай, з1ам – тюльпан, 1индаг1буц – ландыш, лайса – подснежник, пет1ам – мак, шийлабуц – мать-и-мачеха, баппа – одуванчик, у ромашки два наименования в чеченском языке: зазу и к1айдарг… [4] Этими и другими цветами пышно украшена наша земля, но ни одно из названий цветов, тем не менее, не закреплено в сознании как специфически чеченское.

Связано столь скупое языковое представление в лексиконе современного чеченца богатства окружающей природы, буйства красок альпийских лугов и сочных долин с национальным характером и ментальностью: чувства не выражаются открыто, с помощью подобных внешних атрибутов, собирать и дарить букеты, плести венки, пуская их по реке или украшая головы свои и возлюбленных, в чеченских адатах не принято. И лишь в последние годы чеченцы стали перенимать европейскую традицию дарения букетов роз женщинам на особые праздники, причем это характерно для молодых людей, находящихся под влиянием светской культуры. Девушке же, приносящей такой букет в дом, до сих пор приходится придумывать объяснения: мол, подруги, одноклассники, однокурсники, коллеги поздравили. Это покажется несколько диковатым человеку с западной ментальностью, но в чеченском обществе правит такое понятие, как «эхь-бехк» («стыд-вина»): воспитанной, скромной дочери не положено демонстрировать своим родителям, тем более отцу, отношения со своим женихом.

Русским музыкальным инструментом, конечно, названа балалайка (вспомним навязчивый стереотип в восприятии России иностранцами: медведь, играющий на балалайке на заснеженной Красной площади). Чеченский национальный инструмент, прежде всего, дечиг-пондур. Оба инструмента струнные. На балалайке в деревнях балагуры играют шуточные песни, частушки, что демонстрирует открытость, бесшабашность, веселый нрав, широту души, простоту русского человека. Острый на язык, Маяковский называет Есенина в стихотворении «Юбилейное» «балалаечником в перчатках лаечных», намекая на его крестьянское происхождение и характер, которые городской лоск не может скрыть.

Дечиг-пондур предназначен для исполнения чеченских героических песен илли, в которых воспеваются такие качества, как любовь к родной земле, подвиги во имя народа, мужество, справедливость. Илланча – это певец-исполнитель илли. В классическом романе чеченской литературы «Когда познается дружба» Саидбея Арсанова на основе фольклорных традиций создан образ илланчи Джабраила, который в критической ситуации вмешивается в ход повествования (интересное творческое решение – илланча выступает в роли автора) и помогает главным героям, обосновывая это следующим образом: «Певец народа – совесть народа» [1: 84]. Специфически французским музыкальным инструментом участвовавшие в эксперименте считают шарманку. Хотя изобретена она была итальянцем, но с XVII в. пользуется большой популярностью среди бродячих музыкантов во Франции. К тому же, само слово имеет французское происхождение и соответствует названию одной из первых песен, крутившихся на этом механическом инструменте «Прекрасная Катрин». Шарманка первоначально использовалась, чтобы обучить пению птиц.

Франция богата своей музыкальной культурой и историей: бродячие артисты, менестрели Средневековья и раннего Возрождения (оседлые в рыцарских замках и городах поэты-музыканты), трубадуры, труверы, жанр баллады как текстомузыкальной поэзии также впервые упоминается в рукописях с провансальскими стихами еще в XIII в. Странствующие музыканты использовали такие инструменты, как тамбурин, барабан, флейта, щипковый инструмент наподобие лютни… И все же именно шарманка ассоциируется с Парижем, передавая его атмосферу, которую иностранцы обычно обозначают стереотипными эпитетами (романтичная, богемная) или перифразами (город влюбленных, город художников и поэтов).

Таким образом, посредством концептов-музыкальных инструментов также складывается определенное представление о национальном характере.
Национальная женская одежда: русская – сарафан, чеченская – платье г1абали, французская – не задумываясь, участники эксперимента назвали корсет.
Русский сарафан носили крестьянки, он отличается простотой, удобством, как правило, сопровождается красивым орнаментом. Интересно, что этимологию этого слова относят к иранскому корню sapara – «одетый снизу доверху», то есть закрытый, и первоначально сарафан носили мужчины, он имел форму узкого вверху и распашного книзу льняного или ситцевого одеяния. И лишь в XVII в. сарафан стали одевать женщины. Для ежедневной работы неярких тонов, для праздников – понаряднее. Сарафан имеет простой силуэт, но богатый вид праздничного наряда создается за счет цветовой палитры – радостной, яркой и искусных узоров, вышивки, ленточек, отделки жемчугом и др. Мастерство украшения сарафана передавалось из поколения в поколение. На Руси всегда славились золотые руки женщин-мастериц, отсюда архетипический сказочный образ Марьи-искусницы. Сарафан как разновидность женской одежды перешел и в разряд современной одежды. От народного костюма сохранилось название и основной признак – платье без рукавов.

Чеченское г1абали – невероятно красивый и сложный национальный костюм: состоит из туники и верхнего платья. До талии оно плотно облегает женскую фигуру, застегнуто на едва заметные крючки и перехвачено серебряным поясом, иногда покрытым золотом, с гравировкой национального орнамента, инкрустированным полудрагоценными камнями (рубином, бирюзой, сапфиром), подчеркивая тонкий стан девушки; юбка платья, свободная и длинная, зрительно придает еще большую стройность обладательнице наряда; грудь девушки украшают серебряные нагрудники; рукав туники облегает руку, а верхнего платья подобен длинному крылу; верхнее платье от талии до пола имеет разрез, показывая нижнюю тунику. В результате во время ходьбы и особенно танца за счет оригинального рукава и развевающейся полы создается летящий, плавный силуэт, девушка напоминает плывущего лебедя. В современную одежду элементы г1абали не перешли, однако чеченские модельеры активно используют форму этого национального костюма, фантазируя над свадебными и вечерними нарядами.
Как видим, национальное платье подчеркивало красоту чеченской (вайнахской, кавказской) девушки, ее утонченность, нежность, возвышенность. Такой наряд в разных вариациях есть у многих кавказских народов.

Корсет, безусловно, не является национальной одеждой француженок, но этот предмет женской одежды стойко ассоциируется с его родиной – Францией. Кроме того, изучая фотографии женской национальной одежды, а во французских провинциях она имеет свою специфику, обнаруживаем, что во многих селениях поверх рубахи с широким рукавом носили корсет, который туго обхватывал талию и живот, стягивая их шнуровкой и придавая фигуре гордую осанку и стройность. Таким образом, во внешности кавказской (чеченской) девушки и француженки эстетически ценилась стройность, тонкая талия. Русский сарафан был более свободен. И эталоном русской красавицы были крепкие, румяные, высокие девушки – «кровь с молоком», вспомним знаменитое некрасовское: «Есть женщины в русских селеньях…»

Итак, посредством сопоставления и анализа концептов, являющихся стереотипной реакцией сознания на тот или иной язык, страну, народ, возможно высветить определенные грани национального характера и ментальности, обнаружить их интегральные и дифференциальные признаки, приблизиться к пониманию иной культурной общности.

Данный эксперимент можно продолжить следующим набором категорий: национальный мужской костюм, обувь, горячий напиток, песня-символ, черта характера, фольклорный герой и т.д. Анализ реакций испытуемых на эти и другие лексемы-стимулы позволил бы значительно расширить наши представления, с одной стороны, о самобытности сравниваемых народов, с другой – о сходстве их мировидения.

Литература:

1. Арсанов С. Избранное. Когда познается дружба. Роман.– М.: Фонд поддержки чеченской литературы, 2009. – 460 с. – (Библиотека чеченской литературы. Т.2).
2. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. – М., 1990.
3. Гачев Г.Д. Ментальности народов мира. – М., 2003.
4. Гелагаев С.-М. Дийнатийн а, ораматийн а дуьне (Мир животных и растений). – Нальчик: ООО «Тетраграф», 2015. – 108 с.
5. Довлеткиреева Л.М. Концепт «дикая груша» в чеченском художественном сознании // Материалы IX Европейской конференции по литературе, филологии и языкознанию, Австрия, г. Вена, 23 ноября 2015. (The Ninth European Conference on Languages, Literature and Linguistics Proceedings of the Conference). 2015. С. 96-103.
6. Полная энциклопедия символов и знаков. / Авт.-сост. В.В. Адамчик. – Минск: Харвест, 2008. – 607 с.
7. Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. – М.: Издательство МГУ, 2008. – 352 с.
8. Чеченский фольклор. / Сост. Мунаев С., Хатуев А. – М.: Фонд поддержки чеченской литературы, 2009. – 371 с. – (Библиотека чеченской литературы. Т.1).
9. Чеченско-русский словарь. / Сост. Мациев А.Г. – Грозный: ФГУП ИПК «Грозненский рабочий», 2010. – 656 с.
10. http://t-smertina.narod.ru
11. https://ru.wikipedia.org
12. http://www.hutmoy.su/publ/sad_i_ogorod/plodovye_derevja/sliva_alycha_tern_dikorastushhie.

Вайнах №2. 2017

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх