Лейла Кусаева. Тихие ночи.

Рассказ

Кап-кап…
Кап-кап…
Как меня раздражает этот звук! С неохотой вылезаю из-под одеяла, кручу вентиль, пытаюсь заснуть снова. Ворочаюсь, мну подушку, закрываю глаза. Где ты, Морфей?
Нет. Сегодня не мой день. Точнее – ночь. Такая тихая-тихая ночь. И кран, вроде, угомонился. Блаженная тишина… Сейчас засну, смогу…Нет…не могу…Не хватает…чего-то не хватает…Чего? Чего? Какая-то странная тревога гложет внутри. Опять встаю. Иду к окну на цыпочках очень осторожно. Девочки спят так безмятежно, не хочу будить. За окном беспросветная мгла, бледное пятнышко луны и постепенно угасающие окна, как будто кто-то играет в шашки. Вот еще одна фигурка выбыла из поля. Вглядываюсь. Боже, как тоскливо! Ни одного звука, шороха, крика, выстрела, канонады. Как в период затишья, когда не знаешь, насколько далеко идут бои, насколько близка опасность. Как страшно! Страшно…
Бред… Это Москва. Какие бои?! Все это осталось дома, в Чечне, в прошлом. Но почему, если это прошлое, то я не могу заснуть в настоящем? Неужели я привыкла к войне? Нет. Не может быть. Бред. Пустые мысли. Разве к войне можно привыкнуть? «А разве ты помнишь, что такое мир?» – спрашиваю себя. Да, чуть-чуть. Детский сад, первые три класса. А потом игра… непонятная, вроде, не в ромашку, но похоже: будет, не будет… будет, не будет… Родители были уверены, что войны не будет. Мы остались в Чечне. С чего же тогда началось? Эх! Какая каша в голове. Хотя зачем я вспоминаю, на ночь глядя? Дура! Лучше отоспись, завтра с утра лекции.
Спать, спать, спать – уговариваю себя. Не поддаюсь. Ну, ладно. Придется додумать. Сажусь на кровати. Смотрю в темноту. Эге! Да мой мозг уже вовсю диафильм крутит. Ну-ка, что там…
Так-так… Двое взрослых рядом со мной ведут диалог. Это мама говорит с отцом:
– Неужели что-то случится? Столько слухов, многие уезжают. Что нам делать, если…
– Я говорю тебе – ничего не будет. Все эти слова для острастки. Уверен, что власти между собой договорятся.
– Но…
– Ничего не будет. Если что-то случится, мы обязательно уедем, не переживай.
Смотрю на маму. Она такая печальная.
Даа… вот и не верь слухам.
Бжик… переключаю кадр…
Ах-ха-ха! Помню, помню… Очень удивлялась, что у взрослой женщины могут быть такие короткие волосы. Впрочем, песни Roxette мне в детстве все равно нравились. А вот и Fred Mercury с клипом песни Show must go on. Мой первый культурный шок. Я-то думала, что они дурачатся, переодевшись в женские одежды и напялив жуткие парики. Надоело. Хочу мультики. Прошу старшего брата переключить. Но он каждый раз упорно включает музыкальный. И qeenы уже перестают удивлять. Единственный достойный противник клипов – это новости, потому что их любит папа. Он смотрит их каждый день, а иногда несколько раз в день. Это не утешает, так как новости я переношу гораздо хуже клипов. Но я все равно смотрю новости. Сажусь рядом с отцом и смотрю, смотрю… Мне страшно скучно… Какие-то серьезные дяди и тети все говорят и говорят… война… Дудаев… солдаты… русские… чеченцы… Смотрю на отца, надеюсь, что он тоже заскучает и переключит на что-нибудь другое. Увы! Тем не менее не ухожу. Вздыхаю, остаюсь рядом с ним. Просто мне нравится сидеть рядом с ним. Так спокойнее, надежнее и все страшные слова – пустой звук. Но один раз не выдерживаю, спрашиваю у мамы:
– Мам, мам, а это правда, что русские хотят нас убить? Они плохие? Да?
– Боже! Да кто тебе сказал?
– По телевизору говорят, что они придут воевать, а на войне ведь убивают.
Мама притягивает меня к себе, нежно обнимает, гладит лицо:
– Глупенькая, да разве можно верить всему, что говорят по телевизору? Ну скажи… вот… тетя Вера, она разве плохая?
Соображаю: тетя Вера, соседка, живет этажом ниже. Доброе, светлое лицо, серые улыбчивые глаза. А какие пирожки печет! А праздничный пасхальный пирог – просто объеденье. И еще мне нравятся вареные яйца с веселой расцвеченной скорлупой. А сказки? Чудесные волшебные сказки в огромном картонном ящике и все мне.… А еще она никогда нас не ругает, не рассказывает маме наши проделки. Когда брат баловался в отсутствие родителей и, вылив подсолнечное масло из бутылки с балкона, случайно испачкал ее только что выстиранное постельное белье, она ничего не рассказала маме. Ну, совсем ничегошеньки. Какая же она плохая? Очень даже хорошая.
Отвечаю маме убежденно:
– Тетя Вера – очень хорошая!
– Ну а Людмила Николаевна?
Это моя первая учительница. Обожаемая учительница. Она живет на втором этаже. У нее зеленые строгие глаза, курчавые рыже-золотистые волосы. Требовательная, но добрая. А как интересно и понятно все объясняет, а на переменах, чтобы мы не скучали, ставит пластинки с песнями из мультфильмов. И среди них есть моя любимая песня: «От улыбки станет всем светлей». Ее я знаю наизусть. Однажды она включила ее на перемене и вышла, а я сидела, уткнувшись лицом в парту, и подпевала. И только, когда меня дернула за рукав одноклассница, я оторвала взгляд от парты и увидела вокруг себя удивленно-улыбающиеся лица одноклассников. Оказывается, урок уже начался и пластинка была остановлена, только я, увлеченная собственным пением, не заметила. Больше всего меня удивила Людмила Николаевна. Она стояла возле доски и водила руками в воздухе, изображая дирижера.
Я смеюсь, вспомнив этот случай, и говорю маме:
– Мам, и Людмила Николаевна тоже очень хорошая.
– Ну, вот видишь? Нельзя говорить, что русские – плохие. Русские – это народ. А весь народ никогда не бывает плохим. В любом народе есть и злые, и добрые люди. Ты всегда должна помнить об этом. Когда я была маленькой, у меня было много подружек разных национальностей. Среди них была и русская, и армянка, и грузинка.
– Ну, тогда почему их солдаты хотят с нами воевать? Значит, солдаты плохие?
– Нет. Солдаты – такие же люди. Но у них есть начальники, которые им отдают приказы.
И, если начальник приказывает солдату, он должен воевать.
– Но почему солдаты слушаются? Я бы отказалась пойти, – допытываюсь упрямо.
– Они не могут ослушаться. Их могут наказать, могут посадить в тюрьму.
Я молчу. Я не понимаю. В моей голове не укладывается, почему я не могу считать плохими людей, которые хотят прийти воевать. Понимаю, тетя Вера и Людмила Николаевна и все остальные, которые не воюют, хорошие. А как может быть хорошим человек, который пришел убивать? Мне непонятна эта логика.
Мама успокаивает меня, говорит:
– Не переживай. Не факт, что вообще что-то случится. Мы очень надеемся, что войны не будет.
Бжик…
Тяжелый был день.
Я просыпаюсь и выхожу в зал. Все взрослые расхаживают по комнате и плачут. Бабушка умерла? Не хочу верить. Бегом в спальню. Бледное лицо, плотно закрытые глаза и легкая полуулыбка.
Женщины, много женщин в больших платках. Я рыдаю вместе с ними, когда выносят ее тело.
– Она была таким хорошим человеком.
– Говорят, переживала за детей и давление поднялось, сердце не выдержало.
– Мальчик, не плачь! – это они мне. Мы только что вернулись из Хасав-юрта, где были беженцами. Коротко остриженная голова, мальчишеская одежда.
– Я не мальчик… я… я девочка.
Некоторые не поверили. Как странно, что в такие мгновенья людей это могло интересовать больше, чем смерть моей бабушки.
Бжик…
А здесь и на себя-то непохожа…
На мне столько одежды, что формой похожу на капусту. И все равно холод пробирает до костей. Нет газа, света и воды. Научилась выпекать хлеб на костре в саду. Вначале сильно пригорал. Потом ничего – приспособилась.
Зимой жжем в котле пористые кирпичи, пропитанные в керосине, и дрова, чтобы трубы и батареи не лопнули. Дежурим возле котла посменно часами. Плохая тяга, все наши комнаты полны дыма. Особенно кухня и коридор.
Мы с братом на кухне несем ночную смену. Нам отчего-то весело. Недостаток кислорода… кашляем, задыхаемся, глотаем дым, утираем слезящиеся красные глаза и говорим, говорим, чтобы не заснуть. Иногда идем к котлу, закрыв лицо тряпкой, чтобы подкинуть дров. В четыре утра смена должна закончиться.
Бжик…
– Смотри, смотри, как красиво! – За окном в ночи видны летящие огненно-красные искорки, будто рой светлячков плавно уходит по дуге в землю.
– Мам, пап, а что это?
– Отойдите от окон! Это осколки от снарядов. Они раскаленные и потому светятся.
Ложимся спать. Читаем хором молитву «Айятул-Курси». Я, засыпая, еще долго смотрю на «светлячков».
Утром показываю свои находки маме.
– Мам, смотри, что я нашла…
– Боже, откуда это у тебя?!
– Нашла во дворе, – виновато протягиваю ей.
– Выброси немедленно!
Катаю на руке и долго разглядываю эти продолговатые светло-болотного цвета пули. Вздыхаю: «Надо же, какие-то маленькие кусочки металла, а целого человека могут убить». Выбрасываю.
Бжик…
– Оружие есть? Покажите паспорта и метрики.
Несколько солдат осматривают комнаты, обыскивают шкафы, сбрасывая вещи с полок.
– Мам, пап, что им нужно?
Папа молча отдает паспорта, мама печально смотрит на испачканные затоптанные ковры.
Бжик…
Бомбить стали еще сильней. В доме дрожат все окна и подпрыгивает мебель. Вертолеты все чаще и чаще пролетают так низко над домом, что иногда кажется заденут крышу. С каждым вертолетом мы обреченно ждем конца.
В конце концов идем к родственникам в аул, там есть подвал. Аул находится через дорогу. Бежим, пригнувшись. Папа размахивает белым флагом. Слышны звуки выстрелов. Добравшись до родных, узнаем, что убит какой-то парень, вместе с нами переходивший дорогу.
Подвал… такое ощущение, что здесь находится громадное раненое существо, распластанное по всему помещению, издающее тихие звуки, стоны, шепоты. Приглядываюсь. Несколько минут, и начинаю различать отдельные силуэты. Люди лежат и сидят так близко, что вначале мы стоим в растерянности, не зная, куда присесть. Подвигаются. Теперь у нас тоже есть свой кусочек пространства. Многие тихо молятся, молодая женщина с ребенком, отвернувшись к стенке, беззвучно глотает слезы, слышны горестные вздохи стариков: «Йа Аллах!». Дети шепотом перебрасываются загадками.
На второй день гнетущего ожидания не выдерживаю, выхожу на лестницу… Ступеньки: здесь так тихо, уютно и просто можно подумать о чем-то другом, кроме войны. Придумываю сказку. Главный персонаж – императорский пингвин. Про него я сказок еще не читала. Записываю половину. Читаю маме. Ей нравится. Пытаюсь дописать, однако вечером приходит весть, что город бомбят, и я теряю к ней интерес. Недописанная сказка… непрожитое детство…. Не помню из нее ничего, кроме императорского пингвина.
Бжик…
Урок русского языка. Разбираем предложение с Лидией Антоновной.
Взрыв… звон разбитых стекол… блестящие осколки на наших партах, коленях, на полу. Мы еще не поняли, мы оглядываемся вокруг. Еще взрыв, где-то совсем близко… Нарастающий гул самолетов над крышей школы. Странно, но у меня нет никакой реакции. Даже страха. Только минуту спустя замечаю, что девочки тихо глотают слезы, а мальчики нервно смеются.
«Господи, да у меня же братья в школе! Нужно срочно отвести их домой!» Вскакиваю из-за парты, перебиваю успокаивающую класс учительницу:
– Лидия Антоновна… братья… мне нужно идти…
Но выйти не так-то просто. Дверь поддается с большим трудом. Протискиваюсь в гущу толпы из ревущих детей в коридор.
«Где же? Где же их классы?» Вижу, как учителя выводят детей на улицу. Они напуганы, очень напуганы… но мне некогда… «Где же их классы?» Дверь одного заперта. Только сейчас соображаю, что у них уроки во вторую смену и их нет в школе. Спешу домой. Школьный двор… чьи-то родители с застывшими от ужаса лицами бегут к школе, пытаются одновременно втиснуться в узкий дверной проем.
Узнаю их сразу… стоят при входе в школьный двор, задрав головы и восхищенно глядя в небо.
– Что вы тут делаете?!
– Мы шли в школу… Смотри, какой красивый самолет!
– Какой самолет?! Нашли чем любоваться! Вообще с ума сошли! Марш домой!!!
Бжик…
А это мама. Со стороны бани был взрыв, и она бежит по улице в толпе других женщин, схватившись за сердце одной рукой, а другой толкая впереди себя тачку с дребезжащими пустыми флягами. Платок на голове сполз на одну сторону… испуганно-изумленное лицо…
– Мама, мам!.. – подбегаю к ней, пытаюсь забрать тачку. Она остановилась у соседских ворот, не отдает, пытается отдышаться. Наш сосед смеется, приговаривая:
– Хейт! А Эниса-то молодец! Не бросила, как многие, свою тару.
Мама смеется. Мы заходим в дом. Она садится в кресло.
– Мам…
– Что?… Я… А ведь и правда не бросила, – смеется, а потом внезапно обмякает, хватается за голову и плачет, плачет…приглушенно, горько…
– Мам… прошу… не надо…
Бжик…
А сколько интересно было нас в этом подвале на Минутке? Ну не менее тридцати человек. Это определенно. Да. Там действительно было очень тесно, грязно и сыро. А этот гнилой воздух? Иногда кажется, что он еще не выветрился из моих легких.
В минуты затишья выходим подышать на полчаса свежим воздухом. В очередной раз не хочу спускаться. Брат тянет за руку вниз в этот заплесневелый мрак.
– Не хочу… не хочу!
– Не глупи, ты можешь умереть!
– Лучше на свежем воздухе, чем там…
Бжик…
Мечемся в поисках брата. Обыскали дом, осмотрели двор и улицу. Кто-то говорит, что видел группу детей, направляющуюся к центру города. Там минут двадцать назад был подорван автомобиль. Бегу к центру. Да, это – он! Нагоняю, хватаю за руку.
– Стой, ты куда?
– Хочу посмотреть на машину… туда все дети идут, – пытается вырваться.
– Мама сказала, чтоб ты шел домой.
– Не хочу!
– Она будет сильно тебя ругать!
Вырывает руку, насупленный и обиженный идет обратно. Проходим мимо квартирного дома. Нас внезапно обдает потоком плотного воздуха и слегка подбрасывает вверх. Чуть не падаю, ускоряю шаг, с удивлением вижу, что пространство вокруг наполняется летящими кусками металла, пластмассы и стекла. Оглядываюсь… искореженный остов автомобиля… всего минуту назад он был целый…Люди бегут от центра в нашу сторону. Такое ощущение, что смотрю замедленные кадры какого-то фильма. Фильма без хеппи-энд… вообще без «энд».
Бжик…
А это мы с папой на рынке. Вспомнили, что у моей двоюродной сестры день рождения. Рынок – одно название. Несколько лотков с продуктами и бытовыми товарами. Покупаем коробку конфет. Идем домой. За несколько шагов до наших ворот нас останавливает строгий окрик.
– Стой! Стой, кому говорят!
Какой-то грузный солдат с красным мясистым лицом подходит, обращается к отцу:
– Почему Вы в комендантский час на улице?
– Разве комендантский час наступил?
– Да. Только что. Откуда идете? Где живете? – внимательно разглядывает меня.
Мне не по себе. Напугана. Пытаюсь спрятаться от его взгляда за спиной отца.
– Мы живет в этом доме. Ходили на рынок купить подарок моей племяннице. У нее сегодня день рождения.
– На рынок?
– Да.
– Племяннице значит?
– Да.
– А это значит она и есть? – снова внимательно смотрит и будто что-то прикидывает в уме.
– Нет, дочь.
– Ясно. А документы?
– В доме. Может, пройдем?
– Нет, – смеется. – Больше не нарушайте комендантский час.
Мы дома. Меня еще час знобит от мысли, что нас могли задержать.
Бжик…
Воды нет уже много месяцев. Топим снег. Иногда воду привозят в огромных баках, и тогда возникает толчея и давка. Женщины, мужчины и дети с флягами, ведрами, большими кастрюлями и даже стеклянными баллонами создают огромную очередь. Часто воды на всех не хватает. Из-за этого многие стремятся нарушить очередь. Ссоры, ругань, а иногда дело доходит и до драк. Слава Богу, нам удается избегать этих ситуаций. Пресную воду нужно экономить для питья и приготовления пищи, для остальных дел используется серная вода. В конце нашей улицы находится серная баня. Правда, здесь очереди еще длинней. Порой приходится ждать в очереди с утра до вечера.
Иду за серной водой с двумя флягами на тачке. Холодно… На мне мамино пальто… Пальто большое, а я маленькая. Я выгляжу в нем нелепо и из-за этого мне неловко. Ничего не поделаешь – из своего выросла. Где-то с окраин вверх клубящимися потоками уходит черный дым… Мужчина в военной форме перед воротами нашего дома зябко поеживается и весело обращается ко мне:
– Сестренка, подари мне свое пальто… А?
Останавливаюсь в растерянности. В голове: «Отдать? А что мама скажет? Это ж ее единственное пальто»
– Да шучу я! Шучу! – смеется, уходит, забросив за спину автомат.
Возвращаюсь домой под вечер. Вода закончилась, не успела набрать. Я очень замерзла, устала… так устала… А еще этот военный… А может, не шутил? Может, действительно, замерз? О Боже, как мне плохо! Когда же это закончится? Может, попросить? Может, если сильно-сильно попросить, что-нибудь изменится?
Хожу по комнате и бубню под нос: Боже, прошу, сделай так, чтоб не было войны… Боже, прошу сделай так, чтоб не было войны!… Боже, ну пожалуйста, ну пожалуйста, сделай так, чтоб не было войны!!!
А что, если не поможет, не поможет и тогда… это никогда не прекратится…
Спазм и слезы душат меня. Мне нужно выплакаться, просто необходимо. Даю волю слезам. Заходит отец:
– Что случилось?
– Ничего. Я просто очень устала.
Он кидает на меня взгляд. Всего один взгляд – жестко, хлестко. Читаю в нем – слабачка. Молча уходит. Уж лучше бы словом, чем взглядом. Но… он прав. Да. Прав. Многим было гораздо хуже – смерть близких, увечья, пытки… а раньше? Разве бабушка не пережила Отечественную войну и депортацию? Они были сильные. А я плачу. Даю себе установку – больше не плакать.
Кап-кап…
Кап-кап…
Что-то установка дала сбой. Благо дело – папа не видит. Или это кран проснулся? Неудивительно – светает.
Почему я не помню, как мы это переживали? Даже сейчас у меня ощущение, что там была не я. И эта девочка и подросток – все это не я. Теперь я понимаю, что всю войну нас не покидало чувство нереальности происходящего. Может, это была такая защитная реакция, чтобы не сойти с ума, не перестать бороться. Единственное, что я помню – это напряжение, ежеминутное, ежесекундное ожидание боли, смерти, конца и при этом странное равнодушие. Наверно, нас, вчерашних, можно сравнить с человеком, которому вынесли смертный приговор, но не указали сроки. Каждый день был смесью надежды и страха, что может быть сегодня – это последний день. Каждая ночь была прибежищем отторжения и апатии, когда уставший за день мозг отказывался бояться и надеяться и последняя мысль перед погружением в сон была: «А будь, что будет!» В те ночи тишина перестала быть признаком покоя. Это был зловещий предвестник перемен. А теперь… теперь нам нужно учиться опять ей доверять.
Мгла в моей комнате почти рассеялась. И с первым лучом солнца, коснувшимся моего плеча, приходит мысль: «А может, все это записать?» Хотя зачем? Кому это нужно? Кто не читал про войну? Кто не знает, что война – это плохо, больно? И как объяснить другим, что война заканчивается не тогда, когда исчезает опасность, боль, потери, а когда человек перестает чувствовать опасность и боль от потерь? Нет. Война теперь не вокруг меня. Она во мне, кричит, надрывается и требует, чтоб другие о ней услышали. И я пишу о ней… да! я пишу о ней… не столько для других, сколько для себя. Чтоб излить ее из души на бумагу, чтоб замуровать ее в этих буквах, строчках, знаках, выгнать ее из сердца, изжить ее, уничтожить, победить! И тогда… тогда, быть может, наступит день, когда я снова полюблю… тихие ночи…

Вайнах, №3, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх